Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов




Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи | Материалы

Учебно-методический комплекс

О синергетическом подходе к построению современной онтологии

Хотя вопрос о том, что есть бытие, исходен в философском мышлении, исходен и теоретически, и исторически – его постановка логически влекла за собой вопрос об отношении бытия и его иного — небытия, и в древней Греции, и в Китае, и в Индии; все же в последующей истории философии в центре внимания оказывалась именно проблема бытия, абстрагированного от небытия – ибо как можно рассуждать о том, что вообще не существует? – и онтология определялась однозначно как «философия бытия», либо, как это свойственно многим представителям постмодернизма, онтологические пролблемы объявляются «псевдопроблемами», онтология отождествляется с натурфилософией и признается архаическим учением, либо, наконец, она ее необходимость современному философскому дискурсу признается при условии замены в ее проблемном поле «бытия» на «небытие», или на «ничто», или на «хаос», или на «возможность», и соответственно замены онтологии «нигитологией», «хаосологией», «потенциологией»…

Еще до возникновения всех этих теоретических «новаций» М.Хайдеггер имел основания заключить: «Когда соответственно говорят: “бытие” есть наиболее общее понятие, то это не может значить, что оно самое ясное и не требует никакого дальнейшего разбора. Понятие бытия скорее самое темное»; поскольку же «названный вопрос пришел сегодня в забвение», первый параграф своей книги «Бытие и время» философ и посвятил «необходимости отчетливого возобновления вопроса о бытии»[1].

При том, что другой корифей философской мысли ХХ в. Х.Ортега-и-Гассет в цикле лекций 1929 г. «Что такое философия?» назвал книгу М.Хайдеггера «гениальной»[2], а его самого «одним из самых великих философов, которые существовали на свете»[3] (3), он все же выражал свое несогласие с исходными положениями его онтологии и утверждал, что «следует решать заново с самого начала традиционную проблему Бытия», делая это «феноменологическим методом, поскольку и лишь поскольку этот метод означает синтетическое, или интуитивное, мышление, а не чисто абстрактно-концептуальное», однако «придав ему свойства систематического мышления, которыми, он, как известно, не обладает»[4]. «Непостижимо, – иронизировал Х.Ортега, — что в книге, озаглавленной “Бытие и время”, которая претендует на то, чтобы ”сокрушить историю Философии”, … нет ни малейшей ясности относительно того, что означает “Бытие”, напротив, нам все время мешает этот термин, повторяющийся, подобно бесчисленным переливам флейты: Seinssinn – “смысл Бытия”, Seinweise – “способ Бытия”, Sein des Seienden – “Бытие сущего”»; «Хайдеггер не ставит изначально вопрос о Бытии, а в очередной раз пытается создать классификацию типов Сущего и прибавляет к ним, используя простоту немецкого языка, новый, под названием Dasein, эквивалент латинского Existenz»[5]. Впрочем, отвергая концепцию своего экзистенциалистского единоверца, Х.Ортега ни в этом трактате, ни в последующих сочинениях, не развернул собственное понимание онтологии.


[1] Хайдеггер М. Бытие и время. – М., 1997. С.2-3.

[2] См.: Ортега-и-Гассет Х. Что такое философия? – М., 1991. С.171.

[3] Там же.

[4] См.: Ортега-и-Гассет Х. Что такое философия? – М., 1991. С. 296.

[5] Там же, с.298-299.

 

Другим оппонентом М.Хайдеггера стал его соотечественник Н. Гартман, критиковавший его трактовку бытия за субъективирующее сведение содержания данного понятия к «здесь-бытию» – пресловутому Dasein, а одновременно и аналогичные по смыслу “теорию предметности” А. Мейнонга и «метафизические первоначала” М.Шелера, поскольку ни у кого из них «не нашел разработки подлинной онтологии», т.е. такой, которая была бы основана на признании «безразличия существующего к любому способу его познания и того или иного обращения с ним субъекта»[1]. Особого внимания заслуживает в данной связи тот факт, что сведение онтологии к учению о бытии и полное исключение из ее категориального пространства небытия оказалось свойственным не только материалистам и позитивистам, но и самому Н.Гартману, который, ссылаясь на Аристотеля, исходил даже «не из “бытия”, а из “существующего”», при этом «остранняя» стершееся значение данного понятия его удвоением: «существующее как существующее», иначе говоря, «существующее как таковое», ибо «бытие» и «существующее» различаются так же, «как истина и истинное, действительность и действительное, реальность и реальное»[2]; (в оригинале различие первой пары категорий звучит столь же выразительно, как и всех других, потому что в немецком языке у слов “бытие” и “существующее” тот же корень, и эта пара понятий имеет, соответственно, такой вид: “Sein – Seiendes”; однако заменить здесь в русском переводе «бытие» «сущим» нельзя – в нашем категориальном аппарате модальность этих понятий различна). Весьма серьезные разногласия были и у М.Хайдеггера с его учителем Э.Гуссерлем[3].


[1] Hartmann N. Zur Grundlegung der Ontologie. Vierte Aufl. B., 1965, S.V11.

[2] Hartmann N., op. cit., S. 37-38.

[3] См.: Молчанов В.И. Онтология и обоснование феноменологии у Гуссерля и Хайдеггера. // Проблемы онтологии в современной буржуазной философии. – Рига, 1988.

 

Достаточно, думаю, приведенных примеров, чтобы показать и зависимость онтологических представлений философа от его исходных мировоззренческих позиций, и сложность самого этого теоретического фундамента философии, с построением коего не могли справиться крупнейшие умы прошедшего столетия. Однако и в дальнейшем данная ситуация не прояснилась – показателен изданный во Франкфурте в 1963 г. К.Х. Хааге сборник «Учение о бытии в современной философии» с предисловием М. Хоркхеймера, в котором представлены статьи и фрагменты из монографий самого составителя, Ж.-П. Сартра, М. Хайдеггера, К. Ясперса, Н. Гартмана, К. Нинка, П. Тиллиха, К.Барта, А.Н. Уайтхеда, Дж. Дьюи и даже русских философов-марксистов М.Я. Заозерова и П.В. Копнина; как видим, спектр онтологических позиций был тут если и не исчерпывающим для того времени, то достаточно широким и представительным; знакомство с ним позволяет заключить, что именно в онтологии находятся корни противостояния основных философских концепций ХХ в.[1] Вместе с тем, для истории отечественной философии показательно, что содержание обеих статей наших философов («Явление и сущность» и «Абстрактное и конкретное») было не онтологическим, а гносеологическим – ортодоксальный советский «марксизм-ленинизм» отождествлял философию с теорией познания, интерпретированной как «ленинская теория отражения», и не признавал онтологию, независимо от ее трактовки. Противостояла этому в дореволюционной русской философии лишь религиозно-идеалисти­ческая концепция представителей Соловьевской школы, которые, что было совершенно закономерно, сводили онтологию, вместе с философией, к теологии; этот взгляд провозглашал со свойственной ему категоричностью и пафосом Н.А. Бердяев: «Религия есть жизненная основа философии, религия питает философию реальным бытием»[2]; С.Л. Франк дал своему обобщающему философскому труду «Непостижимое» откровенный подзаголовок: «Онтологическое введение в философию религии», а в последнем своем труде заключал: «весь процесс мирового бытия есть лишь один из аспектов бытия и существа Бога»[3]. Наконец, Л.П.Карсавин по-просту призвал вернуться к позиции средневековой теологии, провозгласив без обиняков: «философия должна быть служанкой богословия»[4].

Стоило прекратиться идеологическому прессингу в отечественной философии, и публикации ряда журнальных статей и монографий показали: разнородность онтологических представлений у нас не меньшая, чем на Западе – это продемонстрировала острая дискуссия, развернувшаяся в последнее десятилетие на страницах «Вопросов философии» (в статьях А.Н.Чанышева, В.А.Кутырева, Л.А.Когана, Н.М.Солодухо, автора этих строк), в которой дебатировался ключевой вопрос онтологии: соотношение бытия и небытия. Противоположные позиции высказывлись и в ряде изданных в последние годы монографий: в одной из них под «бытием» понимается «вечно существующая материя», или «субстанция»[5], другая, напротив, трактует онтологию как «Философию небытия»[6], в третьей излагается «онтология мистической реальности» (со ссылками, разумеется, на Е. Блаватскую, А. Бейли, Н. Рериха, Р. Штейнера)[7]. В результате по сей день остаются неясными следующие основополагающие для онтологии, и философского умозрения в целом, вопросы:


[1] Губин В.Д. Проблемы бытия в современной европейской философии. – М., 1998.

[2] Бердяев Н.А. Философия свободы. – М., 1990. С.8.

[3] Франк С.Л. Реальность и человек. – СПб., 1997. С. 400.

[4] Цит. по: Зеньковский В.В. Ук. соч., Т.П, Ч.2. С. 149.

[5] Кармин А.С., Бернацкий Г.Г.. Философия. – СПб., 2001, раздел «Онтология». С. 460.

[6] Солодухо Н.М. Философия небытия. – Казань, 2002.

[7] Волкова А.Н. Феноменология мистического опыта. – СПб., 2002. С. 82 – 84

 

— следует ли считать «бытие» исходной категорией онтологии, или понятие это производно – то ли от «сущего», то ли от «существования», то ли от «Бога», то ли от «небытия»? правомерно ли рассматривать бытие само по себе (по А.П. Огурцову), или же необходимо его включение в «категориальную связку» с ничто (по Ж.-П. Сартру), либо с временем (по М. Хайдеггеру), либо с ценностями (по Г. Риккерту), либо с существованием (по В.В. Розанову), либо с сознанием (по С.Л.Рубинштейну)? Или необходимо вообще выйти за пределы подобных теоретических диад и признать оптимальной Гегелеву категориальную триаду «бытие – небытие – становление»? Или предлагаемые некоторыми современными философами другую триаду — «бытие — небытие — ничто», или даже тетраду «бытие — небытие — ничто — нечто»? Или следует согласиться с В.Д.Губиным, что знакомство с рядом современных онтологических концепций в зарубежной философии позволяет сконструировать понятийный квадрат «бытие – мир — вещь — язык бытия»? Или с заключением Л.А. Микешиной и М.Ю. Опенковым, что современное мышление логически «подводит нас к проблеме виртуальной реальности»? Или, наконец, признать справедливость парадоксального суждения В. Руднева в его «Энциклопедическом словаре культуры ХХ века»: «Таким образом, любая реальность является виртуальной»?

