Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов

Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи

Цикл лекций: Вторая мировая война

Проф. В.П.Попов

Цикл лекций: Вторая мировая война

(1 сентября 1939 г. – 2 сентября 1945 г.).

 

Word — версия

Проф. В.П.Попов Цикл лекций: Вторая мировая война

 

Кто и когда начал вторую мировую войну ?

Для Европы вторая мировая война началась 1 сентября 1939 г. в 4 часа 45 минут нападением гитлеровской Германии на Польшу.  Англия и Франция, выполняя свои союзнические обязательства перед Польшей, по истечении сроков предъявленных ими ультиматумов 3 сентября объявили войну Германии.

В современной исторической науке, полагают многие ученые, распространены два основных подхода в отношении ответственности за развязывание второй мировой войны. Сторонники первого направления убеждены, что главным виновником или «движущей силой» являлся Гитлер, приверженцы  второго настаивают на «совиновности СССР в развязывании второй мировой войны» (См.: Новый труд о мировых войнах XX века / Отечественная история. 2004, № 1, Стр. 161).

Как считают многие  западные историки, наряду с созданием «тоталитарного фюрерского государства» Гитлер «целеустремленно преследовал» две крупные цели: завоевание «жизненного пространства» на Востоке («при одновременном сведении счетов с большевизмом») и установление своего господства в Европе, чтобы преобразовать континент «в духе своей расовой теории». Главное, по их мнению, заключался в том, что «Гитлер сознательно развязал войну против Польши и тем самым вызвал вторую мировую войну».

Наряду с этими положениями, в частности,   немецкие историки выдвинули и пытались обосновать ряд тезисов, вызвавших большие споры. Первый – Германия  обладала в 1939 г. «еще далеко не готовым к действию инструментом войны», а германский генеральный штаб начал разработку планов наступления против западных держав не ранее осени 1939 г., вопреки обвинениям на Нюрнбергском процессе главных немецких военных преступников будто германский генштаб разработал эти планы еще до 1939 г. Второй тезис подчеркивал, что начиная с военной кампании 1940 г. Гитлер имел «неверные  представления» о фактической боеспособности германского вермахта, «переоценивал», вопреки мнениям специалистов, собственную вооруженную силу и это расхождение между понятиями «хотеть» и «мочь» в военной области у него «постоянно углублялось с годами». После победы над Францией главной для Гитлера являлась «наполеоновская идея разбить Англию, разгромив Россию», т.к. он был уверен, что если Советский Союз будет побежден, у Великобритании не останется каких-либо надежд  «на перспективное сопротивление». Поэтому, полагают историки, решение Гитлера напасть на СССР было порождено «отнюдь не глубокой тревогой перед грозящим Германии предстоящим советским нападением», а являлось «конечным выражением» его агрессивной политики (См.: Вторая мировая война: Два взгляда. М., 1995, Стр. 8-9, 11-14, 22-24).

Другие западные историки подчеркивают то обстоятельство, что вторая мировая война проходила не только в акваториях Атлантического и Тихого океанов, но и в четырех сухопутных кампаниях – в России, в Северной Африке и Средиземноморье, в Западной Европе, а также  на Дальнем Востоке, каждая из которых имела свой особый характер. Мао Цзэдун объявил войну Японии весной 1932 г., а правительство Чан Кайши лишь  в конце 1941 г. Война в Европе фактически закончилась в 1940 г., когда Германия уже господствовала на всем Европейском континенте к западу от СССР, а для Советского Союза она началась в июне 1941 г. К этому времени Китай потерял в войне уже около двух десятков миллионов человек. Для многих историков вторая мировая война  стала «всеобщей» лишь после нападения Японии на американскую базу в Тихом океане – Перл-Харбор и последовавшего объявления 11 декабря 1941 г. Германией и Италией состояния войны с США.  «Мелкие войны,  – подчеркивают историки, – постепенно слились в большую войну».

По мнению ряда английских историков, главной причиной второй мировой войны стало противоречие между теми государствами, которых «более или менее удовлетворяло устройство мира» и теми, кто «желал его изменить». К последним относились Гитлер и японские правители.

