Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов




Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи | Материалы

Обучение ВСПАЛ — часть 2

Империя в исследовательском дискурсе глобальной политической истории

В литературе не раз высказывалось мнение, что возрождение империи это свершившийся в мировой истории XXI века факт. Новая империя – империя Запада, центром которой являются США. В этом смысле, в плане имперского строительства глобализация, завершена — в том смысле, что «не осталось географических зон или социальных процессов, которые в принципе не входили бы в сферу влияния и интересов империи (дру­гое дело — внимание, уделяемое тем или иным территориям и собы­тиям в конкретный момент). Все, происходящее сегодня в мире, является внутренним делом глобальной империи Запада» . Отсюда и сложности самоидентификации России в мировом пространстве XXI века, и неоднозначность отношения к имперским проектам в мире в целом. Мы считаем, что стоит задуматься о следующем: смысл многих имперских проектов не сводится к строительству новой империи в конкретной стране в XXI веке. «Имперские проекты» предполагают включение государства в состав империи глобальной в качестве ее регионального «субцентра силы». Такой подход позволяет, по нашему мнению, более взвешенно оценить культурные, политические ресурсы, сохраняющиеся в имперском опыте мира .

Для сторонников концепции глобальной истории глобальность является важной характеристикой исторического развития, проявлявшаяся на всех этапах человеческой истории. Эту позицию разделяют и специалисты по глобальной политической истории. В настоящее время четко оформленная и об­щепринятая концепция глобальной политической истории отсутствует. Как само­стоятельная область исследований со своим предметом и методами она еще только начинает складываться. Проблемное поле этой науки находится на стыке глобальной истории и политической науки. Глобальная политическая история использует как собственно исторические подходы, так и подходы политической науки с ее ана­лизом процессов глобализации, развития политических систем. Об этом говорят такие авторитетные исследователи глобальной политической истории, как А.И. Неклесса, В.И. Пантин, В.В. Лапкин . Развитие глобальной политической истории они считают императивом в современной исторической науке. Между тем, расширение перспектив политического знания знаниями об историческом развитии обозначает новые перспективы для социально-гуманитарного знания . Глобальная политическая история «способна «преодолеть пространственные, временные и другие (например, схематически-идеоло­гические) ограничения, которые присущи локальным политическим историям отдельных стран и в значительной мере воспроизводятся в курсах всеобщей истории» .

Для глобальной политической истории важно знание о процессах, указывающих на взаимодействие, взаимовлияние событий и явлений в разных странах, цивилизациях и регионах. Для глобальной истории временная упорядоченность, согласованность процессов и событий, локализованных в разных местах, имеет принципиальное значение: так наглядно проявляется глобальность, присущая историчес­кому развитию. Вместе с тем согласованность процессов, протекающих в разных регионах мира, часто указывает на наличие существенных, хотя и не очевидных связей между развитием напрямую не взаимодействующих обществ. Глобальная политическая история исходит из необходимости преодоления ограниченности «европоцентризма» и «западоцентризма» (впрочем, как и «россиецентризма» или «востокоцентризма») в трактовке прошлого и настоящего политического развития. Такая ограниченность весьма опасна, поскольку она, например, оправдывает взгляд на современ­ную «американоцентричную» модель глобализации со всеми ее диспропорциями и уродливыми односторонностями как на единственно возможную.. В западной политической науке не­редко присутствует известная абсолютизация реально суще­ствующих особенностей развития Западной Европы и Запада в целом. Критикуя эту абсолютизацию, канад­ский историк А.Г.Франк отмечал: «Европейцы просто превратили свою историю в «миф», а на самом деле она развивалась при большой поддержке других стран. Евро­пе никогда ничего не давалось легко, а если и давалось, то наименьшую роль здесь играла ее пресловутая «исключитель­ность». Европа не «создавала мир вокруг себя». Скорее, наоборот — она присоединилась к мировой эко­номике, в которой доминировала Азия, и европейцы долго стремились достичь ее уровня развития, а потом просто использовали потенциал азиатской экономики. Не случайно такие мыслители как Лейбниц, Вольтер, Адам Смит, «считали Азию центром мировой экономики и цивилизации» .

Каспе С.И. Империя под ударом: Конец дебатов о политике и культуре // Полития. 2003. № 1. С. 15.

Подробнее см. об этом в § 4 главы второй.

См.: Лапкин В.В., Пантин В.И. Геоэкономическая политика и глобальная политическая история. М., 2004; Пантин В.И. Циклы и волны глобальной истории. М., 2003. см. также: Неклесса А.И.Ordo quadro. Пришествие постсовременного мира. М., 2001; Пантин В.И. Циклы и ритмы истории. Рязань, 1996.

См. об этом: Пантин В.И. Глобальная политическая история и современность. // Общественные науки и современность. 2002. № 5.

Там же. 156.

Франк А.Г. Азия проходит полный круг — с Китам как «Срединным государством» // Цивилизации. Вып. 5. Глобалистика и глобальная история. М., 2002. С. 192-193.

В рамках глобальной политической истории

сталкивается несколько трактовок явления одновременности масштабных исторических сдвигов. Одни теоретики защищают идеи социоестественной истории . Для глобальной политической истории ее отечественные интерпретаторы (и, в частности, В.В. Лапкин и В.И. Пантин, чьей аргументации мы в данной работе и следуем) опираются на историософскую идею об «осевом времени», как она сформулирована немецким философом-экзистенциалистом К. Ясперсом . Проиллюстрируем близость философско-исторической детерминации Ясперсом процессов мировой истории исследовательским принципам глобальной политической истории.

В работе «Истоки истории и ее цель» (1949) он сформулировал понятие осевого времени и описал в общих чертах структуру мировой истории, обусловленную событиями осевого времени. Осевое время Ясперс характеризовал достаточно подробно: «Ось мировой истории, если она вообще существует, может быть обнаружена только эмпирически,как факт, значимый для всех людей, в том числе и для христиан. Эту ось следует искать там, где возникли предпосылки, позволившие человеку стать таким, каков он есть, где с поразительной плодотворностью шло такое формирование человеческого бытия, которое, независимо от определенного религиозного содер­жания, могло стать настолько убедительным — если не своей эмпирической неопро­вержимостью, то во всяком случае некоей эмпирической основой для Запада, для Азии, для всех людей вообще, — что тем самым для всех народов были бы найдены общие рамки понимания их исторической значимости». Формирование оси мировой истории относится к временному промежутку около 600 лет до н.э. «к тому духовному процессу, который шел между 800 и 200 годами до н.э. Тогда произошел самый резкий поворот в истории. Появился человек такого типа, какой сохранился и по сей день. Это время мы вкратце будем называть осевым временем» . Важнейшими событиями этого периода Ясперс считает оформление духовной и философской культуры в Древнем Китае, Индии, Иране, античной Греции. Все то, что связано с этими именами, возникло почти одновременно в течение нескольких столетий в Китае, Индии и на Западе независимо друг от друга. Новое, возникшее в эту эпоху в трех упомянутых культурах, сводится к тому, что человек осознает бытие в целом, самого себя и свои границы. Перед ним открывается ужас мира и собственная беспомощность. Стоя над пропастью, он ставит радикальные вопросы, требует освобождения и спасения. Осознавая свои границы, он ставит перед собой высшие цели, познает абсолютность в глубинах самосознания и в ясности трансцендентного мира… В эту эпоху были разработаны основные категории, которыми мы мыслим по сей день, заложены основы мировых религий и сегодня определяющих жизнь людей. Во всех направлениях совершался переход к универсальности» . Значение идей Ясперса состоит не только в том, что он задумался над ситуацией одновременности в многообразном процессе становления древних цивилизаций, но и в том, что он отметилопределенную тенденцию: древнегреческая, китайская, индийская цивилизации слабо кон­тактировали между собой, и потому одновременность протекавших процессов не может быть объяснена прямым заимствованием и подражанием.

Осмысливая идеи К.Ясперса, В.И. Пантин выдвигает свою гипотезу, опираясь на идею глобальной политической истории. В Древней Греции это были полисы — особого рода само­управляемые города-государства, политически независимые друг от друга. В Китае в эпоху Восточного Чжоу это были крупные и мелкие царства, возникшие из бывших уделов Чжоуской империи. Наконец, в Индии в эту эпоху существовали несколько десятков государств и княжеств с монархической или олигархической формой правления .

Эти идеи развивались такими отечественными учеными, как Л.И.Мечников, Г.В.Вернадский, Л.Н.Гумилев, Н.Н.Моисеев. Среди зарубежных отметим труды Т.де Шардена См.: Вернадский Г.В. История России. М., 2001; Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. М., 2001; Мечников Л.И. Цивилизация и великие исторические реки. М., 2003; Т.де Шарден. Феномен человека. М., 2001. Среди современных исследователей политической истории на эти идеи опирается Э.С. Кульпин. См.: Кульпин Э.С. Бифуркация Запад-Восток. Введение в социоестественную историю. М., 1996.

См.: Ясперс К. Истоки истории и ее цель. В кн.: Цель и назначение истории. М., 1991.

Ясперс К. Истоки истории и ее цель. С. 32.

Там же. С. 32-33.

Пантин В.И. Глобальная политическая история и современность. С. 159. Ср. также: Его же. Циклы и волны глобальной истории. С. 38-46.

По мнению исследователя глобальная политическая история

позволяет увидеть главное в ситуации «осевого времени». Полицентризм, политическая обособленность, культурная неоднородность не способствовали «продлению» эпохи «осевого времени». Ее конец был отмечен кризисом прежней государственно-политиче­ской организации. В III веке до н.э. начался процесс установления гегемонии централизованных империй в Средизем­номорье, Китае и Индии. Ясперс осознает этот факт. Он говорит о том, что духовные и культурные искания завершились политической институализацией общества: «Завершениеносит прежде всего политический характер. Почти одновременно в ходе завоевания насильственно создаются большие могущественные империи — в Китае (Цинь Ши-хуанди), в Индии (династия Маурья), на Западе (эллинистические государства и imperium Romanum). Повсюду, возникая из руин, складывался прежде всего техни­чески и организационно планомерный порядок» . Ясперс видит в осевом времени времени «промежуточную фазу между эпохами великих империй, как передышку, отданную свободе, как облегченный вздох в сфере наиболее ясного сознания» . Конечно, нельзя забывать о том, что в концепции «осевого времени» не придается большого значения формам политической организации, характерным для этого периода. Однако он видит связь между политическим полицентризмом и творческими поисками в различных областях духовной и материальной жизни, отмечает, что эта связь неоднократно воспроизводилась в рамках различных цивилизаций.

От проблемы осевого времени и создания соответствующей модели, характеризующей глобальность в историческом измерении Древнего Востока и греческой античности, сторонники концепции глобальной политической истории переходят к структурированию истории средневековья и Нового времени. Они надеются дать ответ на вопросы о причинах и механизмах изменений в ХVI веке, обусловивших становление и развитие капитализма и мирового рынка. В отечественных публикациях для объяснения этих процессов сегодня используются такие концепты, как «генезис капитализма», «великие географические открытия», «научные и технические открытия», климатические и демографические сдвиги. Известный австрийский исследователь И. Валлерстайн, характеризуя генезис капитализма, пишет следующее: «Возникновение европейского мира-экономики в «долгом XVI веке» (1450-1640) сделалось возможным благодаря исторической конъюнктуре: на долговременные тенденции, ставшие куль­минацией того, что иногда описывалось как «кризис феодализма», наложился более непосредственный кризис плюс климатические изменения, — все это создало дилемму, которая могла быть разрешена лишь географическим расширением разделения труда. Далее, баланс межсистемных сил был таков, что сделал это возможным. Таким образом географическая экспансия совпала с демографической экспансией и устой­чивым ростом цен» . Из этого определения не ясно, почему сходные причины (подвижки в культуре, науке, демографии, во многом напоминающие о ситуации «осевого времени», в античности и средневековье способствовали формированию империй, а в ХVI веке обусловили возникновение мирового рынка и формирование капитализма. Отвечая на этоn вопрос в контексте глобальной политической истории, В.В. Лапкин и В.И. Пантин приходят к следующему выводу: глобальные политические сдвиги XIV — XV веков, кото­рые можно назвать своеобразной геополитической революцией, обусловили падение или уменьшение роли ряда прежних империй, игравших до того ключевую роль, вызвали перемещение центра экономической жизни в Западную Европу и затруднили ее интеграцию по имперскому типу. Политические изменения XIV — XV веков создали предпосылки для внешней экспансии европейцев, которая привела в итоге к формированию мирового рынка и последующему развитию капитализма в различных регионах мира .

Ясперс. Истоки истории и ее цель. С. 36.

Там же. С. 76.

Валлерстайн И. Анализ мировых систем и ситуация в современном мире. СПб., 2001. С. 45-46.

См.: Лапкин В.В., Пантин В.И. Геоэкономическая полиика и глобальная политическая история. М., 2004. С. 118-123. См. также: Они же. Философия исторического прогнозирования. Ритмы и циклы мирового развития. М., 2006.

Формировании капитализма

Сам Валлерстайн тоже высказывал предположение, что ключевую роль в формировании капитализма и мирового рынка сыграл тот факт, что в Европе в период генезиса капитализма сложилась новая континентальная империя, которая подчинила бы рынок своим целям и потребностям. «Замечательным было не то, что таким образом был создан европейский мир-экономика, а то, что он выжил в условиях попытки Габсбургов преобразовать его в мир-империю, попытки, которая была вполне серьезным намерением Карла V. Испанская попытка абсорбировать все провалилась из-за того, что быстрый экономико-демографическо-технологический прорыв предшествую­щего столетия сделал все предприятие по поддержанию имперской основы слишком дорогостоящим, особенно принимая во внимание многие структурные слабости экономического развития Кастилии. Испания не могла позволить себе ни бю­рократии, ни армии, которые были необходимы для этого проекта, и по ходу событий пришла к банкротству, как и французские монархи, предпринявшие сходную, хотя еще менее реалистическую попытку» .