Позиция автора настоящей статьи была изложена в ходе упомянутой дискуссии в статье, названной «Метаморфозы бытия и небытия»[1], и развернута в находящейся в печати монографии под тем же названием. Исходит же она из неприятия ставшего едва ли не господствующим в наши дни представления, что теоретическая разноголосица отвечает плюралистическому духу современной философии, признающей право каждого мыслителя (хотя его трудно бывает отличить от имитирующего мыслительную деятельность графомана) говорить что угодно о чем угодно, и почитаемого архаическим взгляда на философию как на связанный с научным мышлением способ осмысления мира и места человека в мире; а в этом случае возникает возможность преодолеть интеллектуальный хаос благодаря опоре философского дискурса на достигнутый теоретической мыслью в ХХ в. уровень познания бытия. Ибо мысль эта не сводится к постмодернистскому культу субъективности, релятивности, абсолютной свободы самовыражения личности, вплоть до уравнивания науки и мифологии, теоретического анализа и художественной метафоризации, логического мышления и шизоидного – истинно современным является и строгое системное мышление, и синергетическое осмысление процессов развития в природе, обществе, культуре, человеческой жизни, и ширящиеся междисциплинарные связи разных областей научного знания, включающие философскую рефлексию как способ осознания методологических принципов такой самоорганизации познавательной деятельности.

* * *

Теоретикам-профессионалам известно, что «научные революции», связанные с изменением парадигмы познавательной деятельности, всегда вызывали потребность в методологической рефлексии. Именно это произошло в очередной раз в конце только что завершившего свой драматический путь ХХ столетия — приведу суждение выдающегося представителя научной мысли этого времени, одного из основоположников синергетики И.Пригожина: «Мы переживаем тот период научной революции, когда коренной переоценке подвергается место и самое существо научного подхода, — период, несколько напоминающий возникновение научного подхода в Древней Греции или его возрождение во времена Галилея»[2].


[1] Каган М.С. Метаморфозы бытия и небытия. // «Вопросы философии», 2001г., № 6.

[2] Пригожин И. От существующего к возникающему. Время и сложность в физических науках. – М., 1980. С.11.

 

Характерно и появление такого философского исследования новых проблем теории познания, как книга В.А.Лекторского об отношении неклассической эпистемологии к классической[1] и размышления ряда историков и философов о становлении новой парадигмы – постнеклассической. Приведу и объяснение одного из самых крупных современных ученых академика Н.Н.Моисеева, почему он, представитель наиболее конкретно-точной и одновременно абстрактно-отвлеченной науки — математики, принимает участие в разработке таких, философских по сути концепций, как теория систем, теория самоорганизации, синергетика (сам он предпочитал называть это «направление мысли» всеобщим эволюционизмом[2] – потому, писал он, что назрела систорическая необходимость современной науки изменить свою методологическую ориентацию. Представляется знаменательным и то, что автор вышедшего уже в начале нашего века учебного пособия «Философия науки: традиции и новации» Т.Г.Лешкевич, подчеркнула: проблемы синергетики являются «весьма актуальными в современных научных дискуссиях и исследованиях последних десятилетий», что их осмысление находится сейчас «в центре внимания философии науки» и что именно на ее миропонимании основывается эвристика «как универсальная установка, санкционирующая поиск и решение проблем в условиях неопределенности»[3]. В этой связи уместно вспомнить, что вышедший в 1995 г. в Санкт-Петербурге первый выпуск Ежегодника «Гуманитарий» имел эпиграфом приобретшую парадигмальное значение библейскую формулу «…время разбрасывать камни и время собирать камни», и именно в таком ключе большинство авторов опубликованных в нем статей, в их числе и автор этих строк, рассматривали методологические проблемы современной науки.

Закономерно, что в наше время, как и на предыдущих этапах истории познания человеком мира «научные революции» начинались в сфере естествознания и затем осмыслялись философски как общая для всей познавательной деятельности человека гносеологическая – или эпистемологическая, как предпочитают называть ее на Западе – методологическая программа, причем задачу эту решали сами теоретически мыслящие ученые, не дожидавшиеся более замедленной реакции профессиональных философов на открытия наук; во всяком случае, осмысление методологических принципов познания мира, в отличие от разработки методов познания своего предмета каждой частной наукой, выводит методолога за пределы конкретной области знания и становится философской по своему теоретическому масштабу проблемой. Примечательно в этой связи суждение одного из крупнейших ученых прошлого века А.А.Любищева: «Широко распространенным недостатком многих специалистов-биологов является неосознание тех философских и методологических постулатов, которые лежат в основе их теоретических представлений»[4]. Суждение это, несомненно, справедливо не только для биологической науки.


[1] Лекторский В.А. Эпистемология классическая и неклассическая. – М., 2001.

[2] Моисеев Н.Н. Универсум. Информация. Общество. – М., 2001. С. 11 — 13.

[3] Лешкевич Т.Г. Философия науки: традиции и новации. – М., 2001. С. 352 – 353.

[4] Любищев А.А. Наука и религия. – СПб., 2000. С. 216.

 

В 1955 г. в США вышла в свет получившая затем широкую известность монография Дж. Стюарда «Теория культурных изменений» с характерным подзаголовком: «Методология многолинейной эволюции»[1]. Особенно примечательно, что за два десятилетия до рождения синергетики, и в сфере культурологии, а не физики, ученый сформулировал одну из основных синергетических идей – принцип нелинейного развития сложных систем, трактуя его и как объективную закономерность эволюции культуры, и как методологическую парадигму ее изучения.

В 1960 г. Ж.-П.Сартр предпослал «Критике диалектического разума» специальный трактат «Вопросы метода». В полном соответствии с духом времени, со своим увлечением упрощенно понимавшимся марксизмом и резко критическим отношением к экзистенциализму («это паразитическая система, существующая на границе знания»[2], французский философ утверждал здесь: «Метод – это социальное и политическое оружие»[3]. В том же году в Германии вышла монография Х.-Г. Гадамера «Истина и метод», само название которой говорило о значении проблема метода для разрешения давнего спора о различиях методологий гуманитарного знания и естественно-научного, начатого в конце Х1Х в. Г. Гельмгольцем, В. Дильтеем, В.Виндельбандтом и Г.Риккертом[4]; не вдаваясь сейчас в обсуждение существа этой длившейся почти сто лет дискуссии, отмечу лишь осознание ее участниками зависимости метода познания от особенностей предмета познания и понимание роли философии в выявлении данной зависимости. Однако общепризнанный авторитет Гадамера не обеспечил общего признания его позиции, как, впрочем, и понимания общих для всех наук методологических установок…

Характерное свидетельство острой разноречивости понимания оптимального для современной познавательной деятельности метода – изданное в Лондоне в 1975 г. полемическое сочинение П.Фейерабенда «Против метода. Очерк анархистской теории познания»; свой замысел автор разъяснил в предисловии: «Данное сочинение представляет собой первую часть книги о рационализме, которую мы хотели написать с Имре Лакатосом. Я должен был нападать на рационалистскую позицию, а Имре – отстаивать и защищать ее, парируя мои аргументы. Мы полагали, что обе эти части дадут представление о нашем долгом споре по этим вопросам – споре, который начался в 1964 г., продолжался в письмах, лекциях, телефонных разговорах, статьях почти до самых последних дней жизни Имре и превратился в неотъемлемую часть моей повседневной работы»[5]. Суть этого спора – противопоставление традиционному для рационалистического науковедения пониманию научного метода как способа получения объективной истины «анархистской» или «дадаистской» концепций[6], которая будто бы устаревшему представлению о «поиске истины» противопоставляет новейший взгляд на науку как на творимый свободной личностью «новый миф». Вместе с тем, философ выражал свое глубокое уважение к противоположным взглядам И.Лакатоса и заметил, что в «теории систем возникает новая, сильная, позитивная философия»[7]. По суждению А.И.Уемова, появление системного подхода следует расценить как «крупнейшее событие всей методологии науки ХХ века. Его можно сравнить с такими феноменами, как возникновение индуктивной методологии, связанной с именами Ф.Бэкона и Милля, и появлением науки логики в Древнем мире»[8].


[1] Steward J.H. Theory of Culture Change. The Methodology of Multilinear Evolution. – Urbana, 1955.

[2] Цит. по: Сартр Ж.П. Проблемы метода. – М., 1994. С. 9.

[3] Там же. С. 5.

[4] См.: Гадамер Х.-Г. Истина и метод: основы философской герменевтики. – М., 1988. С. 44.

[5] Фейерабенд П. Против методологического принуждения. Очерк анархистской теории познания. – Благовещенск, 1986. С. 4. (переводчик счел целесообразным видоизменить название книги, вставив слово «принуждения»).

[6] Там же. С. 24 — 25.

[7] Там же. С. 18 — 19.

[8] Уемов А.И. Системные аспекты философского знания. Одесса, 2000. С. 43.

 

К этому следовало бы лишь добавить, что в том ХХ в., через несколько десятилетий после выхода на авансцену науки и философии теории систем заявила о себе логически связанная с ней синергетика – наука об «общих принципах, управляющих возникновением самоорганизующихся структур и (или) функций»[1]; в другой работе Г.Хакен подчеркивал, что она «в самых разных областях выявляет сходные закономерности развития» и что это относится в полной мере «и к языку, и к искусству, и к культуре или мышлению вообще», хотя и признавал, что в духовной сфере нельзя заранее рассчитать новые способы структурной упорядоченности систем[2]. О всеобщности принципов синергетики он говорил и в беседе с Е.Н.Князевой в 1998 г.: «Хотя синергетика возникла в рамках естественных наук, мне всегда представлялось, что ее важнейшие возможные приложения будут касаться специфических человеческих и социальных процессов»[3]. Синергетический подход, «и особенно теорию структурной устойчивости, интересно применить к проблемам социальной и культурной эволюции», утверждали И. Пригожин и Г. Николис[4]; как конкретно это можно сделать, тут, разумеется, не разъяснялось – это дело гуманитариев, а не физиков.

Мы сталкиваемся здесь с новой модификацией старой проблемы, обсуждаемой более ста лет, особенно широко и активно во второй половине ХХ столетия; характерен в этом отношении прошедший в 1952 г. в США симпозиум на тему «Формирование понятия и теории в общественных науках», итоги работы которого видный американский социолог А.Шюц обобщил в статье под тем же названием[5]; он описал «спор, более чем на полвека разделивший не только логиков и методологов, но также и обществоведов, на две научные школы», предлагавшие противоположные решения проблемы взаимоотношения естественных и общественных наук: одно состояло в том, что «методы естественных наук, которые повсюду привели к таким великолепным результатам, являются единственно научными методами, и они поэтому полностью должны быть применены в исследовании человеческих проблем… Другая научная школа полагает, что существует фундаментальное различие в структуре социального мира и мира природы. Этот взгляд привел к другой крайности, а именно к выводу, что методы общественных наук toto coelo (т.е. абсолютно. М.К.) отличны от методов естественных наук» (позиция, восходившая к идеям В.Дильтея, В.Виндельбандта и Г. Риккерта)[6]. По заключению автора данной статьи, подробно аргументировавшего этот вывод, обе методологические установки «при более тщательном рассмотрении оказываются несостоятельными». Не вступая в обсуждение его аргументов, отмечу лишь методологическую остроту самой проблемы и новые возможности, открывшиеся для ее решения после рождения синергетики. Возможности эти, к сожалению, использованы еще в малой степени.