Особое место в выяснении причин второй мировой войны зарубежные историки  отводят политике Советского Союза – считается, что  большевистская революция «расколола Европу глубже», чем предшествующие религиозные войны и революции, поэтому на Западе полагали, что «Россия стремится к созданию беспорядков в Европе», а советские политики подозревали западные державы в стремлении вовлечь СССР в войну, чтобы «самим остаться в стороне».

Западные историки полагают, что четыре человека – Гитлер, Сталин, Рузвельт и Черчилль —  играли «решающую роль» в политике и стратегии второй мировой войны и делают отсюда такой вывод – «народная война имела своим следствием диктатуру»    (См.: Вторая мировая война: Два взгляда. М., 1995, Стр. 375-378, 384-390).

Многие западные историки,  ссылаясь, прежде всего, на германо-советский договор 1939 г. о ненападении, подчеркивали, что именно Сталин способствовал гитлеровской агрессии.

Отечественные  историки однозначно решали вопрос о том, кто виноват в развязывании второй мировой войны, утверждая, что западные державы сознательно толкнули Гитлера на путь экспансии. Наиболее отчетливо данная точка зрения изложена в ряде обобщающих трудов, отражающих официальную советскую (и российскую)   историческую концепцию (См.: История Великой Отечественной войны Советского Союза. 1941-1945. В 6-ти т. М., 1960-1965; История второй мировой войны. 1939-1945. В 12-ти т. М., 1973-1982; Великая Отечественная война 1941-1945 гг. Военно-исторические очерки. В 4-х кн. М., 1998-1999).

Начиная с 90-х годов XX столетия эта единая точка зрения начала пересматриваться, поскольку  некоторые российские историки вслед за В.Суворовым считали,  что летом 1941 г. Советский Союз намеревался «сам взять инициативу в свои руки и начать войну с Германией». Сторонники этой точки зрения полагают, что «основной вывод В.Суворова о проработке и практической подготовке по указанию Сталина упреждающего удара против Германии верен» (См.: Готовил ли Сталин наступательную войну против Гитлера? Незапланированная дискуссия. Сборник материалов. М., 1995, Стр. 83; Война и политика, 1939-1941. М., 1999, Стр. 489-490). Подробнее данный вопрос будет рассмотрен ниже.

В последние годы многие отечественные историки признают, что Советский Союз с самого начала участвовал во второй мировой войне не только как активная политическая и военная сила, но и как союзник Германии. «Необходимо признать,  – замечает в этой связи российский историк Случ,  – что все  военные конфликты, военные действия, акты аннексии с применением силы, независимо от их интенсивности, продолжительности и последствий, произошедшие в период между 1 сентября 1939 г. и 2 сентября 1945 г., представляли собой составную часть второй мировой войны» (См.: Случ С.З. Советско-германские отношения в сентябре-декабре 1939 г. и вопрос о вступлении СССР во вторую мировую войну / Отечественная история. 2000, № 6, Стр. 23).

О единой концепции второй мировой войны

Несмотря на попытки отечественной и зарубежной историографии рассмотреть войну как комплекс военно-политических, экономических, общественных, идеологических, культурных и технических проблем и аспектов, эти труды не стали взвешенными научными исследованиями. Они испытывали на себе весь груз отрицательных последствий борьбы между капитализмом и социализмом в годы холодной войны.

Изначально советские историки присвоили себе право на абсолютную истину, трактуя ее то в духе сталинской концепции Великой Отечественной войны, то, наоборот,  в духе критики культа личности, относя преимущественно на счет Сталина большинство просчетов и ошибок, допущенных накануне и в ходе войны и выпячивая роль очередного лидера страны, то вновь возвращаясь в брежневские времена к сталинским оценкам. Многие проблемы (о репрессиях командных кадров Красной Армии, о коллаборационизме в СССР, трагической участи бывших советских военнопленных и депортированных граждан, роли второго фронта и вкладе ленд-лиза в победу и пр.) или совсем не освещались в советских трудах, или их трактовка давалась узко и однобоко. Ввод в научный оборот многих новых архивных документов, перевод на русский язык ряда работ известных зарубежных историков – так и не привели к созданию удовлетворительной общей картины второй мировой войны как цельного исторического явления.