Это суждение следует дополнить и конкретизировать. Во-первых, в Европе в ХIV — ХV веках возникли сразу несколько конкури­рующих между собой центров — Франция, Англия, Испания, ставших центра­лизованными государствами. В результате ни одно из этих государств не смогло создать достаточно мощной и доминирующей в регионе империи. Кроме того, XVI век в Европе — время религиозного раскола на католиков и протестантов, воспрепятство­вавшего объединению Европы в рамках единой империи. И, наконец, за пределами Европы тоже шли существенные политические изменения, которые сделали возможным успешную внешнюю экспансию европейских стран и формирование ими торгово-колониальных систем нового типа. В основе всего этого лежало радикальное потрясение прежнего мирового порядка, сопровождавшееся распадом или кризисом прежних средневековых имперских образований (Визан­тийской империи, Монгольской державы, Священной Римской империи германской нации, Делийского султаната и др.) . На первый взгляд кажется, что вместо прежних империй тут же возникали новые, и принципиально ничего не изменилось: Византийской империи наследовала Осман­ская, Монгольской державе — держава Тимура и т.п. Но это не совсем так. Был нарушен прежний мировой порядок В XIII — XV веках были разрушены не просто средневековые империи, но своего рода «универсальные государства» (термин А. Тойнби), претендовавшие на «вечное» существование и объединение всего мира. Сначала в XIII веке монголы окончательно разрушили еще существовавший (хотя и номинально, посредством духовной власти халифа) Арабский халифат Аббасидов и империю Сун в Китае, затем в XIV — XV веках пала Византийская империя, наконец, в XV веке рухнула и Монгольская империя. Тойнби указывал на характерную особенность подобных универсальных политических образований: их жители “верят, что бессмертие институтов государства гарантировано. Парадоксальность этой веры подчеркивается тем, что наблюдатель, который может оценить ситуацию со стороны, ясно видит, что универсальное государство находится в состоянии агонии. Тому, кто удален от объекта наблюдения

Временем или Пространством, чужое универсальное государство всегда представляется нетворческим и эфемерным. Но почему-то всегда получается так, что сами жители универсального государства неизбежно восприни­мают свою страну не как пещеру в мрачной пустыне, а как землю обетованную, как цель исторического прогресса» . Поэтому разрушение «универсального государства» всегда оказывается шоком не только для его населения, но и для населения соседних стран и регионов. И арабский мир, и Китай, и Индия долгое время не могли оправиться от шока, вызванного падением великих империй, претендовавших на универсальность. Более того, можно предположить, что быстрое падение империй ацтеков и инков в Америке, также имевших некоторые черты «универсальных государств», во многом стало потрясением для этих народов и по­служило одной из причин слабого сопротивления европейским завоевателям

Валлерстайн И. Анализ мировых систем. С. 46.

См.: Гребенюк А.В. Цивилизации античного мира и средневековой Европы. Методологические очерки. М., 2001. См. также: Пантин В.И. Циклы и волны глобальной истории. М., 2003. С. С. 103-145.

Тойнби А. Постижение истории. М., 1991. С. 496-497.

См.: Там же.

Теории эволюции

Анализ мировых процессов с позиций глобальной политической истории показывает, что современная глобализация подготовлена многими историческими процессами, в том числе глобальной геополитической революцией XX века, которая привела к распаду прежних империй — Австро-Венгерской, Германской, Россий­ской, Британской, Французской, Португальской, распаду Советского Союза, концу биполярного мира. Распад империй сделал государственные границы более прозрачными, сломал непреодолимые прежде барьеры на пути перемещения товаров, капиталов, информации, открыв тем самым дорогу современным процессам глобализации, экономической и политической интеграции неимперского типа. В этом отношении существуют определенные параллели между политическими сдвигами XIV — XV веков, подготовившими возникновение мирового рынка, и политическими сдвигами XX века, подготовившими современную глобализацию. Но формирование и развитие империй, распавшихся в XX веке, само было определенным этапом глобальных исторических процессов, которые начались задолго до современной эпохи .

В рамках глобальной политической истории особое значение приобретает идея эволюционной цикличности, которая разрабатывается в рамках глобальной истории. Суть ее состоит в том, что процесс исторического развития с необходимостью включает на всех этапах две фазы — централизации, когда формировались центральные зоны мировой системы, и децентрализации, когда периферия стано­вилась главенствующей. Сходные по своей природе процессы историки обнаруживают и в более поздние эпохи Средневековья и Нового времени. В этой связи ученые предполагают, что и современные процессы глобализации «вряд ли завершают мировую политическую историю; скорее она сменится через некоторое время новой эпохой усиления политической и социокультурной гетерогенности мира» .

Схема смены этапов дифференциации и интеграции в глобальной политической истории является попыткой применить идеи теории эволюции в конкретной науке. На эту тенденцию обращает особое внимание известный немецкий социолог Н. Луман в своей работе «Эволюция» (1997). Он придерживается мнения, что стиль работы историка отмечен «поиском «в прошлом новых знаний». Теория общественной эволюции «не может быть теорией, каузально объясняющей протекание истории или хотя бы известных событий. Представление о времени должно только предуготовить теоретическую схему для исторических исследований» . Выше мы указывали на парадокс — в исследованиях по глобальной политической истории доминирует теоретико-социологический подход. Следовательно, открытым для специалиста по этой дисциплине остается вопрос, в какой мере процессы функциональной дифференциации, зафиксированные в социологических теориях общества, может быть «сведена» или проиллюстрирована в его анализе фактами «исторического доминирования» . Луман рассуждает следующим образом. Во всякой исторической ситуации общество само дано как нетривиальная, историческая машина, которая запускает «процесс варьирования, селекции и рестабилизации». Важно чтобы начались процессы дифференциации эволюционных механизмов. Так, в развитии денежной экономики (скажем, кредитного дела) задействуются те же самые инструменты, которые, однако, в ходе первой денежной инфляции в Англии на пороге XIII века одно­временно освобождают понятие собственности от его привя­занности к феодально-правовым началам.

В эпоху средневековых империй многое зависит от террито­риально-государственной юрисдикции, а значит и от кон­солидации политического контроля над территорией. Для этих ран­них форм функциональной дифференциации, как считает Луман, является то, что эволюционные достижения весьма специфического вида развиваются в сфере притяжения отдель­ных функций и воздействуют на другие возможности эволю­ции в качестве случайностей, которыми можно воспользовать­ся в данной исторической ситуации . Специалист по глобальной политической истории должен уловить, что эволюционная теория распознает эту «скорее невероятную — подхватывающую случайные возможно­сти тенденцию», позволяет увидеть движение к структурным изменениям. Последние раскрываются с точки зрения целого, а случайные и единичные импульсы, встраиваясь в системы целого, трансформируются, продолжают свое существование, но уже как инварианты возможностей. «Ни одно историописание не может обходиться без пред­ставления о структурных изменениях», — заключает Луман . — Глобальная политическая история дополняет эволюционную теорию общества, так что вопрос «может состоять лишь в том, способен ли аналитический потенциал эволюционной теории развить потребности истори­ческого исследования» .

Чередование эпох

Специалисты по глобальной политической истории предпочитают видеть в европейской истории чередование эпох, в которых доминируют либо процессы интеграции — универсализации («централизации»), либо процессы дифференциации — дезинтеграции. Для времени универсализации характерно относительно плавное, эволюционное изменение мирового порядка. Во времена децентрализации главенствуют процессы дифференциации политических систем и дезинтеграции прежних великих империй («децентрализации»), сопровож­дающихся радикальной ломкой старого и возникновением нового мирового порядка. Для «эпох интеграции» характерно создание относительно устойчивых мировых империй или универсалистских государств, которые осуществляют экономическую и политическую экспансию и тем самым максимально широко распространяют формы экономической, политической и социальной организации, возникшие в пред­шествующую «эпоху дифференциации». Эти нововведения, однако, рано или поздно исчерпывают свои возможности, и тогда наступает период кризиса существующих империй, не способных к радикальным реформам и внутренним изменениям; «эпоха интеграции» закономерно сменяется «эпохой дифференциации». В «эпохи дифферен­циации» доминируют процессы изменения во всех сферах жизни человека и общества, в результате чего происходит смена экономических, социальных, политических и иных форм общественной организации. Прежние империи или универсалистские государства уступают место новым политическим образованиям; все это вместе взятое ведет к ломке, радикальному изменению мирового порядка. При этом чередо­вание эпох вовсе не означает возвращения к одному и тому же положению, а, скорее, представляет собой своеобразный механизм исторической эволюции.

Связи, существующие между глобальной и глобальной политической историей как самостоятельными научными областями, мы рассматриваем как отношение целого и его части. Конкретизация задач в глобальной политической истории ведет к появлению новых понятий и категорий в данной научной дисциплине. Новшеством по сравнению с глобальной историей можно, по нашему мнению, считать и разработку новых характеристик для процессов политической эволюции и преобразований политических институтов и систем. В глобальной политической истории идет поиск критериев познания общих тенденций в эволюции политических процессов и событий. Главенствует идея о том, что в ходе политической эволюции от античности к средневековью и новому времени политические конструкции становятся все более сложными как структурно, так и функционально . Тенденция к усложнению в современную (модерную) эпоху преобладает.

Эта проблема неоднократно обсуждалась в политологии ХХ века. Классическими признаны решения, предложенные Г. Алмондом и Т. Парсонсом . На их концепции и опираются сегодня исследователями по глобальной политической истории. В методологическом плане для глобальной политической истории значение имеют такие критерии эволюционного усложнения политических институтов и систем, как структурная дифференциация и специализация; отделение власти от собственности, разделение властей; возрастающая адаптивность системы, повышение ее способности эффективно отвечать на внешние и внутренние вызовы; возникнове­ние универсальных норм и институтов, В рамках нашего исследования отметим также ценность идеи о неизменности систем силового и ритуального целедостижения. Эта схема раскрывает условия, при которых сохраняются неизменными структурно-функциональные возможности религии, культуры, национальной психологии и пр. Короче, раскрывается механизм консервации организационного и поведенческого опыта и его использования в будущем .

Мы исходим из того, что циркуляция власти признается сегодня в глобальной политической истории одним из самых существенных факторов, определяющих особенности той или иной политической конструкции (института, системы). При этом для характеристики имперских политических структур в глобальной политической истории используются множество понятий. Различая «феодальную систему», «бюрократическую империю», «консервативный радикализм» и т.д., они связывают существования этих типов циркуляции власти с особенностями «организации основных ресурсных по­токов и регулирующих их властных структур, прежде всего со степенью цент­рализации движения этих ресурсных потоков и управления ими» .

Модели трех типов

Из этого суждения следует, что, принимая общий в глобальной истории подход к социальным и политическим системам как неравновесным, историки, работающие в области глобальной политической истории, отстаивают следующий тезис. Для существования и развития политической системы необходимы разнообразные и постоянно циркулирующие «ресурсные потоки». Например, для функционирования систем с примитивной ор­ганизацией власти (власть вождя или деспота) достаточно простой и неизмен­ной регуляции ресурсных потоков, тогда как в современных политических си­стемах с детальным разделением властных функций и полномочий она бывает более изощренной. Как отмечают В.И. Пантин и В.В. Лапкин, «всякое эволюционное усложнение политической сис­темы, проявляющееся в возникновении новых структур и институтов, в их дифференциации и специализации, обусловлено возрастанием интенсивности и диверсификации ресурсных потоков. Очевидно, что последнее невозможно без усиления ресурсного обеспечения, зависящего от уровня экономического развития. Поэтому, в частности, более дифференцированные и сложноорганизованные демократические политические системы, основанные на разграни­чении власти и собственности, разделении властей, экономической независи­мости граждан от государства, развитом правовом регулировании возникаю­щих конфликтов и т.п., оказываются устойчивыми лишь при относительно высоком уровне экономического развития . Иными словами, устой­чивая демократия требует значительного и стабильно пополняемого ресурсно­го обеспечения, открывающего возможности для дифференциации и, если так можно выразиться, индивидуализации политической жизни общества. Уровень экономического развития, однако, не единственный фактор усложнения политических конструкций. В глобальной политической истории имеют хождение модели трех типов мобилизации ресурсов. Го­сударственно-распределительный (властно-распределительный) — характерен для ряда древних автохтонных цивилизаций и некоторых более поздних закры­тых политических систем; в политическом плане ему соответствуют всевоз­можные разновидности военно-теократической деспотии. Торгово-денежный, или посреднический, — был присущ прежде всего городам-государ­ствам древности и средневековья, возникавшим в зоне межцивилизационных контактов; в политическом плане ему отвечали некоторые формы полисной самоорганизации или же структуры, обслуживающие торгово-ростовщическое богатство (эфемерные империи), связавшие разные по своему политическому, культурному, экономическому развитию регионы. Индустриально-капиталистический тип положен в анализ политических структур современных индустриальных государств.

Характер системы мобилизации ресурсов в немалой степени определяет и способы взаимодействия между обществом и властью. При господстве властно-распределительной системы общество фактически лишено экономической и политической само­стоятельности, все, включая жизнь и имущество подданных, по сути дела при­надлежит государству, олицетворяемому вождем, деспотом или монархом. В условиях доминирова­ния торгово-денежной, посреднической системы начи­нает формироваться гражданское общество, но общество, государство нестабильны. Их состояние зависит от внешней торговли и противоборства властного авторитета и ростовщического интереса; ростовщичество, в свою очередь, препятствует формированию основы и пред­посылки модерного общества. В индустриальном обществе складывается сложная регуляция ресурсных потоков, ведет к соответствующей дифференциации и агрегированию интересов, фор­мированию гражданского общества, выступающего партнером государства, а не его подданным. Таким образом, характер системы мобилизации ресурсов тесно связан с характером политической системы и в каком-то смысле задает границы ее возможного усложнения .

Методологические итоги социально-философского анализа «российской империи» в контексте глобальной истории

Изучение империй в рамках современной социальной философии, философии истории, а также исторической науки позволяет анализировать государство, его историю и культуру в пространстве жизнедеятельности тех общностей, от имени которых государство репрезентируется и управляет. Исследование империй позволяет также выявить своеобразие функционирования института «российская империя». Это способствует не только концептуализации истории России как истории империи, но и осознанию того факта, что эта история многократно искажалась в угоду отживших свое империй. Следовательно, национализм, пропиты­вавший современную историческую науку, внушил ученым предубеждение против империй .

Мы присоединяемся к позиции известного американского историка М. фон Хагена. Возобновление «этнических конфликтов в Европе в частно­сти и в Евразии в целом повлекло за собой появление почти нос­тальгических взглядов: с ретроспективной точки зрения стало казаться, что, по крайней мере, некоторые многонациональные мо­нархические империи регулировали межэтнические отношения го­раздо дольше и — во всяком случае — с менее апокалиптическими последствиями, чем это получилось у современных национальных государств, которые были выкованы как часть наследия великих империй, потерпевших крах во время и после Первой мировой вой­ны» . Актуальность проблематики Российской империи связана и с тем фактом, что «взятые некогда за образец решения этой проблемы национа­листические нарративы, посвященные истории Германии, Фран­ции и Британии, становятся неадекватными в эпоху европейской интеграции и расцвета региональной и трансрегиональной политики» . Как выяснилось, и в этом контексте «история империй также бросает вызов национальным нарративам и предос­тавляет новую сферу приложения сил для тех, кто изберет объек­том изучения исторические объединения-долгожители» .

Подчеркнем, что в рамках исследования российской истории термин «империя» слишком часто и незамедли­тельно ассоциировался с «империализмом» (и всеми негативными смысловыми оттенками, которые вкладывают в этот термин анти­империалистическая и антиколониальная традиции) и поскольку прилагательное «имперский» столь часто понималось как «импери­алистический», историкам, изучавшим прошлое России, было трудно сбросить со счетов традицию восприятия этой страны как мультинациональной и сложность ее этнического соста­ва, столь отличавшего империю от национального. И до сегодняшнего дня изучение истории Российской империи на Западе было сосредоточено вокруг проблем экспансионизма в его различных формах, аннексий, завоеваний, эксплуатации и угнете­ния — в соответствии с магистральными линиями развития судьбы «покоренных народов». Сегодня этот круг проблем расширил­ся: в него включены процессы распада империи.