[1] Хакен Г., Синергетика: Иерархии неустойчивостей в самоорганизующихся системах и устройствах. – М., 1985. С. 16.

[2] Haken G. Erfolgsgeheimnisse der Natur: Synergetik, die Lehre von Zusammenwirken. – Stuttg., 1981. S. 247.

[3] См.: Князева Е.Н., Курдюмов С.П. Основания синергетики. – СПб., 2002. С. 361.

[4] Николис Г., Пригожин И. Самоорганизация в неравновесных системах. От диссипативных структур к упорядоченности через флуктуации. – М., 1979. С. 488.

[5] Ее перевод включен в сб.: Американская социологическая мысль: Р.Мертон, Дж.Мид. Т.Парсонс, А.Шюц. – М., 1994.

[6] Там же. С. 481 – 482

 

Приходится, однако, признать, что, как показывают и содержательные, но весьма методологически разнородные, сборники статей по проблемам синергетики[1], и многочисленные монографические исследования, до сих пор не сложилось единого понимания её проблемного поля, концептуального содержания и даже названия – не все её представители принимают предложенный Г.Хакеном термин – «синергетика»; по-разному трактуются и её корни: одни философы находят их в пантеизме (Л.А. Микешина), другие в богословском учении о «синергии», благо греческий корень тот же (А.В. Волошинов), третьи — в различных древневосточных философско-мифологических учениях, а четвертые — в научной мысли ХХ столетия и её методологическом осмыслении теорией систем и методологией системных исследований. Эта разноголосица не должна помешать заключению: более четверти века истории данной научной дисциплины показали, что, с одной стороны, она выявила некоторые общие законы организации, функционирования и развития сложных систем, независимо от того, каков их субстрат – физический, биологический, социальный, психологический, художественный, а с другой стороны, потребовала выяснить, чем действие этих законов в антропо-социо-культурных системах отличается от их действия в материальных системах природы, поскольку первые на один-два-три порядка сложнее последних. И дело тут не в «сложности» как таковой, и не в изменении ее степени, а в рождении нового качества, возникающего не путем пресловутого «закона перехода количества в качество», который действует лишь в пределах развития природных, наиболее простых типов систем – речь идет о таком «скачке», говоря термином традиционной диалектики, или «революции», говоря термином социальной философии и культурологии, или «взрыва», по терминологии Ю.М.Лотмана, который приводит к коренной реорганизации системы и порождении нового «порядка» в процессе разрушения старого. Приходится поэтому возразить авторитетному представителю «науки о сложном» К.Майнцеру, который, признавая человеческое общество и культуру более сложными системами, чем системы биологические, и тем более физические и химические, в силу сознательного и целенаправленного, «интенционального» поведения людей, присоединяется к трактовке этой проблемы одним из классиков позитивизма Г.Спенсером, считая эти различия чисто количественными, подобно отличиям «современного общества» от «аристотелева полиса или политической системы физиократов»[2]. Неудивительно, что он не испытывает потребности в понятии «сверхсложные системы», тогда как выявление качественных особенностей субстрата, функционирования и развития антропо-социо-культурных систем требует и терминологического обозначения их оличия от других классов систем. Ибо если природа по своей субстанциально гомогеннаматериальна (различия между физическим, химическим и биологическим уровнями ее бытия, важные в ряде других отношений, в данном случае несущественны, т.к. не выводят данные формы бытия за рамки сущностного их качества – материального субстрата), то сущность человека гетерогенна, поскольку он принадлежит и природе, и обществу, и культуре, противоречиво соединяя материальное свое бытие с духовным, природное с внеприродным, сверхприродным и, в известном смысле, антиприродным. Категорически не могу поэтому согласиться с В.Н.Сагатовским, который, ради преодоления, как ему казалось, былого узкого материализма, счел возможным признать и свободу, и субъектность, и духовность (!) общими свойствами природы, а не специфическими атрибутами человека[3]. И он отнюдь не одинок в таком направлении мысли, будто бы реанимация наивного пантеизма способна в ХХ1 в. разрешить противоречия между материализмом и идеализмом – в современной отечественной философии это стало своеобразным поветрием… Можно еще понять, что в ХУП в. физик В.Гильберт готов был разделить концепцию мироздания Гермеса, Зороастра и Орфея, признававших «универсальность души», т.е. «считавших весь мир одушевленным, и все небесные тела, все звезды и нашу чудесную Землю тоже…»[4], но трудно понять это в мировоззрении ученого в ХХ1 в.


[1] Синергетика и методы науки. СПб, 1998; Синергетика и социальное управление. – М., 1998; Синергетика и психология: Тексты. Вып. 1 – 2. – М., 1997–2000; Синергетика, философия, культура. – М., 2001; Синергетическая парадигма. Многообразие поисков и подходов. – М., 2000; Синергетическая парадигма. Нелинейное мышление в науке и искусстве. – М., 2002 и др.

[2] Mainzer K. Thinking in Complexity: The Complex Dinamics of Matter, Mind, and Mankind. B.- Heidelberg – N.-Y., 1994. Р. 266-269; о таком понимании уровней сложности свидетельствуют и схемы на с. 280 – 281.

[3] Сагатовскиий В.Н. Философия развивающейся гармонии (философские основы мировоззрения). Авторский курс. Часть 2. Онтология (Мир и Человек: укоренен ли Человек во Вселенной?). – СПб., 1999. С. 40, 44, 82 и др.

[4] Цит. по: Джан Р.Г. и Данн Б.Дж. Границы реальности: Роль сознания в физическом мире. – М., 1995. С. 25.

 

Разумеется, общие закономерности, выявленные в ходе изучения природных систем, не могут не быть свойственны и системам антропо-социо-культурным – ведь сложное включает в себя простое, сверх-сложное — сложное и т.д., но строение, функционирование и развитие более сложных систем не сводится к аналогичным свойствам систем более простых. Ибо сложноорганизованная система является не суммой составляющих ее элементов, не их совокупностью, а их системной связью, что и придает ей органическую целостность, целое же – на чем была основана концепция холизма – «больше, чем сумма его частей». Поэтому различная степень сложности систем определяется не только и не столько количеством их подсистем, элементов и частей, но характером их взаимосвязи, тем контекстом целого, в котором каждая его часть занимает особое место и взаимодействует особым образом с другими его частями. Это становится предельно очевидным при сопоставлении таких систем, как животное и человек: одни и те же, казалось бы, анатомические, физиологические и психологические элементы (способы передвижения, питания, размножения, работа мозга, звуковые средства коммуникации) в действительности качественно различаются, ибо у животных они расположены на одном – биологическом – уровне, а у человека биология «снимается» культурным и социальным уровнями его целостного бытия; тем самым, подобная многоуровневая система является уже не «сложной», а «сверхсложной», т.е. элементы которой взаимосвязаны не только «по горизонтали», но и «по вертикали» — природное с сверхприродным, биологическое с социо-культурным, физиологическое с психологическим и нравственным. Понятно, что простое распространение на данный класс систем законов, управляющих природными процессами, оказывается разочаровывающе-непродуктивным, неинформативным; это и приводит традиционно-мыслящих гуманитариев к решительному отказу от обращения к помощи природознания, и в былых его формах, и в современных, что неизбежно ведет к такому противопоставлению социокультурной формы бытия и биологической, духовного и материального, которое не позволяет увидеть их генетическую и функциональную связи и тем самым порождает идеологию современного религиозного «креационизма», пытающегося опровергнуть дарвинизм с помощью… Библии.

В полной мере разделяя точку зрения Е.Н.Князевой и С.П.Курдюмова, что синергетика – это не просто и не только новая научная дисциплина, но новый «стиль мышления», характеризующий «постнеклассическую науку», поскольку он является «некоторого рода синтезом позитивных элементов детерминистской и вероятностной картин мира»[1], автор настоящего исследования видит возможность доказательства данного тезиса только изучением процессов самоорганизации и закономерностей развития антропо-социо-культурных систем, качественных отличных от бытия природы. Когда Г.Хакен трактует синергетику как науку об «общих законах или принципах», управляющих процессами «сотрудничества, кооперации» элементов любых систем – «от молекул и жидкостей до человеческих индивидуумов и обществ»[2], он определяет лишь её исходные задачи, тогда как познание процессов самоорганизации наиболее сложных систем – «человеческих индивидуумов и обществ» предполагает изучение не того, как простое содержится в сложном, а того, как оно превращается в сложное – скажем, биологическое в специфически-человеческое, психическое в духовное, активно-созидательное в творческое, стадное в социальное, и т.д.

*   *

Исследование «сложности» стало в конце ХХ в. одной из основных онтологических, гносеологических и методологических проблем современного мышления; оно и неудивительно – в этом столетии развитие общественного бытия, культуры, научные открытия во всех областях знания показали, что мир, общество, человек неизмеримо сложнее, чем это представлялось прежде, и это скомпрометировало редукционистскую методологию познания, стремившуюся сводить сложное к простому, и заставило искать альтернативные способы познания для раскрытия «тайн» сложного. Уже в середине века теория систем и выраставшая из нее методология системных исследования исходили из того, что система есть, по лаконичному определению У.Уивера, «организованная сложность»[3], а спустя несколько десятилетий в США родилась теория сложности, иногда называемая «хаосологией», поскольку хаос является предельным проявлением сложности (характерны названия двух монографий американских физиков, вышедших одновременно в 1992 г.: «Сложность: жизнь на грани хаоса» Р.Левина и «Сложность: наука, рождающаяся на грани порядка и хаоса» М.Уолдропа[4]; впрочем, уже цитированный Дж.Хорган во втором издании своей книги отказался от введенного им понятия «хаососложность»); в нашей стране идеи теории систем и синергетики получили признание у прогрессивно мысливших философов, пропагандировавших их и развивавших на протяжении всей второй половины ХХ в., но у ряда физиков получила признание и «теория сложности» американских ученых, противопоставляющая себя синергетике. Все же не случайно системно-синергетическое мышление завоевало в Европе и в России гораздо более широкое признание и влияние на философию и социально-гуманитарно-культурологическую сферу научного знания, чем теории, абсолютизирующие сложность и хаос, ибо рационалистическая традиция классической философии, процессы преобразования социальной системы в России и опора в большей мере на биологию, чем на физику микромира, убеждают в том, что в реальном мире «хаос» диалектически взаимосвязан с «порядком» и «сложность» существует не сама по себе, а как сторона системы, т.е. как «организованная сложность».