Непоколебленным вплоть до конца 80-х годов остался главный вывод отечественной историографической науки о том, что «мудрая политика Коммунистической партии, ее идейно-воспитательная и организаторская работа на фронте и в тылу явились важнейшим фактором исторической победы» (См.: История Великой Отечественной войны Советского Союза. 1941-1945. Т.5, М., 1963, Стр. 603). Даная оценка практически без изменений была повторена и в докладе М.С.Горбачева к 40-летию Победы.

Нет ответов на многие вопросы о второй крупнейшей войне двадцатого столетия и в последних обобщающих работах российских историков (См.: Великая Отечественная война 1941-1945. Военно-исторические очерки. В 4-х кн. М., 1998-1999; Мировые войны XX века. В 4-х кн. Кн. 3. Вторая мировая война. Исторический очерк. М., 2000).

Мнение автора

Сохраняется  прежняя заданность: рассматривать вторую мировую войну исключительно через призму отечественной, освободительной войны народов Советского Союза, придавать событиям 1941-1945 гг. первостепенное значение. Тем самым нарушается исторический подход, и читатель не получает ответа на главный вопрос: какие политические цели преследовал СССР во второй мировой войне, к которой начал готовиться еще в 20-е годы и в которой участвовал с первого и до последнего дня, играя одну из главных ролей мировой драмы. Вместо этого исследования проводятся по накатанной колее: сотни книг посвящены военным операциям на советско-германском фронте, подготовке страны к войне и иным пусть значимым, но частным проблемам. Повторим еще раз: и сегодня у нас отсутствует труд с единым, цельным взглядом на проблему.

Эта слабость исторической науки нашла свое отражение в школьных учебниках по истории России. Возьмем для примера  учебник Н.В.Загладина, призванный, как указано в аннотации, «обеспечить формирование целостной картины всемирной истории». Так, в параграфах, посвященных проблемам второй мировой войны, ничего не говорится о целях СССР в этой войне, в прежнем духе сталинской идеологической концепции утверждается, что главным фактором победы «стало единство фронта и тыла», что второй фронт лишь «в какой-то мере облегчил действия советских войск», подчеркиваются только односторонние политические выгоды, полученные СССР от заключения пакта о ненападении с Германией в августе 1939 г. (См.: Загладин Н.В. История России и мира в XX веке. Учебник для 11 класса. М., 2002, Стр. 179, 202, 223).

Таким образом, мы стоим еще в начале разработки всеохватывающей истории эпохального феномена второй мировой войны и Отечественной, как ее неотъемлемой, но отнюдь не все  определяющей части. Такое положение объясняется и разобщенностью мировой исторической науки, разошедшейся по своим национальным квартирам: в России, за редким исключением, почти не представлены последние достижения западных, а также  японских и китайских историков. В Англии, например,  с начала 50-х годов опубликовано около 50 томов официальной версии истории мировой войны и ее предыстории и еще столько же томов посвящены проблемам экономики, вооружения, финансов и здравоохранения. Не менее масштабный характер носит публикация трудов в США (См.: Вторая мировая война. Дискуссии. Основные тенденции. Результаты исследований. Пер. с нем. М., 1996, Стр. 10-11).

Как отмечают историки, этим работам, как и исследованиям многих российских историков, присущи «ярко выраженный национальный подход к толкованию и оценке событий», а также расчлененность исторического материала на отдельные темы, в результате чего не складывается общая картина.

Российские историки также отмечают, что научное исследование роли СССР и его руководства в возникновении второй мировой войны начато сравнительно недавно, ряд важнейших  проблем исследован слабо, во многих работах  преобладают конъюнктурные оценки (См.: Отечественная история. 2004, № 1, Стр. 130,  153-164).

О советско-германском пакте о ненападении от 23 августа 1939 г.

С весны 1939 г.начинается поворот во внешней политике СССР по отношению к Германии. С немецкой стороны впервые прямое упоминание о договорах как возможном способе закрепления советско-германских отношений прозвучало 25 мая 1939 г. На предварительных этапах контактов термин «договор» обходили стороной, беседы велись в общей форме на фоне шедших одновременно англо-франко-советских переговоров (июнь-август 1939 г.), срыв которых и был главной задачей Берлина. Окончательное соглашение было достигнуто в ходе визита министра иностранных дел Германии И. Риббентропа в Москву.