Политика самодержавной России

Согласимся с мнением М. фон Хагена: «То, о чем обычно забывают при изучении Российской империи, — это вопросы о том, каким об­разом империи удалось просуществовать столь долгое время, как она эволюционировала с течением времени, как она примиряла друг с другом самые разнообразные сообщества и территории, вошедшие в ее состав, и как сами эти сообщества и территории изменялись, ока­завшись частью имперской системы» .

С точки зрения методологического изучения феномена империи важной, на наш взгляд, представляется идея о том, что в Российской империи власть в разные эпохи пыталась воплотить в жизнь самые разнообразные модели политических отношений — недолговечные консти­туционные монархии в Финляндии и в Польше, признание особых корпоративных прав остзейского дворянства, и т.д., а официальная идеология российского само­державия провозглашала единство государства. При этом официальная политика самодержавной России считала своей целью унификацию и стандартизацию. Т.е. это противоречие и определяло на деле развитие имперской политической мысли.
Историки, обращаясь от официальных деклараций и госу­дарственной политики к реалиям повседневной жизни, обна­руживают толерантное отношение к изменчивому поведению национальных групп в российской империи, динамике их самоидентификации в зависимости от конкрет­ной ситуации, что характерно для полиэтнических государств в целом.

Нам представляется, что подход к истории Российской империи может стать альтернативой существующим под­ходам, так как он связан с проблемой разнообразия религиозных, этнических, этно­религиозных, политических и социальных сообществ. Можно избежать трактовки всех этих образований как аномалий на фоне более «современных» этнически однородных сообществ; т.е., не игнорируя существования разнообразных этнорелигиозных сообществ, искать в идентичности любого рода фактор, реально консолидирующий данное сообщество.

Одним из вопросов, встающих в процессе изучения истории Российской империи, мы считаем вопрос о насилии, которое центр применял к периферии, а также вопрос о сопротивлении, которое оказывало местное население колониальному правлению.
Если опираться на аргументы исследователей, которые изначально характеризуют Россию как «империю зла», «тюрьму народов» и т.д., то оценка имперской власти как деспотического режима представляется логичной. Но события, факты и документы свидетельствуют об обратном. Сегодня на это обстоятельство обращают внимание все большее число историков .

Историки подчеркивают, что формула «постоянного насилия власти и непрекращающегося сопротивления» нерусских народов абстрактна и условна, искажает реальную ситуацию. Нельзя забывать о нескольких важных обстоятельствах. Во-первых, поскольку нерусское население во многих частях империи расселялось среди русских и юридичес­ки не отличалось от них ни с точки зрения социального статуса, ни в отношении привилегий или обязанностей, то специфичес­кий «имперский», или «колониальный», характер государствен­ного владычества является не вполне очевидным и требует концептуализации и опытного подтверждения. Во-вто­рых, отношения между колонизаторами и колонизируемыми часто оказываются намного более запутанными, чем можно бы­ло бы предположить первоначально, и концентрация внимания только на этой оси конфликта уводит от изучения других сторон проблемы. Как показывают исследователи, в российской истории «имперское» и «коренное», русское и нерусское, православное и неправославное все более переплеталось. По­скольку имперские социальные категории и экономическая практика изменяли тот контекст, в котором подданные империи рисовали себе свой собственный образ, и поскольку имперские власти изменяли свои собственные проекты, принимая во внима­ние особенности поведения, материальной культуры и осознан­ных стремлений своих подданных, которых они удостоили своим покровительством.

Факты русской истории

Как отмечает известный специалист по имперской истории России П.В. Верт, советская историография вышеобозначенных тем отражает амбиции власти в разные периоды. В 20 — 30-е годы XX века для исторической науки было характерно безоговорочное осуждение царского колониального режима. Но во время Второй мировой войны и сразу после нее наблюдалась все более глубокая приверженность идее «дружбы народов. Русская имперская экспансия, теперь понималась как совокупность оборонительных операций или же попыток за­щитить нерусских соседей от внешних врагов или от междоусоб­ных конфликтов, расценивалась как позитивное и прогрес­сивное явление. Приблизительно с середины 60-х годов наблюдалась постепенная историогра­фическая «ревизия», стремление признать «прогрессивными» протесты местного населения против имперского правления и «некоторый отход от необходимости оценивать присо­единение нерусских территорий к Российскому государству как «добровольное» .

В целом советская историография романтизировала антиимперские протестные выступления и пыталась свести все причины недоволь­ства к основным социально-экономическим факторам, даже когда материал источников явно указывал, что на карту ставились иные вопросы. Например, роль религиозного сознания игнорирова­лось или интерпретировалось исключительно как суррогатный способ выражения социального протеста. Попытки проанализировать стратификацию внутри самих местных сообществ были обычно чрезвычайно приблизительны­ми и сводились к простому делению этих сообществ на «реакцион­ных» феодалов и «прогрессивные» массы.

В содержательном плане методологическое значение приобретает вопрос о том, в какой степени и какими путями шел процесс превращения местного населения в участника политики имперской гегемонии. Факты русской истории (восстание Пугачева, кавказские войны) позволяют более точно определить решающие процессы и поворотные пункты в ходе интег­рации нерусских народов в более широкое государственное устрой­ство. Нельзя не сказать и о том, что на примере истории Российской империи видно, как все в большей степени подданные империи пользовались теми культурными ресурсами, которые они получали от имперских властей, при этом, безусловно, трансформируя их в свете своих собственных ожиданий и стремлений. Даже когда нерусское население принимало православие, оно могло использовать его культурные возможности для сохране­ния своих этнических особенностей и для выражения альтернатив­ных способов демонстрации своей приверженности православию, — к большой досаде чиновников, надеявшихся поскорее осуществить «обрусение» местного населения. По крайней мере, они могли до известной степени деформировать навязываемую им систему взглядов и использовать ее конструкции для формирования со­вершенно других культурных представлений.

Многие ученые отмечают, что отсутствие географических преград между имперским центром и его колониальными владениями сос­тавляет явное отличие российского государственного устройства от империй, метрополии которых находились в Западной Европе и которые считаются в литературе по империализму и колониализ­му «нормальными» империями. Соответственно трудно (если не сказать — невозможно) определить, где именно «начинались» в географическом смысле слова специфически колониальные от­ношения, и, что более важно, определить ту степень, в которой отношения в любом отдельно взятом регионе могут однозначно расцениваться как «имперские» или «колониальные» в противоположность тем регионам, где господствовала иная социальная логика. Такой регион, как Средняя Азия, можно сравнивать с британской Индией или французской Северной Африкой, так как сама российская администрация проводила подобные параллели. И все же Средняя Азия занимала положение, которое во многих отношениях было иск­лючительным для России именно по этой причине, о «ко­лониальном» статусе других регионов империи можно говорить только с существенными уточнениями. Такие регионы, как Украина и Среднее Поволжье, присоединенные, частично или полностью, еще в до­петровский период и населенные либо значительным количеством русских, либо такими этническими группами, которые государство не вполне было готово признать нерусскими (украинцы), — та­кие регионы гораздо труднее отделить от собственно России. В таком регионе, как Поволжье, например, очевидно проявляется неоднозначность импер­ских отношений. Здесь можно наблюдать сочетание элементов, которые большинство ученых считают «колониальны­ми» (личное и институциональное господство одного народа над другим, отличающимся от него в культурном отношении), с таки­ми административными формами и установленными порядками, которые в более или менее равной степени применялись и к рус­скому, и к нерусскому населению. В этом регионе не было ни од­ного заведения или ведомства, предназначенного специально для управления местным населением как нерусским, и в большинстве случаев нерусское население имело те же самые права и обязанно­сти, что и русское. Русское господство, таким образом, не столь сильно было выражено в особенностях институционального устройства или в дискриминационном характере эксплуатации местного населения (русских крестьян эксплуатировали в той же мере, что и нерусских), сколь проявлялось в конкретных практи­ческих мерах и в подходе к управлению.

Верт П.В. От «сопротивления» к «подрывной деятельности». С. 51.

Идентификация населения

Проблема разграничения статусов центра и периферии в российской империи осложняется еще и тем, что идентификация населения как подданных империи шла различными путями. И если нерусские воспринимались как «чу­жие», по отношению к которым образованные русские пытались (с некоторой долей неуверенности и затруднений) определить свою национальную идентичность, то само русское крестьянство представляло собой иной вариант образа «чужих», который фор­мировали хотя и иными методами, но с той же целью. «Якобы практикующие «язычество», крайне нуждающиеся в образова­нии и даже в «повторном обращении в христианство», живущие в особом социальном и культурном мире, в корне отличающемся от мира элиты, русские крестьяне в этих отношениях не так уж отличались от некоторых нерусских сообществ» . Очевидно, что го­сударственные власти в большинстве случаев (хотя и не всегда) смотрели на русское крестьянство как на тот образец для подражания, который, как они надеялись, со временем усвоят многие нерусские сообщества. Но если отношение элиты к русскому крестьянству можно охарактеризовать как «имперское» — оно вполне укладывалось в рамки понятий иерархичности и непохожести, — тогда «что же особенного можно найти в отношении государства к своим нерусским подданным, что именно делало это отноше­ние имперским или колониальным в полном смысле этого слова?»

Чтобы ответить на этот вопрос, не­обходимо исследовать трехсторонние взаимоотношения между русскими, нерусскими и государственной властью в разных регио­нах. Историки внимательно изучают эту те­му, они склоняются к мнению, что в регионах со сме­шанным этническим составом населения власти оказывали явное предпочтительное внимание русским, которые зачастую специаль­но пользовались этим вниманием официальных властей, чтобы обеспечить себе более благоприятное положение по сравнению со своими нерусскими соседями. Например, русские сектанты, воспринимавшиеся властями во внутренних районах России как опасные диссиденты и сами прек­расно осознававшие свою оппозиционность по отношению к су­ществующей государственной власти, после высылки их в Закав­казье, начавшейся в 1830 году, стали добровольными проводниками политики колонизации и отныне рассматривались правительством именно в таком качестве. Однако по­добное предпочтительное отношение к русским чаще проявлялось в недавно колонизованных регионах, где такие крестьяне являли собой немногочисленный авангард русского присутствия. В других ситуациях быть русским означало иметь дополнительные обязан­ности. Многие нерусские народы (например, башкиры) пользова­лись значительной автономией и даже привилегиями в отношении собственности, которых были лишены русские; после Пугачевско­го восстания государство применило менее суровое наказание к не­русским (чья готовность участвовать в бунте, по-видимому, счи­талась понятной), чем к русским, чье участие в бунте расценивалось скорее как предательство.
Сегодня историки согласны в том, что опыт изучения российской империи дает импульсы для изучения империй, метро­полии которых находились в Западной Европе. Действительно, если одна из важнейших тенденций в «западной» литературе вклю­чает рассмотрение роли империи в формировании социальной структуры общества метрополии и, таким образом, трактовка раз­личий между метрополией и колонией в современной литературе утрачивает дуалистический характер, то Россия, где подобные раз­личия были проблематичными, несомненно, заслуживает более существен­ного внимания. И если «смешение» теперь считается атрибутом колониальной жизни, в особенности постколониального периода, то готовность русских имперских властей поощ­рять усвоение местным населением русских традиций, так же как и участие представителей нерусских народов в важных аспектах имперского правления — распространении русской версии «ори­ентализма», миссионерской

деятельности и т. д. — заслуживает бо­лее пристального внимания.
Как было сказано выше, ситуация русского крестьянства подчеркивает проблематичный характер раз­личий между колонизаторами и колонизированными. Анализируя русское имперское правление, исследователи обычно выносят на передний план противостоя­ние между правящими кругами государства-колонизатора и тем или иным отдельно взятым народом; в таких случаях степень непосред­ственных контактов — а иногда и конфликтов — одних нерусских на­родов с другими зачастую явно преуменьшалась по сравнению с конфликтами нерусских народов с русским населением или с представителями государственной власти. В балтийских губер­ниях латыши и эстонцы в огромной мере ощущали на себе соци­альное господство остзейских немцев, и даже политика «обрусения» имела здесь необычный эффект — не денационализации эстонской интеллигенции, а скорее освобождения ее от культурного влияния остзейских немцев. В казахских степях муллы из числа татар По­волжья в конце XVIII — начале XIX века служили проводниками российского имперского влияния, стараясь «цивилизовать» своен­равных (по общему мнению) кочевников в приграничных областях; муллы воспринимали эту миссию на свой лад — как распростране­ние «религии» среди некультурного среднеазиатского населе­ния. Из этих примеров ясно, что во многих регионах вдали от центральных губерний России — на Средней и Нижней Волге, в Средней Азии, на Северном Кавказе и в Закавказье — историки наб­людают не просто господствующее русское население и угнетенное местное население, а три, четыре или даже больше этнических или конфессиональных групп, занимавших различные уровни социаль­ной иерархии, но достаточно тесно взаимодействовавших друг с дру­гом. Сами эти факты свидетельствуют о необходимости рассмат­ривать «имперские отношения» как часть многогранной системы переплетающихся и взаимодействующих процессов.
По нашему мнению, многие исследователи истории и теории российской империи преуменьшают значение конфликтов в пространстве периферии ради того, чтобы подчеркнуть антагонистический характер отношения «метрополия — периферия». Между тем, различие между шиитами и суннитами среди мусульманского населения Азербайджана многие объясняют в отношении азербайджанцев к русскому господству. Кочевники часто переживали острые конфликты между родовыми кланами и племенными группами из-за пастбищных земель и других природных богатств, хотя всех их объединяли общие чувства по отношению к вторгшимся на их зем­ли казакам, русским крестьянам и правительственной бюрокра­тии. Эти различия нельзя игнорировать, потому что они играли решающую роль при вмешательстве империи во внут­ренние дела многих вновь присоединенных территорий. Конечно, мы не отрицаем того факта, что имперская власть использовала и в известные моменты намеренно углубляла эти различия.

Исторический опыт имперской власти

Мы обращаем внимание еще на одно обстоятельство, свидетельствующее о своеобразии исторического опыта имперской власти в России. Так же, как крестьянские патриар­хи находили что-то привлекательное в крепостничестве, опре­деленные слои покоренного нерусского населения благосклонно оценивали те порядки и те возможности, которые предлагало им­перское государство. Реформаторы ислама (Исмаил Гаспринский, например) самим фактом поисков путей адаптации к прогрес­сивным тенденциям русской культуры и цивилизации показали, что им представлялось более важным привлечь внимание к огра­ниченности их собственных сообществ, чем размышлять о сущно­сти империализма. Некоторые нерусские народности, несмотря на долгую историю «отступничества», сочли православное христианство достаточно заманчивым с точ­ки зрения возможности приобретения знаний, грамотности, овла­дения русским языком и тем самым вызвали значительные изменения религиозной самоидентификации и интеллектуального кругозора.

Когда ученые, изучающие поволжских татар, отмечают, что десятки тысяч кре­щеных татар впоследствии отказались от христианства в пользу ис­лама, они редко признают тот факт, что гораздо большее количе­ство — около 120 тысяч — формально остались христианами и что, по меньшей мере, некоторые из них выработали особую религиоз­но-этническую идентичность и стали осознавать себя как «кряшены» (крещеные татары), чего не смогла полностью искоренить даже официальная политика атеизма .