[1] Князева Е.Н., Курдюмов С.П. Законы эволюции и самоорганизации сложных систем. – М., 1994. С. 12-13; см. также их только что цитированную новую работу «Основания синергетики».

[2] Хакен Г. Можем ли мы применять синергетику в науках о человеке? // Синергетика и психология. Тексты. Вып.2: Социальные процессы. – М., 2000. С. 12.

[3] Weaver W. Science and complexity. “American Scientist”, v.36, N 2, 1948.

[4] Levin R. Complexity: Life at the Edge of Haos. N.-Y., 1992; Waldrop M. Complexity: The Emerging Science at the Edge of Order and Chaos. – N.-Y.,1992.

 

Характерный пример: комментируя на страницах газеты «Известия» огромного значения научное открытие – расшифровку структуры генома человека – академик Е.Свердлов резюмировал, что пришло время «приступать к работе со сложными системами, должна начаться системная биология. И начинать лучше всего на самой простой из сложных систем – на клетке. Это абсолютно новый уровень мышления и задач».

Однако сложность сложности рознь: скажем сложность молекулы, сложность клетки, сложность организма, сложность человека как био-социо-культурной системы — это разные уровни и типы сложности; поэтому и перед биологией, и перед социальными, культурологическими, гуманитарными науками, а значит и перед общей теорией систем, синергетикой, наконец, философской онтологией, встает проблема классификации систем, способная подвести познание к конкретному представлению о специфическом характере сложности в разных системах (что является еще одним признаком различия сложности и хаоса, который не имеет степеней). Пока же само содержание понятия «сложность» остается совершенно неопределенным — существует «тридцать одно определение сложности», подсчитал Дж. Хорган[1].

Развивая сказанное мной на эту тему в ряде статей, в частности[2], я прихожу к выводу о необходимости онтологического различения четырех классов систем:

— простые системы, или механические; они свойственны неорганической природе и технике, от планетарных систем до сконструированных человеком машин, и действуют по раз и навсегда установленным алгоритму и ритму, сложившимся стихийно или запрограммированным инженером-конструктором; каждый компонент такой системы существует самостоятельно, а в технических конструкциях взаимосвязь составных частей не препятствует их замене при амортизации или совершенствовании;

— сложные системы, или органические; они присущи живой природе, от организма растения и животного до биоценоза, их существование подчиняется законам биологии, части которых, как органы организма, не имеют самостоятельного бытия и в которых, по мере усложнения организма – от растения к животному – происходит смена циклической повторности живого существования одноразовым бытием, движущимся от рождения особи к ее смерти;

— сверхсложные системы, или антропо-социо-куль­тур­ные, т.е. разнородные, гетерогенные, в отличие от гомогенных биологических и механических систем; в них скрещиваются сущностно-различные свойства природы, общества и воплощенной в культуре человеческой деятельности; тем самым их сложность качественно иная, чем в самых сложных — биологических — природных системах;

— супер-сверхсложные системы – бытие личности и воссоздаваемое в художественных образах её инобытие, уровень сложности которых порождается уникальностью каждой, а значит безграничным многообразием их модификаций, обусловливающим наличие у них ряда свойств и закономерностей развития, которых нет даже у сверхсложных систем (таково отличие бытия личности от бытия человека как носителя особенно-групповых – расовых, национальных, классовых – или обще-родовых качеств, что делает неправомерной характерную для гуманистических устремлений философии Х1Х-ХХ веков абсолютизацию либо одного, либо другого, либо третьего онтологического уровня). Это порождает особые трудности в изучении данных систем, ибо предметом познания психолога, психиатра и психоаналитика, педагога, литературного критика и искусствоведа, отчасти историка, оказывается не просто единичное, а уникальное, и не внешнее, предметное, поведенческое, событийное, являющееся предметом антропологии, социологии и культурологии, а обусловливающее эти формы бытия внутреннее, психическое, духовное; в результате эти формы познавательной деятельности выходят за пределы науки в ту сферу постижения реальности, в которой действуют принципы герменевтики, а не законы гносеологии, «понимание», а не «объяснение», говоря терминами неокантианцев, сопереживание, а не равнодушный анализ. Тут-то и возникают методологические проблемы, неизвестные ни естествознанию, ни самим социально-гуманитарно-культурологическим наукам, когда они изучают общие закономерности деятельности человека, общественной жизни, развития культуры.


[1] Хорган Дж. Конец науки: Взгляд на ограниченность знания на закате Века Науки. – СПб., 2001. С. 445-446 и 315.

[2] Синергетика и культурология. // Синергетика и методы науки. – СПб., 1998; Синергетическая парадигма – диалектика общего и особенного в методологии познания разных сфер бытия. // Синергетическая парадигма. Нелинейное мышление в науке и искусстве. – М., 2002; см. так же методологическую главу монографии: Каган М.С. Введение в изучение истории мировой культуры. – СПб., 2001.

 

Предлагаемая классификация систем не только системна сама, но открывает широкие возможности для синергетического осмысления онтологической теории. Во-первых, она обнаруживает в соотношении данных типов системы исторически развивавшийся процесс самоорганизации бытия, направленный от сравнительно простых ко все более и более сложным структурам: так человеческая личность, в бесконечной сложности и противоречивости ее духовного мира и нередко непредсказуемости ее поведения – скажем, личности Леонардо да Винчи, Шекспира, Сервантеса, Пушкина – и созданных ими образных моделей личности – Джоконды, Гамлета, Дон-Кихота, Татьяны Лариной — стали проявлением высшей в историческом саморазвертывании бытия степени его системной организованности. Во-вторых, историко-культурный процесс усложнения самоорганизации бытия оказался связанным с возраставшей от ступени к ступени ролью хаоса: системная организованность бытия начиналась на стадии неорганической формы существования материи со статики ее агрегатных состояний, затем выработала формы активного поведения живых существ, несравненно усложнившегося при переходе от роста растений, прикованных к одной точке земли, к способным передвигаться животным, нуждавшихся поэтому в неизвестном растениям нейродинамическом механизме самоуправления, а отсюда к бытию человека, не только мыслящего, созидающего и самосознательного существа, но и «приговоренного к свободе» (образное выражение Ж.-П. Сартра), что привело, в конечном счете, к столкновению индивидуальных свобод и перерастанию свободы в произвол, т.е. к преобладанию хаоса над порядком в сфере культуры и к поискам различными общественно-политическими системами наиболее эффективных способов обуздания хаоса и подчинения множества индивидуальных и групповых воль единому социальному порядку. В-третьих, синергетика дает основания рассчитывать на то, что в процессе глобализации и все более активного диалога региональных и национальных культур человечество, и в нем Россия, сумеют достичь некоего «баланса» этих противоположных структур, форм динамического равновесия порядка и хаоса. Наконец, осмысление синергетикой законов развития наиболее сложных типов систем предполагает выявление особенностей каждого ее типа, и не только внешних, формальных и количественных, но прежде всего содержательных, субстратных и функциональных, а значит в конечном счете – субстанциальных.

Отсюда следует, что современный, системно-синергети­ческий подход к реконструкции онтологии как основания философского мышления позволяет преодолеть ее сведение и к чисто логическому, и к теологическому, и к натурфилософскому истолкованию бытия, открывая возможность выявления различных субстанциальных основ четырех главных модификаций бытия – природы, общества, культуры и человека; теоретическая дедукция такого строения бытия излагалась мной неоднократно, наиболее полно в[1], три сферы – природа, общество и культура — перекрещиваются, а в их перекрестьи стоит объединяющий их человек.

Важнейшим следствием такой системной декомпозиции бытия является освобождение онтологии от примитивного понимания материалистического монизма, признающего материю единой для всех форм бытия субстанцией. Между тем, при трезвом восприятии сущего, становится очевидным, что сущность человека никак не сводится к его материальной телесности, хотя она является необходимым моментом его бытия; что в духовной и художественной сферах культуры материальные формы безусловно служебны по отношению к воплощаемому ими духу, и даже в предметном бытии так называемой «материальной культуры» их культурная сущность состоит не в самой материальности, а в соотношении материальной «плоти» вещи с породившими ее духовными силами (чем простейшее каменное рубило первобытного человека и отличалось от природного куска камня, из которого предмет этот был изготовлен); что точно так же субстанция общественных отношений (а именно так К.Маркс и вслед за ним все крупные социологи понимают общество – как «сумму тех связей и отношений, в которых индивиды находятся друг к другу»[2] ) не является ни материальной, ни духовной, но имеет собственный, специфический субстрат, находящийся в иной онтологической плоскости.


[1] См.: Каган М.С. Философия культуры. – СПб., 1996.

[2] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 46, ч.1. С. 214.

 

Тем самым позитивистскому, по его сути, монизму, универсализирующему роль материи в бытии, равно как всем модификациям идеалистического монизма, от анимистически-пантеистической и теологической до заменяющих Божественное толкование субстанции деперсонализируемым Абсолютом – Духом, Идеей, Разумом, Волей, но одновременно и ставшему ныне модным эклектическому плюрализму, может быть противопоставлен такой взгляд на бытие, который обнаруживает наличие нескольких субстанций, порождаемых системной самоорганизацией исторической динамики бытия: первой такой субстанцией является материальность извечно существующей природы; вторая и третья субстанции, качественно отличные от первой – культурность и социальность, порожденные неизвестными природе даже на высшей ее, биологической, ступени развития способом деятельности формировавшегося человека и типом отношений между людьми в их совместной жизнедеятельности; четвертая субстанция – духовность как «системное свойство» человека, исторически образовавшееся в филогенезе и каждый раз формирующееся биографически в онтогенезе благодаря «снятию» природной данности человека воздействием на нее культуры и общества. Речь идет здесь именно о субстанциях, т.к. каждая выражает глубинную сущность данной формы бытия и не сводима к трем другим, хотя и находится с ними в теснейшем взаимодействии.