Подписание документов состоялось в ночь с 23 на 24 августа 1939 г. Договор о ненападении между Германией и Советским Союзом заключался сроком на десять лет; в нем стороны обязывались воздерживаться «от всякого насилия, от всякого агрессивного действия и всякого нападения в отношении друг друга, как отдельно, так и совместно с другими державами». Одновременно был подписан секретный дополнительный протокол, в котором в строго конфиденциальном порядке оговаривался вопрос «о разграничении сфер обоюдных интересов». В соответствии с ним Германия отказывалась от претензий на Украину, на господство в Прибалтике, от планов экспансии в те районы Восточной и Юго-Восточной Европы, где это могло бы представить опасность для СССР. В случае войны между Германией и Польшей немецкие войска обязались не вторгаться в Латвию, Эстонию, Финляндию и Бесарабию, а, вступив в Польшу,  не продвигаться дальше рек Нарев, Висла, Сан (См.: 1941 год. Кн. 2. М., 1998, Стр. 576-578).

О присоединении к СССР западных областей

17 сентября, когда немецкие войска достигли Варшавы и пересекли линию, оговоренную в секретном протоколе к советско-германскому договору о ненападении, заключенному в Москве 23 августа 1939 г., Красная Армия перешла советско-польскую границу и 25 сентября достигла означенного в секретном протоколе для наших войск рубежа по рекам Западный Буг и Сан. В отдельных случаях имели место бои между советскими и польскими частями, но основные силы польских войск в столкновениях с советскими не участвовали. Советская пропаганда объясняла вторжение Красной Армии на польскую территорию необходимостью «взять под свою защиту жизнь и имущество населения Западной Украины и Западной Белоруссии». В результате этой акции к СССР отошли 51,4% территории Польши с населением в 37,1%. На территории Западной Украины и Западной Белоруссии общей площадью свыше 190 тыс кв. км проживало 12 млн человек (из них – 6 млн украинцев и около 3 млн белорусов). В октябре 1939 г. в западных областях Украины и Белоруссии состоялись выборы в народные собрания. Однако часть населения выступила против установления советской власти и присоединения к России. Ядром этого движения стала организация украинских националистов во главе с С.Бандерой (См.: Семиряга М.И. Тайны сталинской дипломатии. 1939-1941. М., 1992, Стр. 100).

Мнение автора

Воссоединение народов Западной Украины и Западной Белоруссии с Россией в единую государственность  было завершением их многовековой борьбы за восстановление исторической справедливости, поскольку вся территория от Гродно, Бреста, Холма, Львова и Карпат – исконно русские земли, веками служившие ареной для одной из самых длительных и непримиримых войн в истории человечества между польской шляхтой и русским народом (См.: Атлас истории средних веков. Под общ. ред. акад. Е.А.Косминского и доц. А.П.Левандовского. М., 1951, Стр. 24, 31, 49-50) . После захвата Польшей в 1920 г. Западной Украины и Западной Белоруссии  началось насильственное ополячивание населения; закрывались украинские и белорусские школы; православные церкви превращались в костелы; у крестьян отбирались лучшие земли и передавались польским колонистам. Поэтому для большинства украинцев и белорусов приход Красной Армии в 1939 г. означал поистине исторческое избавление.

Договор о дружбе и границе между СССР и Германией

28 сентября  1939 г. в Москве был подписан договор о дружбе и границе между СССР и Германией, закреплявший в связи с разгромом Польши территориальные изменения: 48,6% территории ее (189 тыс кв. км) с 62,9% населения (20260 тыс чел) были оккупированы немцами; остальная часть перешла к Советскому Союзу. Согласно договору западная граница СССР проходила теперь по так называемой линии Керзона, признанной в свое время Англией, Францией, США и Польшей. К договору прилагались три протокола: один доверительный и два секретных. Доверительный протокол касался переселения в Германию людей немецкого происхождения, проживающих на той территории разгромленного польского государства, которая входила по секретному дополнительному протоколу к договору от 23 августа 1939 г. в советскую «сферу интересов». Первый из двух секретных дополнительных протоколов от 28 сентября 1939 г. включал территорию литовского государства «в сферу интересов СССР», а Люблинское воеводство и часть Варшавского «в сферу интересов Германии». Во втором констатировалось, что СССР и Германия не допустят на своей территории никакой агитации со стороны поляков, направленной против какой-либо одной из держав (См.: 1941 год. Кн. 2., М., 1998, Стр. 585-587).