По нашему мнению, эти исторические факты свидетельствуют о том, что в рамках российской империи сложились механизмы, используя которые представители нерусских наро­дов оценивали свои виды на будущее в империи. Они свидетельствовали и о неизбежных трудностях, возникающих при определении четких границ между ассимиляцией и усвоением доминирующей культуры ради собственной пользы.
Нерусское население обычно рассматрива­ло то, что предлагали ему имперские власти — обращение в христианство, русское образование, «цивилизацию», — как нечто большее и одновременно нечто меньшее по сравнению с тем, что видели в этом сами власти. Ожесточенные споры продолжались даже после того, как нерусское население предпринимало некоторые шаги по пути ассимиляции: имперские чиновники обнаружили, что мусульманин, усвоивший достижения европейской цивилизации, становится, возможно, менее предсказуемым, чем его «фанатичный» и «необразованный» единоверец, и что не в последнюю очередь причиной тому служит само смешение куль­тур. Таким образом, не отрицая имперской гегемонии, мы не можем игнорировать и те деструктивные элементы, которые присутствовали во многих содержательно позитивных процессах ассимиляции в Российскую империю. Сегодня исследователи опыта империй часто обращаются к понятию «ничейная земля» — т.е. пространство, принадлежащее разным культурам, народам и империям. Этот подход применил известный ученый Т. Барретт к истории Северного Кавказа . Рассматривая значительное культурное и экономическое взаимодействие терских казаков и местного горского населения (в частности, в сфере торговли), эта работа тем самым вносит важные коррективы в сложившуюся ранее традицию изучения данного региона, для которой было ха­рактерно преимущественное внимание к проблемам противодействия, конфронтации и разде­ления. Барретт подчеркивает не только тот факт, что многие купцы и мелкие торговцы часто пересекали эту предпо­лагаемую «разделительную линию», но также и то, что «товары, поступавшие на север с гор, были необходимы для казачьих посе­лений и во многом определяли структуру их материальной куль­туры». Колонизация иногда сопровождалась «обынородчиванием»; таким образом, процесс инкорпорирования предстает как сложный. Нельзя не сказать и о том, что историки, анализирующие контакты переселенцев с местным населением в Российской империи отмечают, что иногда эти отношения приводили русских даже к от­казу от собственной национальной идентичности и к усвоению идентичности местного населения. Заслуживает внимания и тот факт, что взаимодействие в России православной и мусульманской элит было отмечено согласием во многих вопросах образования и просвещения. Историки в данном случае не преследуют цель идеализировать империю или отрицать деспотический характер ее владычества, они хотят по­казать, что противостояние между колонизаторами и колонизируемыми в Российской империи было далеко неоднозначным, о чем свидетельствует история.

Мы считаем, что данный вопрос следует осмыслить и в социально-философском контексте — как проблему исторического субъекта имперской практики и проблему генезиса и эволюции его самосознания. Обращение к этой теме позволяет точно выявить пределы имперского господства и дает возможность, хотя бы в принципе, наделять под­данных империи сознанием и волей, независимыми от элитных слоев, а также самостоятельностью и самосознанием, которые поз­воляли им на определенном уровне «творить свою собственную ис­торию». Возможно, именно по этой причине ученых привле­кали примеры оппозиционных движений, принимающих явно «политическую» форму националистических дви­жений, поскольку ясное обозначение требований и стрем­лений, способность поднять людей на рискованные действия для улуч­шения существующей ситуации — все это предполагает наличие самосознания. Сегодня субъектность подданных колониаль­ных империй принято считать условной, собранной из разнородных фрагментов и формирующейся в рамках отношений, которые и составляют сущность столкновений колонии и метрополии. В соответствии с этим роль имперских нововведений — определенной практики взаимоотношений, навязываемых воззрений — должна быть признана центральной в процессе конституирования самосознания имперских подданных, даже если эти подданные сопротивлялись нововведениям.

Признания легитимности

Подведем краткие итоги. По нашему мнению, на примерах исторического анализа российской империи можно изучить те способы, с помощью ко­торых российское государство эффективно формировало идентичность своих нерусских подданных, создавало определенные каналы для выражения недоволь­ства и, в итоге, добивалось признания легитимности государства и власти. Стратегии и практики имперского государства в отношениях с периферией показывают, как установленные им порядки, категории государственного мышле­ния и социально-экономическое влияние изменяли и горизонты, в которых нерусские народы воспринимали самих себя, свои сообщества и свои взаимоотношения с более круп­ными политическими образованиями, религиозными конфессиями и этническими группами. Приведем примеры. Проводившаяся рос­сийским государством политика признания исламского духовенства послужи­ла мощным стимулом, побудившим мусульманские просвещенные крути заново переосмыслить историческую идентичность местно­го мусульманского населения. А казахи, столкнувшиеся с проб­лемой все возраставшего расселения крестьян в степи и с попытка­ми администрации распространить среди кочевников более современные, цивилизованные юридические отношения, приспосо­били свою судебную практику к новым условиям. И в Средней Азии колониальная интервенция, принесшая с собой новые формы культурного производства и общения, новые средства сообщения, этнографические категории и эпистемологические системы, сыгра­ла центральную роль в процессе зарождения культурной реформы, национальной идеологии и стремления к приобретению знаний интеллектуальной элитой региона.

Все эти примеры не являются демонстрацией возможностей колониальной интервенции. Они свидетельствуют об обратном — о значительном вкладе самих нерусских народов в эти процессы, но только в условиях, которые, несомненно, были сформированы колониальным характером их подчинения. Имперские власти в России были не в состоянии полностью контролировать и управлять процессом тех изменений в среде местного населения, которые они сами поощряли; они не могли безоговорочно диктовать условия ассимиляции и подчинения.
Исторически поведение, мировосприятие и действия нерусского населения создавали условия для осуществления устремлений власти. Причем отдельные случаи сопротивления заставили имперское государство в России изменять свои: намерения.

Например, упорное неприятие крещеными татарами и бывшими униатами своего статуса «православных» на протяжении значительной части XIX века привело в конечном счете к формированию более современного понимания религии как веры и убежденности в отличие от формальной конфессиональной принадлежности и к формированию понятия «веротерпимость», означающего индивидуализированную свободу совести и отличающегося тем самым от ограниченного признания права сообществ на отправление религиозных обрядов в своей конфессии. Все это позволяет нам утверждать, что имперское господство осуществляет колониальную практику властвования, но одновременно признает двусторонний характер взаимоотношений и взаимо­влияния в пространстве «империя».

Мы стремились показать, что история Российской империи опровергает устоявшееся мнение об имперском (колониальном) правлении как институте, неоправданно претендующем на культурное и политическое превосходство. В действительности на протяжении всего существования российской империи ее властные элиты использовали имперскую идеологию и политику для стабилизации и укрепления ее структур. Как считает известный исследователь империй А. Рибер, «изображать историю российской империи в терминах неуклонного упадка означало бы пренебречь значением преобразовательного импульса, который периодически оживлял имперские идеи и учреждения» .
Парадокс существования российской империи, по нашему мнению, заключается в ее гибкости, приспособляемости, что приводило к противоречиям и в итоге способствовало их распаду. Исторически на примере Российской империи легко показать, что правящие элиты, которые поддерживали имперскую культуру, формировали имперскую бюрократию и защищали имперские границы, пали жертвой той политики, которая столь долго помогала им удержаться у власти. Российская империя стремилась отвечать и на экономическое, и на политическое давление западных империй. Ее правители экспериментировали с конституционным правлением, стремились утвердить западные нормы в главных государственных и общественных учреждениях, заключать новые отношения между имперским центром и окраинами. Но эти усилия заканчивались часто расколом внутри правящих элит и отдалением правителей от традиционно лояльных и надежных сторонников без удовлетворения интересов становившейся все более политически сознательной массы населения. Было бы большим упрощением характеризовать эти размежевания как расхождения между традиционалистами и модернизаторами или вестернизаторами и коренными жителями. Картина была более сложной, что затрудняло преодоление раскола. Мало того, что имперские элиты преследовали противоречивые цели, они приводили к непредвиденным последствиям.

Значение оппозиции «Европа — Азия» для развития знания об империи

Российская империя с географически прилегающими к ней территориями окраин не могла, подобно западным империям, устанавливать различные формы правления для метрополии и колониальной периферии. Введение подлинно конституционного правления в одной ее части требовало бы его введения и в остальных регионах государства. После 1905 года обнаружилось противоречие между «абсолютной» властью правителей и конституционной властью представительного правления, между унитарным характером государства и требованием большей этнотерриториальной автономии на окраине. Опыт указывал на повсеместную опасность: автономия увеличила бы экономическое проникновение более развитых иностранных государств и ослабила бы политический контроль центра (метрополии) над уязвимыми окраинами.
Осуществляя реформы, имперские бюрократы создавали в России разнообразные местные и имперские учреждения, которые требовали все большей власти, будучи не в состоянии обеспечить последовательное и согласованное руководство. Вместо этого представительные учреждения устанавливали религиозное и этническое разнообразие в пределах поликультурной империи. Попытки превратить империю в «мононациональную», расширяя культурную гегемонию доминирующей этнической группы или разыгрывая антииностранную карту, вели только к дальнейшему провоцированию внутренних разногласий. Кроме того, западный стиль и светское образование, которые были необходимы для служебного персонала новых институтов, привели к увеличению численности населения, уровень жизни которого не соответствовал ожиданиям и ценностям, привитым обучением. Наступил период революций и в Российской империи, и пришлось идти в ногу со временем.

Методологическое значение для изучения роли имперских конструкций в современном мире на примере российской истории имеет и проблема отношений империи «Россия» со своими восточными подданными и землями. При этом понятие «Восток» имеет не чисто географическое значение, а подразумевает целый ряд стереотипов об отсталости и невежестве народов, населяющих эти территории, по сравнению с европейской частью страны и с Европой вообще. В этих условиях утверждение о принадлежности той или иной территории к Европе или Азии имело громадное значение для ее восприятия.

Существенный для России, ощущающей необходимость определить своего места в мире «вопрос», — где именно проходит граница между Европой и Азией? — не мог быть решен на уровне эмпирической истории, поскольку решение это, как бы то ни было, зависело и от категорий, носящих идеологический характер. Важно учесть субъективную, но при том весьма важную роль человеческого воображения в решении географических задач. Сегодня говорят о школе «воображаемой географии», основателем которой на западе признан Э. Саид. В своей книге «Ориентализм» (1978) Саид обращает внимание на связь между наукой и властью, полагая, что в своих исследованиях и поступках западные востоковеды («ориенталисты») представили Восток как совершенно чужой мир и тем самым подготовили и узаконили господство Запада над восточными народами и культурами. В основе ориентализма, по Саиду, лежат противопоставление Вос­тока от Запада и стремление познать Восток через «свое другое». Словом, речь идет о под­чинении Востока Западу посредством изучения и описания Западом этого пространства.

Поставим перед собой вопрос: насколько эта концепция применима к истории России? Очевидно, что знания востоковедов не всегда привлекали внимание им­перской власти. Напротив, исследователей ориентировали на то, чтобы выяснить, как эти идеи способствовали установлению господства над восточными подданными. На протяжении многих лет шел про­цесс «конструирова­ния» географического пространства, складывались различные географические и геополити­ческие модели. Т.е. Россия осмысляла себя как особого рода географическую целостность. В конечном счете, эти конструкции использовались для доказательства того, что включение (или исключение) России в сос­тав Европы или Азии — не субъективная и цен­ностная установка, — а задано самой конфигурацией мира. Представление о том, что земная поверхность делится на диск­ретные территориальные массивы, ведет свое происхождение от древнегреческих географов, которые первыми выделили три «кон­тинента» — Европу, Азию и Африку — естественные географиче­ские целостности, казавшиеся отделенными друг от друга боль­шими водными пространствами и, тем самым, обладавшими границами, укорененными в физической конфигурации земной поверхности. В то время как Нил и Средиземное море с легкостью были признаны границами, отделяющими Азию и Европу от Аф­рики, граница между Азией и Европой явно оставалась более проб­лематичной. Скудость географических знаний оказалась своего ро­да удобством, поскольку она позволила географам античного ми­ра и их последователям времен раннего Средневековья настаивать на симметричности тройственного разделения континентов. Река Танаис (Дон) была превращена в важнейший водный поток, протекающий от своих истоков в северном океане к югу, чтобы впасть в Азовское море. Эта фантастическая картина мира удерживала свои пози­ции больше тысячелетия. К XVI веку европейцы начали понимать, что за северными берегами Черно­го моря простирается пространство значительных размеров. Эти новые знания подводили к вы­воду о том, что, по контрасту с другими континентами, Европа и Азия в действительности не отделены явно друг от друга водным массивом, а объединяются в весьма существенное пространство непрерывной территории. Новая географическая картина, тем не менее, все еще не ставила под вопрос легитимность самого различия между Евро­пой и Азией как континентами. Понятие самой «Европы» начало претерпевать важную трансформацию. Это понятие завещали потомкам греки, как описание географического региона, оно не несло в себе дополнительных куль­турных или политических смысловых оттенков. Ситуация изменилась в средние века, поскольку хрис­тианская церковь начала терять свои прежние претензии на роль вселенского вероисповедания. Начиная с XIV века географическое царство Европы все в большей степени идентифицировалось с духовным царством христиан. Возникло чувство культурной и по­литической исключительности и, в конечном счете, превосходства. В последующие столетия это чувство постепенно окрепло до сте­пени уверенности, что Европа является самым ци­вилизованным и наилучшим образом управляемым регионом из всех регионов мира .

Превосходство европейской цивилизации.

Большинство историков считает, что допетровская Россия оставалась по большей части незатронутой этой новой догмой европейского превосходства. Даже когда запад­ное влияние в различных аспектах русской жизни уже стало пре­обладающим, Московия в целом питала, по выражению В.О. Клю­чевского, «неодолимую антипатию» к западному миру в целом . За немногими исключениями, московиты демонстрировали малую субъективную «открытость Европе». Напротив, доктрина Москвы — Третьего Рима служила завершенной идеологией нацио­нальной исключительности России как избранной носительницы истинного христианства. Категории Евро­пы и Азии сами по себе оставались формальными физико-географическими обозначениями.

Петровские реформы подразумевали новое понимание различия между Европой и Азией и значение этого раз­личия для России. Признавалось превосходство европейской цивилизации. Выражением этих стараний стала и попытка придать европейскую форму самому характеру России как политического единства. Россия была провозглашена колони­альной империей в соответствии с европейской моделью, во главе с правителем императором.
Подчеркнем, что эта попытка трансформировать политическую идентичность России сделала необходимым переделать и геополитический образ стра­ны, чтобы создать нечто более узнаваемо европейское взамен агломерации земель и народов, раскинувшейся по Восточно-европейской равнине и северной Азии до Тихого океана. В свете этой цели тот факт, что российское госу­дарство частично покрывало два континента, приобретал беспре­цедентное значение. «Он подчеркивал основную дихотомию рос­сийского физического тела, которая, по крайней мере, внешним образом, казалось, воспроизводила такую же дихотомию западных империй и могла представляться дополнительным доказательством естественного родства с ними. Как Испания или Англия, Нидерлан­ды или Португалия, по самому большому счету Россия также мог­ла быть разделена на два важнейших компонента: с одной сторо­ны — коренные земли или метрополия, которая принадлежала европейской цивилизации, и с другой — обширная, но чужая, вне­европейская колониальная периферия» . Эта дихотомия служила основой для дифференциации между европейской и азиатской частями России.