Говоря о значении системно-синергетического мышления для разработки современной онтологической теории, следует особо отметить открытую им возможность научного познания будущего как одной из форм небытия, превращающейся в бытие настоящего. Рассматривая закономерности процессов саморазвития, синергетика дополняет традиционное каузально-генети­ческое представление о детерминированности настоящего прошлым представлением телеологическим, которое объясняет настоящее воздействием на него будущего, играющего роль «аттрактора», т. е. силы притяжения настоящего будущим. В недавно вышедшей обобщающей работе В.Н. Князевой и С.П. Курдюмова «Основания синергетики» выделен специальный раздел «Синергетика и исследование будущего», в котором утверждается, что эта познавательная парадигма «может служить в качестве новой, нетрадиционной методологии в прогнозировании будущего. С ее позиций может быть дано научное обоснование современному взгляду на открытое, желаемое и достижимое будущее», поскольку оно является хотя и не единственно возможным, но одним из таковых в «ограниченном наборе возможностей будущего развития», и мы сами осуществляем «выбор наиболее благоприятной – и в то же время осуществимой в данной среде – будущей структуры»[1] (48).

Но эта «будущая структура», поскольку она еще не существует, и неизвестно, будет ли она существовать, принадлежит небытию, и, следовательно, ее прогнозирование как «моделирование потребного будущего» (по Н.А.Бернштейну) становится теоретической и практической ориентацией на одну из возможностей превращения небытия в бытие, реальность которой определяется выявлением аттрактора. Тем самым футурология получает научный метод познания будущего, что особенно важно в наше переломное для истории человечества время.

*     *

Главный вывод, следующий из вышеизложенных методологических рассуждений, состоит в том, что в наше время теоретическое мышление способно противостоять феноменологически-экзистенциалистской, позитивистски-сциентистской, теологицистской и постмодернистской деонтологизациям философии лишь при условии опоры на приобретшие парадигмальный, по терминологии Т.Куна, характер принципы системно-синергетического мышления.


[1] Князева Е.Н, Курдюмов С.П. Законы эволюции и самоорганизация сложных систем. – М.: 1994. С. 41 и 42.

 

Энерготехнологический подход к формированию синергетических эффектов в системах

Еще в XIX веке русский мыслитель А. С. Подолинский в работах «Труд человека и его отношение к распределению энергии на нашей планете» (1880г.) и «Социализм и единство сил природы» (1882г.) показал, что человек является единственной в науке силой природы, который определенными волевыми актами способен увеличивать долю энергии Солнца, аккумулируемой на поверхности Земли, и уменьшать количество энергии, рассеиваемой в мировое пространство. То есть труд человека имеет космическую функцию и должен иметь энергетическую оценку эффективности.

Он исходил из того что «труд – это затрата мускульной силы человека или используемых им животных и машин, результатом которой является увеличение энергии Солнца, аккумулируемой на Земле… Любой интеллектуальный труд не может увеличить аккумулированную солнечную энергию на Земле, не оказывая влияния на рост производительности труда рабочего, который прилагает свои силы к новым изобретениям. Без затрат труда любое изобретение остается бесплодным. Поэтому для всех видов умственного труда единственный путь к увеличению количества энергии Солнца, удерживаемой на Земле. Это путь, который делает физический труд более производительным».

Проведя анализ энергетического баланса человека, А. С. Подолинский определил его коэффициент полезного действия всего в 0…20%. Мышление и научная мысль являются источником способности человека увеличивать к. п. д. человека, ускорять рост производительности труда и реализовывать космическую функцию человеческой деятельности – увеличивать аккумуляцию солнечной энергии на Земле.

А.С. Подолинский обнаружил поразительное сходство труда человека с работой термодинамического цикла Сади Карно, в котором тепловая энергия может превращаться в работу. Как и в совершенной машине С. Карно, человек способен подавать себе необходимую тепловую энергию в топку и превращать тепло топки в энергию. Но в отличие от термодинамического цикла С. Карно, человеческая деятельность по трансформации солнечной энергии в человеческие потребности с использованием физического и умственного труда способна создать обратный цикл, т.е. обращать свой труд на аккумуляцию энергии, необходимую для удовлетворения его будущих потребностей.

Вся история человечества это история поисков путей повышения к. п. д. человеческого труда от сотых долей процента, когда он пользовался только мускульной силой до 20%, которых он достиг, используя силу разума, знаний науки и новых средств производства. Это мультифрактальный синергетический процесс.

В 1933г. профессор МВТУ им. Баумана А. И. Зимин выдвинул концепцию энерготехнологического подхода при создании машин и оборудования для обработки металлов давлением:

«…Основным заданием при проектировании кузнечной машины орудия надо считать эффективную энергию, которая определяет собой конструктивное оформление машины и всей силовой установки… Энергия, получающаяся в результате сжигания топлива…, в конечном итоге, истощающая природные ресурсы (уголь, торф, нефть…), является в результате самым дорогим объектом в общем энергетическом балансе промышленности и хозяйства всей стране.»

В 1965 г. А. И. Зимин опубликовал статью «Периодическая система энерготипов кузнечно-прессовых машин», в которой он сформировал обобщенные показатели работы кузнечно-прессовых машин настоящего и будущего. Энергия, поступающая в машину, является ее энергоносителем (пар, жидкость, электроэнергия…). Эффективная энергия, по А. И. Зимину, это та энергия, которая заставляет машину работать. Она определяет ресурс машины, накапливаемый рабочими частями и передаваемый ими обрабатываемым заготовкам. Родом эффективной энергии и определяется энергетический тип кузнечно-прессовой машины (основа системы).

Можно комбинировать различные виды энергии, складывая простое, получать сложное. Главная задача – сделать машину максимально энергоемкой. Это качество отражается у А. И. Зимина показателем «коэффициентом энергоемкости», представляющими собой отношение накапливаемой кинетической энергии к массе энергетически активных частей машины.

Другой важнейшей характеристикой энерготехнологических комплексов является «коэффициент энергомассы», показывающий, какую часть массы машины составляет масса энергетически активных частей.

Характеристикой, определяющей работоспособность машины по сравнению с ее мощностью, А. И. Зимин предложил считать «коэффициент отдачи мощности», который показывает насколько оправдывает себя установленная мощность.

Четвертый показатель эффективности конструкции энерготехнологического комплекса является, по А. И. Зимину, коэффициент массы, который показывает какая часть массы, реализующая технологическую функцию – номинальные усилия приходятся на единицу массы.

Подход А. И. Зимина, который можно считать энерготехнологическим, позволяет повышать энергоемкость машин по схеме фрактально-синергетического развития. На основе периодической системы энерготипов кузнечно-прессовых машин может быть предложен фрактальный алгоритм проектирования кузнечно-прессовых машин, включающий использование 4-х генотипов А. И. Зимина.

Многие видные экономисты (д.э.н. Л. Логинов, д.э.н. С. Валентей) придерживаются энерготехнологического подхода к оценке эффективности всех производственных систем.

Так Л. Логинов и С. Валентей пишут:

«…Аргументом в пользу энергетического критерия в экономике является то, что в наиболее общем виде цель любого производства – создание полезного результата в виде продукта или услуги, а средством для этого всегда являются определенные затраты энергии. Конкретные формы энергозатрат, так же как и конкретные формы продукта или услуг, всегда различны, но суть их внутренней связи в производстве одна и та же…

Киловатт-час – наиболее предпочтительный показатель энергоемкости продукции прежде всего потому, что он более всего соответствует экономическим функциям критерия эффективности общественного производства.»

Академик В. Легасов, руководивший укрощением Чернобыльской катастрофы, писал в 1987 году:

«…Окружающий нас живой мир демонстрирует, что наиболее компактные, наиболее гибкие системы построены из элементов, многоцелевых по своему назначению. Созданные же человеком промышленные структуры исторически строились с использованием противоположных принципов, принципов создания структур, каждый элемент которых многофункционален…

После «фундаментализации» научной армии, работающей над новой технологией, вторым важным элементом будущего станет максимальная замена дифференцированной структуры производства и потребления сырья и энергии на интегрированные энерготехнологические схемы, позволяющие вести процессы и более экономно, и более безопасно, и безотходно, с использованием синергетических эффектов» («Правда», 5 октября 1987г.).

Синергия межкультурного диалога (на основе международных проектов в сфере высшего образования)

Цель данного доклада – показать возможности системно-синергетической методологии в исследовании процессов межкультурного взаимодействия. В свете этого подхода мы можем рассматривать культуры как социальные системы, что позволяет изучить нелинейные изменения и процессы самоорганизации в этих сложных, неравновесных открытых системах, особенно сильно проявляющиеся в моменты их структурной перестройки. В качестве такого процесса, оказывающего глубокое влияние на развитие и организацию социокультурных систем, может быть представлено межкультурное взаимодействие.

Мы живем в многокультурном мире. Культурам трудно существовать в каких-либо рамках: они взаимодействуют и переплетаются. Вследствие этого между культурами возникают большие или меньшие поля соприкосновения – многокультурные (мультикультурные) и межкультурные (интеркультурные) пространства. Термин «мультикультурный» отражает организационную структуру общества, в котором совместно существуют представители разных культур. Исследователи выделяют три уровня мультикультурности: 1) статистический: культурное многообразие существует лишь формально, культурные особенности сильно сглажены, ассимилированы; 2) коэкзистенциональный: культурные группы сохраняют свою идентичность, но обособляются друг от друга; 3) интеркультурный: культурные группы, сохраняя свою идентич­ность, не замыкаются, а взаимодействуют, сотрудничают (5). Социологическая теория взаимодействия так определяет этот процесс: партнёры вступают в отношения регулярно, имеют достаточную информацию друг о друге, имеют общие цели, понимают и уважают интересы и потребности друг друга, могут прогнозировать свои отношения [1]. Здесь мы видим идеальную модель межкультурного взаимодействия, которую весьма трудно реализовать на практике.

Межкультурное взаимодействие можно рассматривать лишь как саморазвивающийся процесс, а не искусственный синтез исходных культур в определенных процентных соотношениях. Этот процесс предполагает постоянное изменение определяющих факторов и поэтому планируется с большим трудом. Подобное взаимодействие, развивающееся в ситуации высокого уровня неопределённости, представляют собой явления чрезвычайно сложные, непредсказуемые и крайне неустойчивые, в силу часто возникающих кризисных ситуаций.

Но в то же время исследователи отмечают, что именно такие процессы приводят к рождению синергии, когда столкновение различных мнений, идей и целей неожиданно приводит к позитивному результату. Возникновение синергий, выводящее процесс взаимодействия на качественно новый уровень становится реальным только благодаря возможности допустить процессы самоорганизации. Можно ли прогнозировать возникновение синергий, какие условия необходимы для этого, какими качествами и умениями должны обладать индивиды-акторы межкультурного взаимодействия, а главное как преодолевать кризисные ситуации, разрешать межкультурные конфликты – ответы на эти и многие другие вопросы может дать системно-синергетический анализ.

Чтобы лучше понять структуру и механизмы межкультурного взаимодействия мы представим данный процесс как систему и для этого введём понятие «интеркультуры». Под интеркультурой мы будем понимать систему, возникающую в любой точке соприкосновения различных культур, пространство, в котором совместно действуют представители разных культурных миров. Интеркультуры (или межкультурные системы) существуют только в зависимости от их участников. Это перманентные явления, каждый раз вновь создающиеся с началом межкультурных взаимодействий и разрушающиеся, когда эти взаимодействия прерываются. Структурно интеркультуру нельзя представить как некий синтетический организм, некую культуру «В», обладающую набором характеристик составляющих её культур «А» и «Б». Это качественно новая система, не повторяющая признаки ни одной из исходных культур, при образовании которой действует принцип не слияния (или совмещения), а содействия (синергии).

В качестве частного примера интеркультуры может быть рассмотрен международный проект в сфере высшего образования. Диалог начинается при условии взаимного стремления двух индивидов (или систем) друг к другу, т.е. при наличии у них общей точки притяжения, аттрактора. В нашем случае таким аттрактором будет некая идея, мы можем определить её как идею интеграции. Если рассматривать какой-либо масштабный проект, например ТЕМПУС, то взаимодействие здесь развивается на нескольких уровнях: на макро-уровне – диалог между ЕС и странами постсоветского пространства (государственный уровень), на организационном уровне (миди-уровень, межвузовский диалог) и межиндивидуальном (микро-уровне) и на каждом уровне участники интеракции преследует свои конкретные цели.

Так, например, к целям ЕС можно отнести: стремление к расширению, распространению своих идей, технологий и методик обучения и управления, ценностно-нормативных установок западного образца, стремление к унификации и стандартизации (общности), создание позитивного образца ЕС, упрочнение безопасности и т.д. Поэтому от участников с российской стороны требуется, прежде всего, наличие достаточной ресурсной базы и существенного удельного веса в социально-экономической структуре региона (связи с предприятиями и т.д.), способность к восприятию и ретрансляции полученной информации, способность к поступательному развитию в заданном направлении. В качестве собственных целей ВУЗ декларирует получение средств для развития, переподготовки преподавателей и обеспечения способности к инновации и адаптации к изменяющимся социально-культурным условиям. В этой ситуации главной задачей российского ВУЗа становится поиск оптимального соотношения между глобальными факторами и местной культурой. Поэтому, даже стремясь соответствовать «мировому уровню», не следует подражать западной системе, пренебрегая специфическими особенностями общественного устройства и образовательных традиций своего региона. Необходима установка на межкультурное взаимодействие как диалог равных партнёров, каждый из которых имеет равноценный багаж опыта и знаний, взаимную адаптацию. Именно в таком диалоге существенную роль играют процессы самоорганизации. Не всегда можно предсказать, что получится в результате совмещения двух разнородных систем. Чужой практический опыт, сталкиваясь с местными реалиями, подвергается гибридизации и нельзя точно предположить какими параметрами будет обладать новообразованное гибридное явление. Часто, таким образом, возникают оригинальные научные и методологические идеи, инновационные проекты.

С синергетической точки зрения это явление можно представить как процесс преодоления противоречий между противоборствующими идеями, между порядком и хаосом, основой которого является выбор одного из возможных путей. Основная роль в этом процессе отводится самоорганизации, силе, которая объясняется внутренней природой самой системы, а не воздействием извне [2]. Поэтому главным фактором эффективности интеркультуры является способность индивидов к позитивному взаимодействию, приоритет кооперативных идеалов над личными интересами. В межкультурном диалоге участники являются равноправными партнёрами, и поэтому невозможно определить, кто будет руководить процессом.

Хотя международный проект имеет строгую иерархическую структуру с чётким распределением ответственностей между участниками обеих сторон, его основные мероприятия тщательно планируются и требуют особой подготовки, в ходе его проведения, апробации новых материалов и методик часто возникают непредвиденные ситуации. В этих условиях для достижения наивысшего позитивного результата от всех участников проекта требуются такие качества как неординарное мышление, умение оценивать ситуацию и быстро ориентироваться в ней, смелость, разносторонняя образованность и оптимизм.

Литература:

  1. Бауман З. Мыслить социологически. М.,1996.
  2. Бранский В.П. Теоретические основания социальной синергетики//Вопросы философии, — №4, 2000.
  3. Васильева В.В. Порядок и хаос в социальных системах. СПб.: Лань,1999.
  4. Волошинов А.В. Синергетическая парадигма как явление культуры рубежа 19-20 вв.//Синергия культуры. Саратов: СГТУ, 2002.
  5. Bolten, Z. Interkultuvelle Kompetenz. Jena, 2000.

Принципы самоорганизации социально-экономических систем

Законы самоорганизации относятся к числу всеобщих. По своему действию они могут быть сравнимы с законами гравитации – как и гравитация, самоорганизация вездесуща. Раскрытие механизмов самоорганизации позволяет человеческому обществу не только перейти на новый уровень миропонимания и определения своего места в космическом пространстве и времени, но и вырабатывать принципиально новые правила своих взаимоотношений с природными системами.

Искусственные саморегулирующиеся (кибернетические) системы тоже можно относить к числу самоорганизующихся, если их рассматривать вместе с человеком, человек в них – наивысший управляющий орган. Саморегулирование в искусственных системах осуществляется за счет специально разрабатываемого регулирующего органа, сравнивающего некоторое заданное состояние с текущим и, в зависимости от величины этой разницы, включающего отрицательную или положительную обратную связь. Подобные принципы саморегулирования применимы и для управления динамикой социально-экономических систем (СЭС).

Как и системы иных типов, СЭС представляют собой автоколебательные, циклически развивающиеся структуры. Автоколебания их обусловлены неразрывным единством антагонистического действия двух потоков вещества (M), энергии (E) и информации (I) – MEI: потока, формирующего систему (F-поток), и потока, демпфирующего ее развитие (Dпоток). Установлена следующая, всеобщая для самоорганизущихся систем закономерность: образование какой-либо системы X(t) вызывает формирование системы Y(t), потребляющей MEI из системы X(t) и из среды. В целесообразно организованных человеком системах (агроэкосистемы, техногенные системы) D(t)-поток формируется самопроизвольно и подчас скрытно.

Любая самоорганизующаяся структура представляет собой операционально замкнутую динамическую систему. Динамика размеров таких систем X(t) пропорциональна разности между поступлением q(t) вещества, энергии и информации в потоке из среды (F-поток) и их расходом p(t, q) в D-потоке, создаваемом действиями другой системы — Y(X, t), формирующейся в теле системы X. Согласно этой закономерности, составляющие систему X элементы (подсистемы) находятся в функциональной зависимости от самих регулируемых характеристик. И так как система Y по своей величине всегда стремится к X и выступает в качестве обратной отрицательной связи (замедляет рост вещества, энергии и информации в системах, приводит их массу к некоторой динамически равновесной величине, мало меняющейся в течение времени), то система X переходит в разряд самоорганизующихся автоколебательных систем [1]. Она, как и другие системы, проходит одни и те же стадии развития: стадия зарождения → стадия прогрессивного развития (совершенствование структуры и увеличение размеров системы, сопровождающиеся уменьшением энтропии) → динамически равновесный режим (климаксное состояние; подвижное равновесие; стагнация) → деградация системы.

Таким образом, развитие систем, включая и социально-экономические, осуществляется с насыщением: по мере приближения по своим характерис-тикам M(t) к некоему естественным образом формирующемуся пределу (он определяется q(t)=p(t, q)), DM(t)® 0. В социально-экономических системах это состояние можно назвать стагнационным, или состоянием конформного развития [2], когда система все свои ресурсы и возможности тратит на повторение себя по продуктивности, размеру, внутреннему содержанию и пр. Государства, приблизившиеся к этому уровню, не только не снижают количества используемых ресурсов, но объективно вынуждены увеличивать расходы, что связано с необходимостью замены всех созданных ранее устаревающих средств производства и ростом затрат на производство энергии, материалов и информации, необходимых для поддержания достигнутого уровня развития.

Социально-экономические самоорганизующиеся системы, являясь неравновесными и неустойчивыми, в своем развитии стремятся к динамическому (подвижному) равновесию. Однако, приближаясь к этому состоянию, они переходят в новый вид неустойчивости более высокого ранга. И тогда начинается следующий цикл развития системы – в направлении к динамическому равновесию на более высоком уровне затрат вещества, энергии и информации.

В допромышленный этап поток ресурсов, создаваемых средой, практически не зависел от человеческой деятельности. Во всяком случае, он если и менялся, то исключительно узколокально, вызывая необходимость миграции населения на другие участки местности. Как только разница между q(t) и p(t,q) на освоенном участке местности заметно уменьшалась и появлялся дефицит MEI, так община вынуждена была осваивать новый участок.

С вступлением на промышленно-индустриальный путь развития переход систем с достигнутого уровня динамического равновесия (состояния стагнации) и неустойчивости на более высокий уровень ускоряется. И, таким образом, их неустойчивость с течением времени существенно возрастает, сопровождаясь возрастающим же дефицитом вещества, энергии и информации.

Промышленный этап развития индустриальных и информационных технологий обусловил рост расходов вещества, энергии и информации в F(t)-потоке, извлекаемом из среды, с переходом на экспоненциальный характер. По экспоненте же и в глобальном масштабе растут расходы и в D(t)-потоке. И в результате к настоящему времени на Земле практически отсутствуют не занятые территории, используя ресурсы которых можно было бы увеличить расходы MEI в F(t)-потоке.

В условиях индустриального высокоразвитого производства сохранение баланса расходов вещества, энергии, информации ни в экосистемах (среде обитания), ни в самих социосистемах принципиально невозможно, поскольку суммарный расход MEI, необходимый для их воспроизводства, включая среду обитания, растет нелинейно. Данное обстоятельство и выступает в качестве обратной отрицательной связи.

Обратная отрицательная связь во взаимоотношениях Человека и Природы осуществляется за счет постепенного роста негативных изменений среды, вынуждающих общество к изменению принципов своей производственной и экономической деятельности. Одним из наиболее мощных обратных отрицательных воздействий на деятельность человеческого промышленного и индустриального общества выступает развивающийся кризис в использовании водных ресурсов. Инерция индустриального развития не позволяет надеяться, что в ближайшие десятилетия произойдет сокращение загрязнения вод суши и их потребление. Согласно расчетам ООН, к 2025 г. в условиях дефицита будут проживать каждые два из трех жителей Земли [3].