Новое понимание различия между Европой и Азией прида­ло совершенно новую актуальность старой проблеме той границы, которая разделяет их, проходя через Россию. В отличие от импе­рий Запада, где европейская метрополия была во всех случаях четко отделена от колониальных владений значительными водными пространствами, в России метрополия и колонии сливались в единый смежный земельный массив, и географическая литература XVII века не давала определенных указаний на ту границу, которая пред­положительно могла бы разделить их. Пока этот вопрос не был ре­шен, европеизация представлений россиян о самих себе не могла быть реально завершенной, поскольку не существовало бесспорных географических рамок, к которым эти представления можно было бы приспособить. Утверждения, что Российская империя делится на европейскую метрополию и азиатскую колонию, не снимали вопроса о том, где же именно кончается одна и начинается другая. Таким образом, неопределенность касательно европейско-азиатской границы, превратилась из объекта чисто теоретического ин­тереса в проблему политического характера.

Предположение географов, что Россия явным и естественным образом делится на азиатский и ев­ропейский сектора, легло в основание имперской идеологии России в XVIII веке. Перемены в восприятии Европы и Азии, происшедшие в ходе петровских ре­форм, длились десятилетиями. Мировое первенство европейской культуры и цивилизации продолжало ос­таваться общепризнанным, как сохранялась и связанная с этим вера в присутствие России в Западе. В течение XIX века оформились аргументы про­тивоположной стороны, выражавшей сомнения в подлинности европейской идентичности России и ее едином с Западом призвании. Сомнения в этом были высказаны уже в 1830-х годах, когда славянофилы про­возгласили, что в национальном этосе России есть нечто уникаль­ное и определенно не являющееся западным или европейским. Ко второй половине XIX века их философско-исторические суждения получили более определенное выражение в идеях панславистов. Панславизм — это отрицание европейского превосходства и борьба с некритическим отождеств­лением России с Европой. Поскольку это отождествление имело своим источником геополитическое видение России как страны, естест­венным образом разделенной на западную и восточную части, новая аргументация пыталась создать сам образ евразийской России истории.

Правомочность

В 1869 году в журнале «Заря» была опубликована работа Н.Я.Данилевского «Россия и Европа». В виде книги эта работа вышла в свет двумя годами позже. В ней Данилевский (ботаник, ихтиолог и биогеограф) критиковал преоб­ладавшее у русских позитивное отношение к Европе. Он выступил критиком суждений о Европе как воплощении идеалов культурного и интеллектуального развития. Вместо того чтобы рассматривать Европу как образец прогресса и общественного блага, он опреде­лил основополагающие характерные черты ее цивилизации как насильственность, гибельный индивидуализм и практически беско­нтрольную жажду материальной выгоды. Русские имеют все причины презирать Европу и могут найти удовлет­ворение в том факте, что они отделены от нее непреодолимой куль­турной и исторической пропастью. Этому финальному пункту Да­нилевский придал особую выразительность .

Рушится миф о евро­пейском превосходстве, Н.Я. Данилевский пересмотрел и правомочность физико-географического определения Европы как континента. Он заметил, что первоначальным критерием для опре­деления континентов было противопоставление суши и воды, и, допуская, что географические знания, доступные географам ан­тичности, делали правомочным разделение мира на три обособ­ленных континента, настаивал, что в Средние века такое разделе­ние уже не было состоятельным. «Когда очертания материков стали хорошо известны, отделение Африки от Европы и Азии действительно подтвердилось; разделение же Азии от Европы ока­залось несостоятельным» . Данилевский утверждал перед лицом своих читателей смелый географичес­кий нигилизм, присущий его доводам: Европы просто не существу­ет как отдельного континента. В географическом смысле Европа вообще не была континентом, но скорее простым территориаль­ным придатком или полуостровом Азии. Для Данилевского способом разрушить Европу стало низведение ее до статуса простой «естественной» оконечности того самого региона, который она надеялась превзойти. Определение Европы как полуострова у Дани­левского не было особенно оригинальным. Александр фон Гум­больдт и другие немецкие, а также французские ученые уже выдви­гали эту идею в первые десятилетия XIX века, и с развитием теории тектонического строения земной коры признание существования единого Евразийского материка было с энтузиазмом подхвачено как геологами, так и географами. Данилевский с готовностью воспользовался выводами из этой идеи, чтобы оспорить в целом представление о границе между Европой и Азией, проходящей по территории России.

В своей работе «Россия и Европа» Н.Я. Данилевский пришел к выводу, согласно которому внутри России не суще­ствует противоположности и симметрии между континентами, поскольку традиционное разделение ее европейской и азиатской частей есть ге­ографическая фикция. Вместе с этим Данилевский эффектным жестом стер с карты империи наиболее важное поли­тико-географическое разграничение и по­дорвал тот довод, что, по крайней мере, западными своими регио­нами Россия составляет «естественную» часть Европы. Чтобы заменить образ, который он отверг, Данилевский предложил оригинальную альтернативу. Россия, считал он, представляет собой самостоятельный географический мир, самодостаточный и отличающийся от Европы, равно как и от Азии. Вместо того чтобы делиться «естественным образом» на евро­пейскую и азиатскую половины, большая часть обширной земной поверхности, занятая Российской империей, представляла со­бой связный, одночастный «естественно-географический реги­он».

Данилевский исходил из физико-географического и историко-этнографического единства России. Он отверг широко распространенное пред­ставление о продвижении русских за Уральские горы как о смелом натиске колониального вторжения в чуждую реальность, анало­гичного вторжению европейских империй на американский кон­тинент. Вместо этого настаивал, что исторический захват Си­бири продолжался столетия, которые были эпохой крестьянского расселения и колонизации Восточно-Европейской равнины. По контрасту с европейской территориальной экспан­сией, которая всегда ассоциировалась с насилием и жестокостью, русская колонизация была органическим и естественным процес­сом, в ходе которого завоевание не играло вообще никакой роли. Данилевский доказывал, что эти открытые континенталь­ные пространства были «предназначены» для россий­ской колонизации и ассимиляции. Русские поселения за Уралом не образуют новые центры русской жизни, «а только рас­ширяют единый, неразделенный круг ее» . Результатом стало соз­дание экумены русского заселения, простиравшейся без видимых перерывов от западных границ империи до Тихого океана; истори­ческое и этнографическое единство этого заселения соответство­вало существенному физиографическому единству земельного массива, на котором оно возникло.

Таким образом, Данилевский бросил вызов сложившемуся в XVIII веке образу Российской империи, раско­лотой Уральскими горами на европейскую метрополию и азиатскую колонию. Более того, намекая на соответствие характера единой в физико-географическом отношении формы земной поверхности в России и экумены русских поселений, он инициировал концеп­туальную переориентацию, которая могла бы согласовать географи­ческое пространство империи с культурно-историческим простран­ством обитания русской нации. Однако в его работах эта концепция оставалась лишь наброском, стимулирующим дальнейшие размыш­ления. Видение России как автономной, географически самодостаточной целостно­сти было несовместимо с панславизмом, который рисовал Россию тесно связанной с более широким славянским ми­ром, простирающимся за ее западные пределы. Только как часть это­го панславянского мира могла Россия выполнить свое предназначе­ние. Данилевский отверг образ империи, сложившийся в XVIII веке, когда россий­ские колониальные владения за пределами Европы по существу сводились к Сибири. Во второй половине XIX столетия, тем не менее, имперские владения России впечатляюще расширились: в 186o году на Дальнем Востоке обширные долины рек Амур и Уссури были аннексированы у Китайской империи, а ко времени первого издания книги Данилевского в 1871 году были заняты русскими войсками Самарканд и Ташкент и шла подготовка к дальнейшей экспансии в Средней Азии. Таким образом, преуменьшая значение Уральских гор как географического рубежа и подчеркивая физиографическое единство России, панслависты в результате преодолели лишь тра­диционное разделение между Европейской Россией и азиатской Сибирью в терминах «метрополия» — «колония». Новые импе­рские приобретения полностью сохраняли свою идентичность как азиатские колониальные владения.

Интеллектуальная задача

Одному из последователей Н.Я. Данилевского — В.И. Ламанскому пришлось приложить немало усилий, чтобы решить эту интеллектуальную задачу — уяснить геополитический смысл этой ситуации . Его заключение было высказано с предельной ясностью: вновь приоб­ретенные Россией территории на Дальнем Востоке и в Средней Азии были «чисто азиатскими землями». Он включал их как со­ставную часть в славянский средний мир исключительно в силу их политического подчинения России. Поступая таким образом, он не оставлял сомнений, что эти земли были чуждыми историчес­ки, этнографически и географически5». В конечном счете, пансла­висты сохранили безошибочно узнаваемый элемент традицион­но дихотомического видения России как империи с обширными колониальными владениями в Азии, и, хотя Ламанский критико­вал использование терминов «азиатский» и «европейский» при­менительно к России, наиболее существенным здесь является то, что он продолжал использовать их .

Мы не можем не отметить содержательных противоречий, присутствующих в воззрениях Н.Я. Данилевского и В.И. Ламанского. Независимо от того, насколько иск­ренне они настаивали, что Россия обособлена от Европы и в рав­ной степени от Азии, оба считали, что пропасть, отделяющая Россию от Запада, менее глубока, чем та, которая от­деляет ее от Востока. Ламанский отвергал азиатскую культуру и ци­вилизацию с полным презрением. «Миллионы азиатов застыли се­годня в гордом удовлетворении своей дряхлой цивилизацией или прозябают на различных уровнях дикости и грубости, до кото­рых только способен опуститься человек…, лишенные практиче­ски всех надежд на независимое и суверенное будущее» . Панорама Азии не только заставляла Россию казаться более близкой Европе, но подтверждала родство между послед­ними двумя, поскольку обе они несут на Восток все блага христианства и современного просвещения. Ла­манский с оптимизмом заглядывал в тот день, когда весь азиатский континент цели­ком будет процветать под совместным «благородным владычест­вом» и благодетельным преобладанием Европы и России. Концепция «среднего мира», которую Ламанский создал для анализа Востока, была «практически неотличима от оптики наиболее энтузиастически настроенных европейских им­периалистов» .

В рамках евразийства была систематически аргументирована позиция, отрицающая географическое и философско-историческое видение России как европейской империи. Евразийство, политическое и культурное движение, ко­торое возникло в российских эмигрантских кругах Западной и Восточной Европы в начале 1920-х годов рассматри­вало себя как наследников консервативно-националистической традиции русской мысли XIX века и считало своими учителями славянофилов, включая Данилевского. Они раз­деляли враждебное отношение к Европе и со­глашались с суждениями о необоснованности попыток России состязаться с Западом и стремления стать частью его. Эти усилия они рассматривали как источ­ник национальной деградации и несчастий. Одним из манифестов евразийства стало сочинение Н.С. Трубецкого «Европа и человече­ство», продолжавшее логику «России и Европы» Данилевского. Евразийцы шли по пу­ти расподобления России и Европы значительно дальше, чем даже наиболее радикальные мыслители XIX века. Подчеркивая разли­чия между западными и южными славянами, которые в полном составе ассимилировали элементы европейской культуры, и рус­скими, они с особенной настойчивостью отвергали панславистское видение единого мира славянства и настаивали, что определение «славянская» едва ли может быть применено к России вообще. Они обличали за­падный колониализм, который всего лишь поколение назад вызы­вал у их соотечественников чувства солидарности и общей судь­бы с Европой, заняли моральную позицию защиты колонизированного мира против колонизации

Евразийцы обращали особое внимание на географическое измерение проблемы, тщательно его разрабатывали. Их точка зрения была развита в первую очередь в работе П.Н. Савицкого, специалиста в сфе­ре экономической географии и вдохновителя евразийских идей в 1930-х годах . Савицкий заимствовал множество воззрений предшественников-панславистов и повторил их аргументы. Европа не должна рас­сматриваться как физико-географический континент, отдельный от Азии, поскольку та и другая являются частью единого земно­го массива. Следовательно, между Европой и Азией не существу­ет никакого географического или естественного разделения. Са­вицкий следовал В.И. Ламанскому и Н.Я. Данилевскому в своем представлении, что Россия, вместо того чтобы распадаться на две раздельных части, составляет единый географический мир сама в себе и не принадлежит ник Европе, ник Азии. Этот мир на­зывался «Евразия» или — возможно, чтобы отграничить его от значительно большего Евразийского материка в геологическом смысле слова — «Россия-Евразия». С самого начала, тем не менее, Савицкий настаивал на своем видении Евразии значительно упор­нее, чем то делали его предшественники, как было очевидно преж­де всего из его призыва полностью отвергнуть старую двусмыс­ленную терминологию, к которой в XIX веке относились еще терпимо. Он начинал один из своих важнейших очерков по этой теме следующим заявлением: «Евразия цельна. И потому нет Рос­сии «Европейской» и «Азиатской», ибо земли, обычно так имену­емые, суть одинаково евразийские земли… Урал («земной пояс» старых географов) делит Россию на Доуральскую (к западу) и За­уральскую (к востоку)… Скажут: изменение терминологии — пус­тое занятие. Нет, не пустое: сохранение названий России «Евро­пейской» и «Азиатской» не согласуемо с пониманием России (вместе с прилегающими к ней странами), как особого и целост­ного географического мира» . Савицкий идентифицировал гра­ницы России-Евразии как «приблизительно» совпадающие с со­временным ему Советским Союзом.

Единства России-Евразии

Доказательства, которые использовал Савицкий для изло­жения своего видения единства России-Евразии, заметно отличаются от доводов его панславистских предшественников. В дополнение к рудиментарным физиографическим факторам, ко­торые отмечали они, он провозглашал, что эти регионы также объединены и в биогеографическом отношении. Выдвигая этот ар­гумент, Савицкий опирался в основном на исследование по при­родным или экологическим зонам России. Он доказывал, что евразийская земная поверхность может быть разделена на серию примыкающих друг к другу биогеографических регионов или биомов, которые лен­тообразно тянутся широкими, приблизительно параллельными друг другу полосами от западных границ на восток по Европейской России и Сибири, не прерываясь Уралом. Савицкий группировал эти природные зоны в четыре важ­нейшие категории, начиная с тундры на Дальнем Севере, продол­жая лесом, степью и пустыней. Каждая из них — отдельная экосистема, характеризующаяся определенной интеграцией характеристик климата и почвы, флоры и фауны. Эти зоны спаяны вместе. Таким образом, Туркестан, тщательно исключавшийся из представлений о России у Данилевского и Ламанского как особый географичес­кий мир, был теперь определенно включен в состав России-Евра­зии как совершенно естественный и интегральный компонент. Данная Савицким характеристика Евразии как «четырехчастной» целостности была основана на компактности и связности природных зон и на их естественной симметрии. В результате был создан образ географического мира, который есть не только «мир в себе», но действительно, как Савицкий не­однократно подчеркивал, «замкнут».