Другое мощное обратное отрицательное воздействие на человеческую деятельность оказывается через педосистему — почвы. Деградация используемых в сельскохозяйственном производстве земель растет (расход MEI в D-потоке), а площадь пригодной для этого и еще не освоенной земли катастрофически сокращается (расход MEI в F-потоке). Безвозвратные потери земли ежегодно составляют 20 млн га, спрос же на сельскохозяйственную продукцию возрастает, и в течение последующих 30 лет он удвоится [3, с.100]. В то же время повышение урожайности сельскохозяйственных культур за счет применения удобрений и использования технологических приемов земледелия свелось к минимуму. Если численность населения к 2050 г. достигнет 9 млрд человек, то нехватка продуктов питания непосредственно отразится на обострении социально-экономической ситуации.

Действие обратной отрицательной связи осуществляется через уменьшение экологической емкости, что ужесточает социальные последствия. Уже в настоящее время население 82 стран не обладает необходимой покупательной способностью и не может участвовать в социально значимом международном разделении труда, переходя в категорию крайних маргиналов, без внешней помощи не способных к рентабельному труду и, следовательно, выживанию.

Практически прямым следствием дефицита продуктов питания является сокращение площади лесов. В результате чрезмерной их вырубки, осуществляющейся для развития земледелия, лишь за 5 лет конца XX в. площадь лесов на планете сократилась на 65 млн га. Однако, как ни очевидна нарастающая угроза действия данной обратной отрицательной связи, человечество для ее нейтрализации ничего не предпринимает, ограничиваясь лозунгами.

Обратной отрицательной связью вызывается нарастающее истощение биоразнообразия Мирового океана. По данным ООН, за последние 50 лет уловы рыбы возросли в 5 раз и 70% океанских промыслов доведены до уровня запредельной эксплуатации [3, с. 104].

В индустриально развивающихся социально-экономи­ческих системах принципиально невозможно свести к балансу производство энтропии и негэнтропии. Человечество за все время существования не открыло ни одного способа получения искусственным путем энергии в большем объеме, чем затрачивается на ее производство. Ядерные и термоядерные источники, а в последнее время водородные, на которые возлагаются большие надежды, к сожалению, могут играть лишь роль вспомогательных. Производство и использование их экономически невыгодно и требует эксплуатации базовых энергоносителей. Затраты на концентрацию энергии, использование, хранение и утилизацию отходов, а кроме того, на решение множества сопровождающих сложных проблем значительно выше прибылей. Это замечание относится и к использованию солнечной энергии.

На Земле, к счастью, кроме углеводородных носителей энергии существует достаточное количество неиссякаемых, экологически чистых их видов. Это кинетическая энергия рек, геотермальная энергия, энергия приливно-отливных явлений на морях, в меньшей мере энергия ветра. Пока же, и, надо полагать, в ближайшие десятилетия, определяющую роль в социально-экономическом прогрессе и в обороноспособности стран будет играть энергия, получаемая из углеводородных месторождений. Можно даже категорически утверждать, что только те страны выйдут на новый уровень социально-экономического развития и получат возможность представлять цивилизацию в будущем, которые сохранят лидерство в использовании углеводородного сырья, создавая за счет этого платформу для широкого использования чистых видов энергии и вывода своей страны на более высокий уровень гармонического развития.

Литература:

1. Поздняков А.В. Спонтанная самоорганизация сложных структур // Перспективы синергетики в XXI в.: Сб. матер. Межд. науч. конф. В 2 т. Т. 1. – Белгород: «Белаудит»; БГТУ, 2003.

2. Поздняков А.В. Стратегия российских реформ. – Томск: Изд-во ИОА СО РАН, 1998.

3. Кофи А.Аннан. Мы – народы: Роль Организации Объединенных Наций в XXI веке. – М.: Информациология, 2000.

Исследование самоорганизации в социальной сфере средствами понятийного аппарата синергетики

В современном обществе наблюдается резкое изменение коммуникативного пространства: об этом свидетельствует развитие общества с сетевой структурой, появление новых механизмов общения – интернет-технологий, новых геополитических регионов – объединенная Европа, американизация Западного мира, консолидация исламистских сил. Для России, интеграции ее в мировое сообщество важны механизмы коммуникации, через которые «открываются» социальные, экономические, культурные и прочие контакты. Современное общественное развитие характеризуется стремительными и масштабными изменениями, зачастую протекающими в форме глубоких кризисов – экономических, политических, социальной и национальной идентичности, и ожесточенных конфликтов – межгрупповых, межгосударст­венных, межэтнических.

Отмеченные обстоятельства требуют всестороннего философского исследования коммуникативной онтологии социальности. Коммуникация осознается как фундаментальное явление социальности, через которое осуществляется самоорганизация в обществе. В современной социальной философии утверждается теоретическое представление об обществе как коммуникативном процессе. Социальная теория ориентирована не только на выявление основных тенденций общественного развития, объяснения их причин и направ­ленности. Одновременно требуется саморефлексия теории, выявление укорененности теоретических понятий в конкретной исторической ситуации и пересмотр их с изменением социально-исторических условий. Развитие социальной теории предполагает критическое рассмотрение и социальных процессов, и концептуальных оснований самой теории. Разработка теории самоорганизации общества с использованием аппарата социосинергетики является одной из попыток подобного рода.

Методологический аппарат исследования самоорганизации разрабатывается синергетикой, где объектом исследования являются системы, изучаемые различными дисциплинами естествознания. Сегодня формируется социосинергетика. В социосинергетике применяется установка не противопоставлять социальные процессы естественным. Такая позиция все более утверждается в социальной философии. Противоположную позицию, объяснять общественно-исторический процесс действием особых социальных форм или структур, В.Е. Кемеров называет «флогистонами социальной философии» (подобно тому, как физика объясняла явление теплоты флюидами особой субстанции – флогистона). Социальное представлено не в отрыве от природного, а как качественно новый этап единого мирового процесса развития. Тем самым в социальном процессе выявляется его человеческое и объективное содержание. Общество понимается как явление, постоянно воссоздаваемое в различных процессах социальной коммуникации.

Применение синергетики к исследованию социальных процессов, в частности социальной коммуникации обосновано еще и потому, что сама синергетика коммуникативна. В ранее проведенных исследованиях указывалось на герменевтический характер познавательного контекста синергетики[1] Опираясь на теорию самоорганизации, описывающую конструктивную роль хаоса, удается проанализировать модели социальной самоорганизации, в частности, обосновать коммуникацию как фундаментальный механизм самоорганизации. Социальная коммуникация, проанализированная в аспекте социосинергетики, предстает как особый тип координированного поведения, которое взаимно актуализируют друг у друга члены социального сообщества, а также социальная среда.

Исследование коммуникативной социальной динамики в синергетическом аспекте предстает как вариант конструктивного решения проблемы коммуникаций в современном обществе. Сегодня особенно актуальны вопросы: каким образом множество социальных действий складываются в социальный порядок? Как возможен порядок в обществе, где действуют разнонаправлено устремленные субъекты? Возможна ли коммуникация как основа социального бытия? С особой остротой в современной философии они поставлены постмодернистами. Социальная коммуникация в постмодернизме предстает как хаотический процесс, лишенный системности. Так, Ж. Деррида выдвинул тезис о зависимости значения всякого высказывания от бесконечного числа языковых ситуаций или просто текстов. Ж. Бодрийар провозгласил конец социального в связи с распространением современных коммуникационных систем.

Синергетический подход, как следует из анализа работ Ю. Хабермаса, Н. Лумана, И. Валлерстайна, У. Матураны и Ф. Варелы, а также при анализе ряда конкретных проблем социологии и социальной философии, оказался перспективным, поскольку исследует взаимоотношения социального порядка и социального хаоса. В частности, Н. Луманом была предложена теория общества, в которой Н. Луман объясняет, как системы сознания и системы коммуникаций настроены друг на друга. Механизм «структурной стыковки» Н. Лумана есть применение системно-функционального или синергетического подхода к анализу социальной динамики.


[1] Черникова И.В. Философия и история науки. – Томск.: НТЛ., 2001.

 

Синергетический подход может дополнить спектр моделей коммуникации, уже сформированных в социальной философии. Существуют исследования, в которых обосновываются основные концептуальные положения новой коммуникационной модели, не укладывающейся в рамки общепринятой типологии коммуникаций. Речь идет о синергетической модели коммуникации, целесообразность внедрения которой в социальную практику видится перспективной в силу того, что предполагает учет системного и кооперативного эффекта.

В контексте синергетического подхода к исследованию социальной коммуникации выявляется роль, которую наряду с коммуникантами играет среда, как участник коммуникационного процесса. В самом общем плане коммуникация – это аспект социального взаимодействия, такого, где осуществляются организация смысла, движения смыслов. Синергетический подход сосредоточен на том, как организуется, а не на том, что организуется. Коммуникация в аспекте социосинергетики – это тип информационного процесса, это самоорганизация смысловых структур в социальной динамике. Коммуникация изменяет поведение индивидов, а также саму информацию. Коммуникантом становится и сама коммуникативная среда.

Коммуникативной средой называем то информационное пространство, пространство смысловых отношений между социальными группами или индивидами, которое не только направленно организуется, но и самоорганизуется. Коммуникация задает систему информационной связи. Коммуникативные отношения являются той средой, в которой формируются смысловые структуры, являющиеся фундаментальными для социальной динамики.

Синергетический подход позволяет анализировать процессы самоорганизации в обществе не только через коммуникации, но и через другие модели социальной динамики, например через управление в социальной сфере. Мы рассматриваем управление как коммуникативное действие. В литературе приято проводить классификацию моделей управления, выделяя информационную, системную, кибернетическую, ситуационную. В аспекте синергетического подхода предлагается синергетическая модель управления, формируется синергетическая формула управления: в социальных системах можно поддерживать порядок, признавая спонтанность, автопоэтическую способность системы; вместо того, чтобы пытаться организовать все детально, можно организовать лишь часть, после чего динамика системы вынесет туда, куда мы стремимся; управленцы должны быть не командирами или исполнителями, а катализаторами и культиваторами самоорганизующейся системы в развивающемся контексте.

Необходимость развития методов социального строительства очевидна. В этом русле и следует рассматривать поиск новых механизмов социального управления. В обществе нарастает неопределенность, мало надежды на эффективное регулирование рыночных отношений, неповоротлива бюрократическая Российская система государственного управления. Синергетический способ управления предстает как важная составляющая с современной теории социального управления. Его специфика видится в формировании управляющих параметров, что позволяет вывести систему на оптимальный путь развития. Такой подход к управлению обретает сегодня все новые основания, например в теории управления хаосом, в рискологии. Близок к ним и подход У. Бека, изложенный в его книге «Общество риска». Синергетическая модель социального управления представляется весьма важной в плане синтеза порядка и хаоса, как разумный компромисс между подчинением и свободой.