Этот географический образ России-Евразии стал источ­ником для формирования новых представлений о русском национальном этосе. Евразийцы идентифицировали Россию как часть Евразии не только в географическом, но также и в этногра­фическом, историческом, социальном и экономическом смысле. Взамен отвергнутого родства с большим славянским миром Рос­сия стала теперь частью обособленного и автономного культурно-исторического комплекса, который органически развился за дли­тельный период гомогенизации с другими народами, населявшими обширные пространства того, что они называли евразийским «ассимиляционным котлом». Российское общество было, следо­вательно, евразийским обществом: многоячеистой и в высшей сте­пени сложной смесью русско-славянских, финно-угорских, татаро-тюркских и монгольских элементов. Евразийцы выделили широкий спектр родственных связей, которые были показателями смешения этих разнородных групп в единую антропологическую целостность: от общего исторического наследия, которое Трубецкой творчески называл «наследием Чингисхана», до общих черт народных куль­тур, разнообразнейших филологических заимствований и влияний, этнографического родства. Действительно, следуя предписаниям Rassenkunde, или расовой науки, развивавшейся в это время в Гер­мании, некоторые евразийцы даже пытались научным методом оп­ределить характеристики особой евразийской расы. Результатом стало новое видение России как трансценден­тального геоисторического, геополитического, геокультурного, ге­оэтнографического и даже геоэкономического единства, опреде­ляемого общим термином: «месторазвитие». Подробное изучение комплексных смешений внутри этого пространства, ко­торое заключало в себе российско-евразийскую «симфоническую личность», полностью выходило за рамки границ любых традици­онных дисциплин, и для этой цели Савицкий предложил совершен­но новый подход — геософию. В ней география, история и фи­лософия культуры образуют мировоззрение.

Мы считаем, что евразийцы довели концептуальную пере­стройку, начатую Н.Я. Данилевским и В.И. Ламанским, до ее логического завершения и создали альтернативу дихотомическому имперскому видению России, сложившемуся в XVIII веке. Различия или полуразличия между Европой и Азией, между метрополией и колонией были ими отброшены. Гомогенное географическое простран­ство России как Евразии (теперь полностью отъединенной как от Европы, так и от Азии) было конгруэнтным не только ее куль­турно-историческому, но и ее политическому пространству. Чтобы преодолеть двусмысленности и несообразнос­ти идей XIX века, евразийцы пересмотрели представления о том, что представляет собой Россия как нация и культура. В итоге их воззрения оказались слишком радикальными, чтобы найти продолжение. Несмотря на установку, согласно которой евразийство продолжает национально-консер­вативную традицию XIX века, сами евразийцы создали модель мира, отличающуюся во многих отношениях от мира их предшественников — славянофилов. Созданный ими образ Рос­сии-Евразии отличался от идей панславистов.
Стремление славянофилов и евразийцев пересмот­реть доминирующий географический образ России и изгнать как Азию, так и Европу с ее территории оказались безуспешны. Сло­жившееся в XVIII веке имперское видение России как дихотоми­ческого единства, поделенного в географическом отношении меж­ду двумя большими континентами, сохранялось и осталось общепринятым в эпоху Советского Союза. Термины «ев­ропейская» и «азиатская» применительно к России были офици­ально кодифицированы в территориально-административных це­лях, и эти регионы по-прежнему разделены границей по Уралу.

Империя и новые модели глобализации

Мы исходим из того, что при анализе и оценке происходящих на рубеже XX — XXI веков процессов целесообразно, опираясь на методологию глобальной политической истории, сопоставить период «перехода к глобальному миру» с другими эпохами масштабных изменений глобального плана в истории. Такое сопоставление с одной стороны, позволит увидеть общее и особенное в структурах мирового порядка в разные исторические эпохи, выявить действительно новые, уникальные черты современной ситуации, а с другой  — поможет разглядеть некоторые немаловажные детали, которые обычно остаются скрытыми при изучении относительно кратковременных тенденций мирового развития.
Зададимся вопросом: в какой мере это применимо к анализу современного глобального мира в целом? Нас интересуют проблемы интеграции и универсализации, набирающие силу в XXI веке, а также сопутствующие этим процессам кризисы, разрывы. Очевидно, что такой подход чрезвычайно широк. Поэтому сужаем свою задачу и ищем в истории примеры, демонстрирующие присутствие аналогичных тенденций и их воплощение в социально-политических формах. К числу таких примеров мы относим и практику империй. Поиск в этом направлении, как свидетельствует литература связан с идеей «полицивилизационного характера глобальной политики» . В своей книге «Столкновение цивилизаций» С. Хантингтон раскрывает ее содержание.

В конце XX века мир столкнулся с новым явлением – глобальная политика и многополюсна и «полицивилизационна». Более того, модернизация отделена от «вестернизации» — распространения западных идеалов и норм не приводит ни к возникновению всеобщей цивилизации в точном смысле этого слова, ни к вестернизации не-западных обществ. Баланс влияния между цивилизациями смещается: относительное влияние Запада снижается. Возникает мировой порядок, основанный на цивилизациях: общества, имеющие культурные сходства, сотрудничают друг с другом; попытки переноса обществ из одной цивилизации в другую оказываются бесплодными. Универсалистские претензии Запада все чаще приводят к конфликтам с другими цивилизациями. Выживание Запада зависит от того, примут ли жители запада свою цивилизацию как уникальную, а не универсальную. Избежать глобальной войны цивилизаций можно лишь тогда, когда мировые лидеры примут полицивилизационный характер глобальной политики и станут сотрудничать для его поддержания .
Идея о полицивилизационном характере глобальной политики позволяет преодолеть иллюзии, связанные с представлениями об универсалистском характере модернизаторских процессов, отождествлением модернизации с вестернизацией. Она также предполагает и новые интерпретации связей, существующих между понятиями «цивилизация» и «культура». Мы разделяем позицию С. Хантингтона, с точки зрения которого и цивилизация, и культура характеризуют образ жизни народа, а цивилизация – это явно выраженная культура. Оба понятия включают в себя ценности, нормы, менталитет и законы, которым многочисленные поколения в данной культуре придавали первостепенное значение. Хантингтон ссылается на Ф. Броделя, для которого цивилизация – это культурное пространство, собрание культурных характеристик и феноменов. Отметим, что сходную позицию занимает и И. Валлерстайн: цивилизацию он определяет как уникальную комбинацию традиций, общественных структур и культуры (как материальной, так и духовной), что и формирует ту или иную историческую целостность .

Итак, культура – общее введении  к любому обсуждению проблем цивилизации. Более того, считает Хантингтон, цивилизация и есть «наивысшая культурная общность людей и самый широкий уровень культурной идентификации, помимо того, что отличает человека от других биологических видов. Цивилизация – это самые большие Мы внутри которых каждый чувствует себя как дома и отличает себя от всех остальных Них» . Цивилизации обладают внутренней целостностью, они жизнеспособны, их жизненный цикл длится веками: они динамичны, им присущи взлеты и падения .
Мы не согласны с тезисами  С. Хантингтона, о том, что понятие цивилизации характеризуется исключительно культурным измерением; что цивилизационная общность и политическое единство есть взаимоисключающие понятия. По нашему мнению, на материалах глобальной политической истории можно проследить, как по ходу общественной эволюции и развития цивилизаций шло формирование институтов межцивилизационного общения, принимавшего и политические формы. Т.е. политика активно участвовала в межцивилизационном диалоге (конечно, нельзя забывать о том, что этот диалог мог носить и конфликтный, антагонистический характер). По нашему мнению, такие функции в истории выполняли империи. Аналогии в имперском опыте, взятые в их ретроспективе, могут многое прояснить и в современной ситуации столкновения цивилизаций.

Сегодня политологи отстаивают значение имперской идеи для познания глобального мира, ссылаясь преимущественно на опыт западноевропейской истории – эпохи эллинизма, римской империи в I-IV веках н.э. Они приводят следующие аргументы. В эпоху поздней античности интеграция и универсализм в политике, экономике и культуре достигли небывало высокого уровня. Во времена расцвета Римская империя, объединившая многочисленные народы, принадлежавшие к различным культурам и цивилизациям, являла собой (в пределах тогдашней Средиземноморской ойкумены) политический универсум, как бы венчающий все предшествовавшее историческое развитие, своего рода прообраз грядущего глобального мира. В современную эпоху процессы интеграции и универсализации получили такой размах, что позволяют говорить о появлении нового межцивилизационного образования, включающего Западную и Центральную Европу, Северную Америку, Японию, а также ряд «новых индустриальных стран Юго-Восточной Азии и Латинской Америки. Вполне конкретные параллели между поздней античностью и современной эпохой в геополитическом, геоэкономическом и геокулътурном планах. Подобно тому, как с Ш в. н.э. на пространствах Римской империи центр тяжести начал постепенно смещаться в направлении восточных провинций Империи (Греция. Анатолия, Сирия, Египет и др.), в настоящее время наметился переход от экономического доминирования Запада к экономическому доминированию Востока.

Конкретные параллели

Налицо вполне конкретные параллели между поздней античностью и современной эпохой в геополитическом, геоэкономическом и геокулътурном планах. Подобно тому, как с III в. н.э. на пространствах Рима центр тяжести начал постепенно смещаться в направлении восточных провинций Империи (Греция, Анатолия, Сирия. Египет и др.), в настоящее время наметился переход от экономического доминирования Запада к лидерству в этой сфере Азии. И если в первом случае этапами этого глобального изменения стали разделение Империи на Западную и Восточную, перенос столицы в Константинополь и, наконец, резкое ослабление и гибель Западной Римской империи под натиском варваров, то сегодня соответствующие тенденции обнаруживаются в экономическом и политическом усилении Азии .

Очевидно, что современная международная политическая и экономическая система стала гораздо более сложной, более «центрированной» и иерархичной по сравнению с античной; вместо прежних, слабо сообщавшихся друг с другом цивилизаций, окруженных «варварской периферией», возникла глобальная система, включающая исторически сложившуюся иерархию взаимозависимых центров. Вместе с тем, никто пока не отрицает существования США как мирового лидера и сверхдержавы. Параллели между Римской державой и США, часто проводимые в литературе, имеют под собой основания.
Подобно тому, как необычайная эффективность политической и военной системы Древнего Рима была обусловлена прежде всего высокой социальной организацией и сознательной дисциплиной римских граждан, политическое, экономическое и военное превосходство США определяется уровнем «организованности» американского общества и сплоченностью американской нации перед лицом любой реальной или мнимой внешней угрозы. Римская армия выделялась на фоне армий других государств античности и варварских орд не личной храбростью солдат или талантливостью полководцев, а именно организацией и и дисциплиной. Однако, как и в случае с Древним Римом, постепенное размывание социальной организации, лежащей в основе могущества США, может привести к радикальному изменению ситуации .

Несмотря на на принципиальные различия в экономике, технологической базе и политическом устройстве, и Римская империя, и США венчают собой длительный период эволюции «мировых центров». Возникновение Римской державы стало завершающим этапом в чередовании империй Средиземноморья и Ближнего Востока на протяжении II — I тыс. до н.э. Империи создавали центры накопления богатства, осваивали новые территории, в т.ч. ключевые области, по которым проходили сухопутные и морские торговые пути, развивали торгово-денежную систему мобилизации ресурсов и соответствующие формы политической организации, тем самым, готовя почву для будущего римского господства. По аналогичной схеме, хотя и на совершенно ином витке экономического и политического развития, складывались и США.

Мы хотели бы обратить внимание на тезис о то, что вопрос, является ли современная глобализация комплексов процессов, аналогичных имперским, является дискуссионным. Сторонником идеи о современной интеграции как не-имперской является И. Валлерстайн. В своих работах он отстаивает идею о поступательном развитии индустриального модерного мира как мир-экономики, но не мир-системы. Он пишет в работе «Анализ мировых    систем»:    «Миры-империи,   —   отмечал   он,   —   по   своей экономической  форме  в  основе  были  перераспределительными.  Несо­мненно, они питали группы купцов, вовлеченных в экономический обмен (прежде всего в торговлю на большие расстояния), но такие группы, пусть и значительные, составляли лишь небольшую часть всей экономики и не играли определяющей роли в ее судьбе.  Такая торговля на большие расстояния    имела   тенденцию…    быть    администрируемой   торговлей, использующей   вольные   торговые   города,   а   не   свободной   рыночной торговлей. И лишь с возникновением современного мира-экономики в Европе XVI в.  мы видим полное развитие и преобладание рыночной торговли. Это была система, которую называют капитализмом. Капитализм и мироэкономика (т.е. единая система разделения труда при политическом и культурном многообразии) являются двумя сторонами монеты» . Эту точку зрения можно оспорить нельзя забывать и о том, что политическая история Нового времени во многом есть история соперничества и борьбы различных империй — традиционных, торгово-колониальных,   мобилизационных и др. Об этом и напомнили Валлерстайну его оппоненты.       Валлерстайн, на наш взгляд, несколько «переоценивает» ситуацию, сложившуюся после второй мировой войны и распада колониальных империй. В 60-е годы XX века казалось что время империй и имперской политики прошло. Однако в начале XX века мы видим немало симптомов того, что имперские формы интеграции и имперские черты в мировой политике не только не исчезли, но и получили новые формы. Об этом свидетельствуют изменения в геополитической стратегии, самой модели геополитического    знания.    Проявления    этих    «вторичных    признаков имперского в   международной   политике   по-прежнему   описываются   в терминах «великие державы», «сверхдержавы», используются концепты центра, величия и т.д.

Лицемерие и двойные стандарты

Стремление Запада играть мессианскую роль сегодня критикуется многими социальными теоретиками. Как пишет С. Хантингтон, «лицемерие и двойные стандарты служат платой за универсалистские претензии… Вера в то, что незападные народы должны принять западные ценности, институты и культуру, если говорить всерьез, аморальна по своим последствиям» . Мы хотели бы подчеркнуть, что для большинства специалистов по глобализации очевидно, что формы политической и экономической интеграции на рубеже XX-XXI века сосуществуют с моделями имперской политики.

Сопоставление основных направлений политического развития в эпоху античности и на рубеже XX — XXI века необходимо для того, чтобы выявить проблемы и перспективы эволюции современного мира. В период поздней античности тенденции к межцивилизационной интеграции и универсализации, отчетливо просматривающиеся в «проекте» Александра Македонского и, особенно, в завоеваниях Римской империи, не получили глобального воплощения и через несколько столетий сменились тенденциями к распаду прежних мировых империй. Одной из главных причин такого поворота событий стала неспособность этих империй (в связи с ограниченностью имманентной им системы мобилизации ресурсов) решить проблему «освоения» окружавшей их варварской периферии и темсамым в полной мере реализовать свою цивилизаторскую миссию . Современный мир гораздо более интегрирован в экономическом и политиче­ском отношениях, нежели античный, а современные международные политические институты намного более развиты, чем в античную эпоху. Западная цивилизация уникальна в том смысле, что протяжении последних веков  демонстрирует  свою   способность  интегрировать  мир,   формирует институты и механизмы общения. Вместе с тем на наших глазах идут процессы, указывающие на конфликт между цивилизациями.

Если снова обратиться к аргументам С. Хантингтона, то получается, что имперская модель, реализованная в современном мире США конца XX века неизбежно разрушиться и уже разрушается. Цивилизационное разнообразие мира не укладывается в рамки модели западноевропейской современности, которая утверждалась теорией и практикой модернизации. По нашему мнению, несмотря на важные параллели с эпохой поздней античности, в мировом политическом развитии на рубеже XX – XXI века выявились качественно новые моменты, которые и актуализируют ценности имперской власти и имперской политики. Их появление обусловлено сложностью систем глобального мира. Существуют системные отличия между политическими идеалами античных и средневековых империй и политикой в глобальном мире, направленной на укрепление сетевых взаимосвязей. В то же время античный опыт не утратил своей актуальности. В центре внимания исследователей остаются прежде всего примеры, раскрывающие исторический опыт межкультурного взаимодействия в рамках институтов империи.

В своем труде «Постижение истории» А. Тойнби говорит о том, что, открыв цивилизации – «самостоятельные единицы» в рамках «некоторого фиксированного пространства и Времени», он приступил к их сравнительному анализу и сразу же обнаружил, «что некоторые цивилизации были связаны между собой нитями более прочными, чем обычные связи, позволяющие относить общество к тому или иному виду» . Эти связив эпоху средневековья предопределили конструкции универсального государства и вселенской церкви, которые возникнув первоначально как идеальные модели «мира» и «града», были реализованы историей. По словам Тойнби, «универсальные государства, вселенские церкви и героические века, таким образом, встречаются не только в современности, но и в разные периоды человеческой истории. Они навязывают цивилизациям отношения более тесные и более индивидуальные, чем отношения, позволяющие отнести ту или иную цивилизацию к тому или иному виду» . По мысли ученого, универсальные государства — это и есть империи. Исследуя их, он задается вопросом: «оправданно ли в таком случае изучать эти исторические феномены просто как побочные продукты разложения одной цивилизации, предлагая при этом, что сама цивилизация — единственная цель исторического исследования, не требующая специального обоснования?» . И приходит к следующему выводу. Империя — это универсальное государство, которое «возникает после, а не до надлома цивилизаций».Оно — создание тех социальных групп, которые утрачивают свою созидательную творческую силу в истории. Еще один признак империй состоит в том, что их возникновение совпадает «с моментом оживления в ритме распада», и эта «последняя черта будит фантазию и вызывает благодарность поколений — свидетелей успешного установления универсального государства». А.Тойнби сам говорит о том, что создал «общую картину универсального государства, которая на первый взгляд может показаться двусмысленной. Универсальные государства — симптомы социального распада; однако это одновременно попытка взять его под контроль, предотвратить падение в пропасть» . Он характеризует империю как преходящее, как «фазу в процессе социального движения». Однако гражданам любой империи свойственно парадоксальное непонимание этого факта. Они «искренне желают, чтобы установленный миропорядок    был    вечным    (это    желание    характерно    для    граждан универсальных государств, которые устанавливались местными строителями империи, в отличие от универсальных государств, созданных завоевателями). Кроме того, они верят, что бессмертие институтов государства гарантировано. Парадоксальность этой веры подчеркивается тем, что наблюдатель, который может оценить ситуацию со стороны, ясно видит, что универсальное государство находится в состоянии агонии. Тому, кто удален от объекта наблюдения Временем или Пространством, чужое универсальное государство всегда представляется нетворческим и эфемерным. Но почему-то всегда получается так, что сами жители универсального государства неизбежно воспринимают свою страну не как пещеру в мрачной пустыне, а как цель исторического прогресса» .

Могущество империи Тойнби

Причину этой веры в могущество империи Тойнби связывает «с грандиозностью самого учреждения», а также с тоталитарностью, всеобъемлющим характером универсального государства. В политическом плане универсальное государство-империю он характеризует как «высшее выражение чувства единства, которое является психологическим продуктом процесса социального распада. Чувство единства и всеобщности – характерная черта всех универсальных государств» .
Мы хотели бы отметить, что сам Тойнби увидел в универсальных государствах средство самозащиты движущихся к своей гибели обществ. Приведем цитату из «Постижения истории»: «Универсальное государство, сколь продолжительна ни была бы его жизнь, представляет собой последнюю фазу общества перед его исчезновением, а мираж бессмертия возникает вследствие ошибочного восприятия универсального государства как цели всякого человеческого существования» .

В философии истории Тойнби, являющейся классикой цивилизационного подхода, генезис империй объясняется, исходя из структур эволюционного процесса, смены этапов дифференциации и интеграции. Универсальное государство осуществляет интегративную функцию, «оно вовлечено в строительство», прекращает войны, приносит мир. Однако «после установления универсального государства необходимо принять меры к упрочению достигнутого». К деятельности империи побуждает потребность в консервации, но охраняют они не собственные институты, а общество, объединившееся под сенью имперской власти: «Само включение сохранившихся элементов общества в систему универсального государства не помогает ни восстановить исчезнувшее, ни уберечь от разрушения оставшееся. Реальная опасность постоянно расширяющегося социального вакуума заставляет правительство универсального государства действовать вопреки первоначальным наме­рениям. Конструирование охранительных учреждений — фундаментальная задача универсального государства, ибо это — единственное средство консервации самого общества» . Общая логика властвования не исключает того, что империи возникают в силу различных исторических обстоятельств. Одни создаются иностранными завоевателями, другие рождаются как результат процессов в обществе, которому присуще разнообразие. Наличие в структуре универсальных государств культурных различий является скорее правилом, чем исключением.

Свою характеристику своеобразия империи Тойнби подытоживает следующим суждением. Универсальное государство строится властью и воспринимается подданными как панацея от бед смутного времени. Изначальное предназначение этого учреждения — установить и затем поддержать всеобщее согласие. Раскол в обществе, пораженном болезнью надлома, имеет двойной характер. Существует раскол горизонтальный — между состязающимися классами и вертикальный — между воюющими государствами. Универсальное государство призвано остановить этот процесс. «Непосредственная и высшая цель строителей империи — создать универсальное государство на базе той единственной державы, которой удалось уцелеть в ходе взаимоуничтожения» . Однако антинасилие — это то состояние ума и т принцип поведения, которые не могут восторжествовать, затрагивая только отдельные области социальной жизни. В значительной степени этим чувством должны быть пронизаны все общественные отношения. Поэтому принцип согласия», который власть пытается провести в жизнь, должен распространяться не только на отноше­ния внутри государства, но и на отношения с представителями любой другой цивилизации .
Мы пришли к выводу, что концепция империи как универсального государства, которую создал Тойнби, позволяет увидеть не только структурные аналогии в организации экономической и политической жизни разных империй (что не снимает множество культурных различий), но и поставить вопрос более широко — о преходящем значении универсальных государств, имперских конструкций. Если следовать логике мысли Тойнби, то отношения имперских амбиций Запада и имперских устремлений Востока следует рассматривать, исходя из той роли, которую они сыграли в объединении человечества. Но для того чтобы понять сложные траектории этого взаимодействия в XX веке, социально-гуманитарное знание о мире должно переформулировать свои основные цели. История знает о той роли, которую «Запад сыграл в объединении человечества» Следующим этапом «должна стать задача отвести экономическую и политическую историю на второстепенные позиции» и оставить первенство за изучением культуры, религии .

Цивилизация перед судом истории

Как считает Тойнби, события и факты истории свидетельствуют о том, что в отличие от экономического влияния, политическое влияние Европы на мир было менее масштабным. В работе «Цивилизация перед судом истории он пишет: «Политическое влияние Европы, однако, было более сомнительным, нежели экономическое, хотя внешне казалось более внушительным» . Идея, которую ученый отстаивает, изучая и сопоставляя взаимовлияние цивилизаций, состоит в следующем. «Социальное наследие плохо переносит трансплантацию. Духи Культуры, являющиеся ангелами-хранителями родных пенатов — на родной почве, где они чувствуют себя своими, где существует гармония между ними и обитателями дома, — превращаются в духов-разрушителей, попадая в дом, заселенный незнакомцами: ведь эти незнакомцы, естественно, не знают о тайных, неуловимых обычаях, к которым расположены души их новых богов» . И «если этот анализ верен, этот анализ верен, для европейцев будет весьма неутешительным развенчание Европы, даже при той перспективе, что влияние европейской цивилизации станет доминирующей силой в мире. Тот факт, что эта мощная сила происходит из Европы, будет для них менее значительным, нежели столь же очевидный факт, что в какой-то момент, на какой-то стадии эта сила совершит поворот к насилию и разрушению. На самом деле это разрушительное действие, рикошетом ударяющее по самой Европе, оказа­лось одной из главных опасностей, которой подвергалась Европа в своем новом положении, сложившемся с начала мировых воин» .

Тойнби, таким образом, трезво оценивает исторический потенциал имперских систем, связывает его действенность с определенными волнами и циклами в истории. Он не гипертрофирует значение ценностной иерархии в универсальных государствах. В его трактовке империи для нас важен следующий вывод. Сам процесс возникновения империй, как показывает Тойнби, свидетельствует о том, что в общественной эволюции наступают кризис, начинается период спада. И применительно к анализу истории XX века (на уровне философии  или  социологии,  или  глобальной  истории)  это  суждение приобретает методологическое значение. Оно свидетельствует о кризисном состоянии, стагнации современного общества .
Ощущение близости гибели мира, строящего новые имперские конструкции, присутствует и в совместных работах М. Хардта и А. Негри – «Империя» (2004) и «Множество» (2005). Их авторы представляют своими концепциями взгляд левой интеллектуальной оппозиции на империю как модель универсального властвования и господства. Империя в их понимании – это совокупное понятие, обозначающее репрессивную тотальность в современном мире. И речь идет о том, чтобы искать и находить в современном мире такие группы людей, которые способны  противиться репрессивной тотальности, противопоставить ей радикальное «нет» .

Хардт и Негри в своих работах исследуют проблемы, на первый план далекие от философии. В «Империи» они предлагают свою интерпретацию эволюции общемирового политического порядка по мере его становления, то есть выясняют, как из множества современных процессов возникает новая глобальная система, которую авторы называют Империей. По мнению Хардта и Негри, нынешний глобальный порядок уже нельзя адекватно трактовать в терминах того империализма, который проводили в жизнь державы-гегемоны эпохи модерности и который был основан главным образом на распространении суверенитета национальных государств на зарубежные территории. Взамен сейчас появилась «сетевая власть» как новая форма суверенитета. В качестве ее основных компонентов, или узлов, выступают ведущие национальные государства вкупе с наднациональными институтами, крупнейшими капиталистическими корпорациями и другими силами. Они считают такую сетевую власть «имперской», а не «империалистической» . Конечно, не все компоненты сетевой империи равнозначны. Напротив, некоторые страны обладают огромной мощью, а у других ее почти нет вовсе; то же самое верно в отношении корпораций и разнообразных иных институтов, составляющих данную сеть. Несмотря на неравенство, все они вынуждены сотрудничать в деле создания и поддержания нынешнего глобального порядка со всеми его внутренними противоречиями и иерархиями. Но, как пишут авторы, «когда мы говорим, что Империя – это тенденция, то имеем в виду, что это единственная форма власти, которой удастся сохранить теперешний глобальный порядок на длительное время» .

Хардта и Негри выделяют признаки глобальной империи. Во-первых, империя властвует над глобальным порядком, который не только расколот внутренними различиями и иерархиями, но и истощен бесконечной войной. Во-вторых, в империи состояние конфликта неизбежно, причем война действует как инструмент власти. Сегодняшний имперский мир – это, как и во времена древнего Рима, притворный мир, который фактически затушевывается состояние постоянной войны. Альтернативой империи, является новая социальная общность – множество, формирующееся в пространстве глобальной империи. Главный тезис у Хардта и Негри – у глобализации два лица. С одной стороны, Империя раскинула по всему миру свою сеть иерархий и раздоров, которая служит поддержанию порядка, используя новые механизмы контроля и перманентного конфликта. С другой стороны, сама глобализация порождена новым кругооборотом кооперации и сотрудничества, которое простирается через границы и континенты и создает почву для бесконечного числа контактов. Этот второй аспект глобализации не сводится к тому, что каждый в мире становится точно таким же, как и все остальные. Скорее, он дает шанс обнаружить нечто общее, что позволит контактировать и совместно действовать. Таким образом, множество можно также представить в виде сети: это открытая и расширяющаяся система, в которой свободно и на равноправной основе могут быть выражены все разногласия. Такая сеть выступает механизмом контактов, позволяющих нам работать и жить сообща.

«Первым приближением к теме»

Хардт и Негри считают разграничение между концептуальным видением множества и представлениями о других общественных субъектах, таких как народ, массы и рабочий класс. По традиции под народом понимается нечто цельное. Конечно, население имеет всякого рода различия, но понятие народ сводит их на нет, благодаря чему население наделяется определенной идентичностью: народ един. Множество же, напротив, многолико. Оно характеризуется несчетным числом внутренних несходств, которые невозможно свести воедино или к одному облику, поскольку оно составлено из отдельных культур, рас, этносов, тендеров, сексуальных ориентации, разных форм труда, образов жизни, ми­ровоззрений и устремлений. Множество состоит из многочисленных своеобразий подобного рода. Массы тоже определяются как противоположность народа, поскольку и их нельзя свести к единству или всего одной идентичности. Нет сомнения, что массы включают в себя разные виды и роды, но в действительности нельзя сказать, что массы состоят из разных социальных субъектов. Сущность массы в неразличимости: все черты своеобразия погружены в массу и скрыты в ее толще. Все цвета населения перемешаны до серой однородности. Массы способны двигаться в унисон лишь потому, что составляют расплывчатый, единообразный конгломерат. Во множестве же социальные различия сохраняются. Оно многоцветно как накидка библейского героя Иосифа. Отсюда следует вызов, непосредственно исходящий от концепта множества. Он состоит в том, чтобы несмотря на социальное многообразие обеспечить контакты и совместную жизнь людей при сохранении их внутренних различий.
Множество же, напротив, представляет собой открытое и всеохватывающее понятие. Оно претендует на то, чтобы уловить важность новейших сдвигов в глобальной экономике: с одной стороны, промышленный рабочий класс более не играет в ней роли гегемона, хотя его общемировая численность не сократилась; с другой стороны, сегодня производство    нужно    воспринимать    не    только    в    экономических категориях, но и в более широком плане – как социальный процесс, то есть не только как изготовление материальных благ, но и как созидание связей, отношений и жизненных форм.

Мы пришли к выводу, что, вводя эти признаки глобальной империи Хардт и Негри создают новое основание на котором можно выстроить альтерглобалистический проект. Они переносят акцент на общее в современном мире, что отвечает интеграционным тенденциям . М. Хардт и А. Негри исходят из понимания нынешней эпохи как переходного периода, когда национальная парадигма государств эпохи модерности преобразуется в новую, и глобальную и форму и которая характеризуется избытком властных структур .