Синергетический подход к управлению связывают, прежде всего, с пониманием управления как самоуправления. Взаимосвязь самоорганизации и организации, а не их противопоставление – отличительная черта синергетических моделей. Специфика синергетического подхода к управлению в том, что не субъект дает рецепты и управляет ситуацией, а сама ситуация разрешается путем спонтанного формирования новых управляющих параметров. При этом субъект не пассивен и не бездействует. Задача субъекта способствовать формированию таких параметров, создать бифуркационную ситуацию.

Синергетический подход к исследованию социальной динамики значим в плане решения задачи, которая формулируется как «поиск узкого пути между глобализацией и сохранением культурного плюрализма» (И. Пригожин). Он позволяет по новому подойти к выбору стратегий коммуникации и управления социальными системами, особенно в условиях нестабильности. Благодаря своему междисциплинарному характеру, теория самоорганизации может рассматриваться также как исходное основание для кросскультурной коммуникации.

В заключении хотелось бы отметить, что синергетический подход к проблемам социальной динамики представляется вполне обоснованным, несмотря на то, что является нетрадиционным. В его понятийном аппарате нет многих привычных для языка классической парадигмы социальной философии терминов. Так, при исследовании коммуникации не затрагиваются аспекты погруженности коммуникации в структуры языка, а при исследовании управления не затрагивается тема власти. В наших работах показаны преимущества и границы системно-функционального подхода в исследовании коммуникации и управления. Н Луман его применил в построении теории общества. При обсуждении данного вопроса, который касается выбора исследовательской программы, затрагиваются самые сложные моменты в современном философском дискурсе, поэтому уместно сослаться на авторитетное мнение Ю. Хабермаса. В своей книге «Философский дискурс о модерне» он очень высоко оценивает вклад Н. Лумана, заложившего основу общей теории общества. Он отмечает, что системная теория вносит свой специфический вклад, при этом спор между объективистами и субъективистами снова теряет остроту. «В этой теории субъектцентрированный разум сменился системной рациональностью. При этом критика разума в форме критики метафизики и власти лишается своего предмета…Возможно, сформированная языком интерсубъективность и аутореферентно закрытая система являются ключевыми понятиями в полемике, которая заменяет сегодня обесцененную проблематику духа и тела» [1]

Литература:

  1. Черникова И.В. Философия и история науки. – Томск.: НТЛ., 2001.
  2. Хабермас Ю. Философский дискурс о модерне. – М.: Весь Мир, 2003.

[1] Хабермас Ю. Философский дискурс о модерне. – М.: Весь Мир, 2003. С.390.

 

Этика политического управления

I.Организационно-методический раздел

1.1.Цель изучения дисциплины

Основной целью изучения дисциплины является  овладение студентами совокупностью знаний в области теории этики и практики политического управления.

1.2. Задачи изучения дисциплины

Дать магистру политологии знания, умения, навыки в области этики политического управления, необходимые современному политику, государственному и муниципальному служащему,  исследователю политических процессов, преподавателю политологии.

Реализция дисципины предполагает последовательно ршение следующих задач:

Определение места и роли этики политического управления в современной политике; освоение понятийно-категориального аппарата учебной дисциплины; развитие навыков этической регуляции в практике политического управлеия.

1.3. Место дисциплины в системе профессиональной подготовки выпускника

Курс опирается на методологическое и теоретическое содержание политической философии и политической науки, реализованный в предшествующих общепрофессиональных дисциплинах, таких история и методология политической науки, политическое управление, политическая коммуникативистика, управление общественными отношениями, технологии связи с общественностью. Курс позволяет будущему магистру политологии дополнить  уровень политологических знаний системой ценностей, моральных, нравственных и этических императивов, применимых в сфере политического управления.

1.4.Требования к уровню освоения содержания дисциплины

Освоение курса «Этика  политического управления» предполагает чтение, знание и понимание основной и дополнительной литературы,  запоминания и интерпретации первоисточников. Такой подход предполагает осмысление студентом морально-нравственных основ политического мира, познание нравственной основы человеческой и политической деятельности, формирование устойчивой нравственной основы и профессионального нравственного этикета при осуществлении политического управления.

Освоение дисциплины «Этика политичсекого управления» предполагает освоение студентом слдующими компетенциями:

—         способность и готовность использовать знание этических императивов в практике политического управления;

—         способность использовать знание этических императивов практики политического управления при проведении политологической экспертизы;

—         способность к самостоятельному изучению этических произведений политологического содержания и направленности;

—         способность демонстировать этико-философское и политологическое мышление.

II. Содержание дисциплины

Тема 1. Политическое управление и мораль: взаимодействие и противоречия.

Место морали в системе общественных отношений. Происхождение и развитие нравственности.

Изменение предмета этики в разные исторические периоды: Античность, Средние века, Новое время, ХIХ — ХХI века. Соотношение традиционной и современной этики. Основные виды традиционной этики: этика счастья, этика долга (деонтология), этика добра (аксиология), этика справедливости, этика добродетели (аретология), этика любви. Исторические типы политической этики.

Сочетание философского и моралистического аспектов в классической (традиционной) этике. Различение видов этики по их нормативной программ: гедонизм, эвдемонизм, кинизм, этика созерцания, утилитаризм, этика героизма, этика разумного эгоизма, этика ненасилия, этика милосердия.

Критерии различения этических систем. Этический релятивизм и абсолютизм. Открытие бессознательного и его значение для этики. Переворот в философии и этике, совершенный Артуром Шопенгауэром. Критика традиционной этики. Возникновение социологии морали (Макс Вебер) и ее специфика. Возникновение метаэтики (Джордж Эдвард Мур) и ее особенности. Дескриптивная этика (Юрген Хабермас). Понятие и виды прикладной этики.

Этика политики как нормативная теория политической деятельности. Основные проблемы политической этики – справедливое социальное устройство, взаимные права и обязанности руководителей и граждан, права и свободы человека и гражданина, насилие (зло) и ненасилие (добро), цель и средства  в политическом процессе.

Этика публичной политики. Этика политического управления. Проблемы сущего и должного, этические нормы и управленческие ситуации.

Тема 2. Этическая регуляция в сфере политического управления.

Этическая регуляция отношений субъектов политики «по поводу власти». Поиск компромиссов, достижение консенсуса, апелляция к сознательности и гражданским чувствам, невозможность применения силы и насилия. Этическое наполнение  легитимности политического управления.

Этическая регуляция взаимоотношений политиков и управленцев. Стили управления. Личные качества руководителя. Сотрудник. Правила корректирующего поведения руководителя. Распоряжение. Наказание. Поощрение. Обращение. Общение с подчиненными. Совещание. Увольнение с политической должности. Границы лояльности государственного и муниципального служащего по отношению к политику и политическому  учреждению. Ответственность и результативность политических поступков, действий и решений. Политическая власть и администрирование: уровни доверия и согласия. Концепция профессионального призвания и дух этики.

Этическая регуляция  политических отношений. Морально-этическая сторона выборов и референдумов. Политический обман и политическое доверие. Нравственные пределы политических технологий.

Нравственные критерии публичной политики. Партнерство в противодействии коррупции.

Тема 3. Этика и имидж политического лидера.

Моральный (этический) кодекс политика. Образцы политико-этических произведений.

Виды этических норм: общие, групповые, личностные. Механизм реализации этических норм поведения человека в сфере политических отношений.

Современные этические стандарты в сфере публичной политики. Руководство по применению запрета на оплачиваемое отстаивание чьих-либо интересов (опыт Канады и  Великобритании). Этические принципы и государственная политика. Этические требования к министрам и специальным советникам. Этика оказания влияния.

Этические принципы политика. Этика  государственного служащего. Этический кодекс государственного и муниципального служащего. Этические нормы деловых отношений: должное и сущее. Соотношение правовых и этических норм в сфере делового администрирования.

Служебная этика как вид профессиональной этики. Причины усиления этического момента в регулировании политических отношений.

Этические стандарты в концепции реформирования государственной службы России.

Тема 4. Политические технологии и этика: критерии практической реализации

Морализация и деморализация политического процесса. Квазиэтические процедуры и техники «взлома» политического процесса.

Этика политического общения.  Нормативная лексика политического дискурса.

Этические императивы и идеалы политической коммуникации: счастье, долг, добро, добродетель, нравственное совершенство.

Идея счастья в культурной традиции. Понятие счастья в античной этике. Счастье и удовольствие. Теория счастья Аристотеля. Понятие добродетели и ее виды. Типы счастья. Христианская концепция трансцендентного счастья. Понятие счастья у стоиков и Иммануила Канта. Утилитаристкая концепция счастья как пользы и выгоды (Джон Стюарт Милль, Иеремия Бентам). Психологические и психоаналитические концепции счастья (Курт Гольдштейн, Карен Хорни, Эрих Фромм).

Понятие долга и его место в этике. Особенности понимания нравственного долга на Востоке и на Западе.  Проблема происхождения зла (теодицея). Добродетель и порок. Нравственное совершенство.

Практики непротивления и противостояния злу, порокам и искушениям при реализации технологий политического управления (опыт России, Канады, Норвегии, Финляндии, Великобритании, США, Японии, Китая).

Тема 5. Масштабы политической этики

Политическая этика как часть практической философии. Политика как практика. Политика как посредническая интеракция. Обоснованость политической этики. Масштабы политической этики: цели-инстититуты-дейсвия. Цели:мир, свобода, справедливость. Мир как воля и представление. Порядок мира и права. Свобода и этическая регуляция.Политичсекий плюрализм и этические цености. Социальная и политическая справеделивость. Нравственный и общественный порядок. Этическое значение институтов. Этическое значение политических институтов. Этика политического действия. Измерения политической этики.

III.Учебно-тематический план дисциплины

«Этика политического управления»

№п/п Наименование тем Всего часов В том числе: Формы контроля
аудиторные занятия, часов Самост. работа
Всего из них:
Лекции Практ. занятия
1 Политическое управление и мораль: взаимодействие и противоречия 12 4 2 2 8
2 Этическая регуляция в сфере политического управления 12 4 2 2 8
3 Этика и имидж политического лидера 12 4 2 2 8
4 Политические технологии и этика: критерии практической реализации 11 4 2 2 7
5 Масштабы политической этики 10 2 2 0 8
6 Контрольная работа 15 0 0 0 15
7 Зачет 0 0 0 0 0 2
8 ИТОГО 72 18 10 8 54

Написано: admin

Декабрь 6th, 2019 | 2:37 пп