Мы обратили внимание на то, что в концепциях радикальных альтерглобалистов, которые представляют Хардт и Негри, задача создания нового глобального миропорядка, характеризуется как попытка оправдать глобальное насилие, утверждающая в мире в начале XXI века. «Война с террором», «конфликт цивилизаций», «противостояние экстремизму и фундаментализму» — все это слова и лозунги, призванные оправдать насилие, к которому власти готовы прибегнуть в любой момент и в любой точке мира. Этот новый мировой порядок М. Хардт и А. Негри называют «глобальная Империя»; она господствует сегодня над миром и является орудием капиталистического класса. Особенность глобальной империи в том, что она пытается управлять миром, не применяя прямое систематическое насилие, как делали когда-то колониальные державы, а сея страх. Страх вызывает угроза насилия, которое произвольно и часто не имеет причины, но результат оказывается сходным с итогами колониального владычества, подавляется воля к сопротивлению, расширяется поле для господства. Это позволяет авторам «Империи» называть возникающий мировой порядок имперским, но не империалистическим. Этот порядок подразумевает как неограниченную свободу действий всемирной властной элиты, так и ее минимальную ответственность за их результаты – и то, и другое обусловлено самой логикой доминирования в современном мире.

Позиция Хардта и Негри, по нашему мнению, заслуживает более детального рассмотрения. Выделим наиболее интересные моменты их аргументации. Альтернативой миру Империи они считают мир Множества, который призван заменить имперскую фрагментированность торжеством человеческого Общего. По их мнению, традиционная «противоречивая концептуальная пара – идентичность и особость, — не составляет адекватного контекста для понимания того, как организовано множество, [антропология которого] есть антропология единичного и общего» . Они полагают, что иерархичность и дисциплинированность обществ эпохи модерности может быть с успехом заменена творческим взаимодействием сингуляриев, составляющих множество: «[демократическая] организация [множества], — пишут М. Хардт и А. Негри, — становится в меньшей степени средством, и в большей – конечной целью как таковой . Конечной же «целью» этой «цели» объявляется формирование поистине «новой исторической общности» людей: «Общий интерес… не переходит в абстрактную форму под контролем государства. Он возвращается к личностям, которые сотрудничают в общественном, биополитическом производстве: это публичный интерес, который находится не в руках у бюрократии, а демократично достигается множеством. Он совпадает с хозяйственной,

Подведем некоторые итоги нашего исследования.

Границы анализа были заданы философско-историческим знанием о современности и постсовременности. Современная философия истории основывается на диалоге, в котором участвуют как составные части философия, политология, история, культурология, религиоведение, мифология и т. п. При всей противоре­чивости и разноплановости концепций все сильнее про­является их взаимоопределенность и взаимодополнитель­ность. Востребованность философско-исторических конструкций можно объяснить тем, что общество постоянно мобилизует прошлое, рассматривает его как один из факторов общественной самоорганизации. Сегодня проблема заключается в том, что в условиях ускорения социальных изменений становится трудно по-новому создать традицию, которая выполняла бы компенсаторскую функцию в обществе.

В кругу историков тенденцию к превращению истории из науки о событиях в науку о социально-исторических процессах, отношениях и структурах в современной западной историографии наиболее ярко представлена французской школой «Анналов», основанной в 20-х годах XX в. М. Блоком и Л. Февром. По мнению одного из классиков этого направления Ф. Броделя, историческое знание приобретает философское измерение. История жизненна и дееспособна, если она является наукой о прошлом и наукой о будущем. Исследование долговременной перспективы  наиболее плодотворно для наблюдения и анализа во всех общественных науках. Реконструкция необходима для того, чтобы связать настоящее и прошлое. Используя принципы реконструкции, исследователь познает глубинные элементы социальных структур.

Для философии истории конец ХХ в. — эпоха постсовременности открыл новые возможности. В культуре и мировоззрении этого периода утверждается  новое отношение к истории: прошлое и будущее не существуют сами по себе как полностью автономные пространства; они слиты в едином потоке времени, объединены субъектом исторического действия — человеком. История предстает как процесс самоорганизации человечества. В начале ХХI в. глобализм понимается как предел истории. При таком подходе построение универсального сообщества, основанного на началах свободы личности, демократии и гуманизма, на постулатах научного и культурного прогресса, на идее вселенского содружества национальных организмов, на повсеместном распространении модели постиндустриальной экономики — все эти цели оказываются под вопросом. Тревога о будущем цивилизации выражается и в философско-исторических дискуссиях касательно сохранения человеческого мира как целого.

Этот круг проблем и обуславливал становление относительно новой исторической дисциплины – глобальной истории. Сам термин «глобальная история» указывает на близость  проблематики к вопросам из области социологии и философии, связанными с глобальными процессами. По своим истокам этому направ­лению исследований близки идеи холизма, т.е. целостности и взаимосвязанно­сти исторического процесса и представлением о мире как «структурированном целом». В глобальной истории изучаются процессы становления транснациональных сфер социальной, экономиче­ской и политической жизни людей, которые обладают собственной динамикой разви­тия по сравнению с племенами, нациями и государствами. Одновременно сторонники идеи глобализующегося мира  подчер­кивают, что представление о мире как целом формируется в рамках «локальных культурных призм», которые создают множество изображений, отражающих разнооб­разие мировых культур. Сегодня глобальная история противопоставляет себя всемирной истории, в пространстве глобальной истории, всемирная история представляется европоцентрической, линейной, детерминистской по своему происхождению. Свои модели исторического исследования  эти ученые характеризуют как усилия по созданию теории полицентрического мира, развивающегося через экологические, куль­турные, политические кризисы с принципиально непредсказуемым исходом. Не вызывает сомнения и тот факт, что глобальная история все больше вовлекается в поток исследований глобального мира, она развивает свои методологические принципы, опираясь на более общие, фундаментальные положения современной социологии, социальной философии, философии истории. Сторонники глобальной истории согласны в том, что не следует сводить идею многолинейности к признанию равнозначности всех линий развития, включая и побочные. При выборе моделей для исследования главных и побочных факторов исторического развития проявляется различие в антропологическом, культурологическом, философско-историческом и конкретно-научном подходах, которые применяются в глобальной истории.

Опыт мира

В рамках глобальной истории созданы новые трактовки понятия «империя», которое все чаще используется для характеристики глобального мира. Появилось новое понятие – империя глобализма. С концептомимперии связывается связывается представление о сложносоставном политическом сообществе, инкорпорировавшем в себя малые политические единицы или о политии, связывающей вместе различные в прошлом незави­симые государства или создающей государства, ранее не существовавшие. В качестве классического образца обычно рассматривается Римская империя. Такой подход предполагает, в частности, что империя есть часть домодерного мира, на смену которому приходит государство как принципиально иная форма политической организации. Противопоставление модерного государства традиционной империи обоснованно. Государство мыслилось как нечто отдельное от общества. В то же время государство по преимуществу основывалось на прямом правлении и контроле в отличие от империй, опиравшихся на непрямые формы контроля и правления. Однако империи в своей эволюции продемонстрировали собственные властные ресурсы, позволившие найти приемлемое сочетание традиционных имперских механизмов и форм правления с формами и методами модерного государства.

Практически все империи нового времени в XIX в. видели смысл своего существования в развитии и «прогрессе», и переживали кризис приспособления к новым методам правления и формам политической организации. В ХХ в. ситуация изменилась: новое значение после Второй мировой войны приобретают формы непрямого контроля центров — двух сверхдержав (Советского Союза и США) над остальным миром. В этой модели практически не принимается в расчет географическое и историческое своеобразие империй. Разрабатывается собственно теоретическое понятие империи как характеристики мира сегодня. При этом не игнорируются традиционные характеристики империи — отсутствие границ, стремление к реальному господству над миром и др. в западноевропейской истории XIX — начала XX вв. В этот период и совершился переход «от империализма к империи как модели мира». Одним из главных признаков империи они считают «логику правления», логику власти, как ее культивировали индустриально развитые западные страны. Именно эти приемы и распространились затем по всему миру. Особое значение в модели империи придается правовому обоснованию и юридическому оформлению этого нового мирового порядка. Однако властеотношения в «глобальной империи» опираются не только на насилие. В диссертации проводится мысль о том, что для создания модели «глобальной империи» «строительный материал» этого понятия используется фрагментарно, избирательно. Ее сторонники считают, что имперская власть обладает способностью репрезентировать себя не только как легитимную, но и как примиряющую и умиротворяющую силу.

В литературе не раз высказывалось мнение, что возрождение империи — свершившийся в мировой истории XXI в. факт. Это империя Запада, центром которой являются США. В плане имперского строительства глобализация, дискуссии о кото­рой продолжаются, на самом деле завершена — в том смысле, что не осталось географических зон или социальных процессов, которые в принципе не входили бы в сферу влияния и интересов империи (дру­гое дело — внимание, уделяемое тем или иным территориям и собы­тиям в конкретный момент). Все, происходящее сегодня в мире, является внутренним делом «глобальной империи Запада» . Отсюда и сложности самоидентификации России в мировом пространстве сегодня, и неоднозначность отношения власти страны к имперским проектам. Т.е. смысл многих имперских проектов не сводится к строительству новой империи в той или иной стране в XXI в. Такие проекты предполагают включение государства в состав империи глобальной в качестве ее регионального «субцентра силы». Такой подход позволяет более взвешенно оценить культурные, политические ресурсы, сохраняющиеся в имперском опыте мира.

Знание об империи  в современной глобалистике исследуется с позиций глобальной политической истории. Особое внимание уделяется итогам исторического социально-философского анализа оппозиции «Восток-Запад», а также концепта «российская империя» как материала для создания новых моделей глобализации. Как относительно самосостоятельную область глобальной истории мы рассматриваем глобальную политическую историю. Ее результаты «работают» на модели глобализации, потому что нацелены на преодоление ограниченности «европоцентризма» и «западоцентризма» в трактовке прошлого и настоящего. Анализ мировых процессов с позиций глобальной политической истории показывает, что современная глобализация подготовлена многими историческими процессами, в том числе глобальной геополитической революцией XX в., которая привела к распаду всех прежних империй — Австро-Венгерской, Германской, Россий­ской, Британской, Французской, Португальской,  распаду Советского Союза концу биполярного мира. Распад  империй сделал государственные границы более прозрачными, сломал непреодолимые прежде барьеры на пути перемещения товаров, капиталов, информации, открыв тем самым дорогу современным процессам глобализации, экономической и политической интеграции неимперского типа.

Изменение мирового порядка

С точки зрения социальной философии новым моментом глобальной политической истории является идея эволюционной цикличности. Суть ее в следующем: процесс исторического развития с необходимостью включает на всех этапах две фазы — централизации, когда формировались центральные зоны мировой системы, и децентрализации, когда периферия стано­вилась главенствующей. Сходные по своей природе процессы историки обнаруживают и в более поздние эпохи Средневековья и Нового времени. В этой связи ученые предполагают, что и современные процессы  глобализации вряд ли завершают мировую политическую историю; скорее она сменится через некоторое время новой эпохой усиления политической и социокультурной гетерогенности мира . Для «эпох интеграции» характерно создание относительно устойчивых мировых империй или универсалистских государств, которые осуществляют экономическую и политическую экспансию и тем самым максимально широко распространяют формы экономической, политической и социальной организации, возникшие в пред­шествующую «эпоху дифференциации». Эти нововведения, однако, рано или поздно исчерпывают свои возможности, и тогда наступает период кризиса существующих империй, не способных к радикальным реформам и внутренним изменениям; «эпоха интеграции» закономерно сменяется «эпохой дифференциации». В «эпохи дифферен­циации» доминируют процессы изменения во всех сферах жизни человека и общества, в результате чего происходит смена экономических, социальных, политических и иных форм общественной организации. Прежние империи или универсалистские государства уступают место новым политическим образованиям; все это вместе взятое ведет к ломке, радикальному изменению мирового порядка.

В познании феномена «империя» в социальной философии, политической философии, социологии преобладает интерес к методологическому исследованию этой конструкции. Понятие (концепт) «империя» становится ключевым для характеристики своеобразных форм интеграции государств и этносов. При этом подчеркивается, что главными факторами, объединяющими государства и народы, яв­ляются не экономические, а политические, культурные, религиоз­ные. Т.е. определяющее влияние на политику оказывает рели­гия, культура, традиции и пр. На рубеже XXI в. это стало возмож­ным, поскольку экономические определители развития современ­ности приобретают транснациональный характер и выходят за рамки, определяющие пространство действия межгосударствен­ных интересов, не укладываются в традиционные схемы взаимо­действия в мировой политике.

Методологическое разграничение понятий мир-экономики и мир-империи ввел австрийский социолог И. Валлерстайн. Он исходил из того, что формы интегра­ции мира осуществляются по экономическим или культурно-политическим принципам и порождают противоположные мир-системы: мир-империи и мир-экономики . С точки зрения Валлерстайна, возрождение империй — это гипотеза, не получающая дос­таточного подтверждения в современном социальном опыте. Од­нако он не исключает и того, что и в современности продолжаются попытки превратить мир-экономику в мир-империю, т.е. придать системе экономических связей значение культурной целостности . С точки зрения Валлерстайна эти попытки не увенчаются успехом. Между тем многие политические лидеры и социальные теоретики оценивают процессы интеграции европейского сообщества как осуществление проекта создания «новой империи» в границах объ­единенной Европы. Причем базовыми для европейского объеди­нения признаются именно культурные и политические ценности, производными от которых выступают экономические интересы. Поэтому представляется целесообразным еще раз проанализиро­вать подходы к идее империи и возможности осуществления этого проекта в социально-политической практике.

Гря­дущий миропорядок видится как поле деятельности пересекаю­щихся транснациональных корпораций и всевозможных сетевых структур. Общее у всех них то, что эти структуры более тесно связаны с современными технологиями и коммуникациями, чем государство. Но многие исследователи не отказываются, принимая модель сетевой цивилизации, от идеи некоего центра, существующего и в мире сетевых структур. Функции центра определяются в этом контексте как функция мо­билизации ресурсов, необходимых для ответов на вызовы. Такой центр функционально необходим: это пространство производства смыслов и значе­ний, которыми наделяются реалии мира. Этот центр может перемещаться в географическом пространстве, не имеет четкой локализации. Он осуществляет свою символическую власть над миром (а благодаря символической — и все прочие фор­мы власти), только при условии, что существует ценностной потенциал. Такой подход позволяет представить империю как «форму организации социального космоса как не­посредственное выражение общего и высшего закона мироздания — «устроения к единству»» .
Вопрос в том, каким ценностным потенциалом обладает Запад. Один из вариантов ответа на этот вопрос складывается в традиционно светской парадигме его реше­ния. В рамках этой дискуссии речь идет о поиске светских, социально-экономических форм влияния на современность. По­этому образ империи расценивается как последовательно негатив­ный. Мы считаем, что мир постепенно движется от иллюзии восстановления свободного рынка, частной собственности и от­крытого общества, к от­крытому оформлению господства глобальных игроков, таких, как транснациональные корпо­рации, крупнейшие национальные государства, выступающие в качестве глобальных повелителей, прежде всего Соединенные Штаты. Это переход к эпохе открытых военных столкновений, порождаемых гегемонистскими силами.. С. 10.

Написано: admin

Октябрь 10th, 2019 | 1:44 пп