Гитлер и Сталин в одной лодке ?

Основное  место среди дискуссий о внешней политике СССР перед второй мировой войной занимают следующие вопросы:

  • Было ли оправданным, необходимым и единственно возможным для Советского Союза в сложившихся обстоятельствах заключение 23 августа 1939 г. пакта о ненападении с фашистской Германией или имелись иные варианты обеспечения безопасности нашей страны?
  • Какой исторической оценки заслуживает пакт? Являлся ли он «сговором о будущих границах и сферах интересов», т.е. должен ли СССР нести свою долю ответственности за развязывание второй мировой войны или это был вынужденный шаг, стремление избежать полной международной изоляции в условиях проводившейся западными странами политики умиротворения Германии?
  • Какими были последствия заключения пакта? Оправдался ли политический прогноз Сталина и его оценка международной обстановки в отношении действий гитлеровской Германии, надежда на то, что Гитлер не будет воевать одновременно на два фронта или кремлевский правитель «проморгал» скрытую подготовку немцев к войне с СССР, «слепо поверил» Гитлеру, потерял чувство бдительности и тем «дезориентировал» советское руководство и народ, продолжал верить в то, что впереди еще достаточно времени для проведения необходимых мероприятий для обороны страны?

Когда летом 1941 г.  немецкие войска, нарушив пакт 1939 г.  о ненападении, вторглись на территорию Советского Союза, Сталин в своем выступлении по радио 3 июля 1941 г. следующим образом оправдывал заключение договора: «Мы обеспечили нашей стране мир в течение полутора годов и возможность подготовки своих сил для отпора, если фашистская Германия рискнула бы напасть на нашу страну вопреки пакту. Это определенный выигрыш для нас и проигрыш для фашистской Германии» (См.: Сталин И. О Великой Отечественной войне Советского Союза. М., 1946, Стр. 11). Это сталинское объяснение причин заключения пакта между большевистской Россией и нацистской Германией остается одним из наиболее устойчивых и употребительных в  отечественной исторической науке вплоть до наших дней.

Так ли это ? Защита данного тезиса советской стороной строилась просто – не было другого выхода ! Англо-франко-советские переговоры, которые велись до заключения пакта, по мнению большинства отечественной историков, показали, что западные страны не были заинтересованы в союзе с Москвой в целях защиты от агрессии Гитлера. Поэтому, ввиду предсказуемого разгрома Польши,  Сталину пришлось пойти на заключение пакта, чтобы воспрепятствовать нападению на недостаточно вооруженный и подготовленный Советский Союз.  Приведем одно из наиболее характерных заключений по данной проблеме из работы современного российского историка: «Задачей советского руководства летом 1939 г. было не позволить втянуть СССР в войну, которая в августе 1939 года виделась как неизбежная (курсив наш – В.П.). Договор с Германией о ненападении обеспечивал такую возможность, по расчетам советского руководства, надежнее, чем неопределенная перспектива зыбкого союза с западными державами» (См.: Орлов А.С. Сталин: в преддверии войны. М., 2003, Стр. 409).

После нападения Германии на Польшу и движения немецких войск на восток, Москва решила, что одних обязательств Германии по договору от 23 августа 1939 г. для обеспечения безопасности страны уже недостаточно, т.к. существовала опасность продолжения наступления германских войск и оккупации ими западных районов Украины и Белоруссии, захваченных Польшей в 1920 г.  Поэтому 17 сентября советские войска вступили в эти районы, а 28 сентября  между СССР и Германией был подписан договор, устанавливающий «границу обоюдных государственных интересов» двух стран на территории «бывшего Польского государства». Тем самым, по мнению многих отечественных  историков, была устранена в то время опасность вооруженного столкновения между Советским Союзом и фашистской Германией. Наиболее детально данная точка зрения изложена в работе Сиполса (См.: Сиполс В.Я. Тайны дипломатические. М., 1997, Стр. 129-148).

В СССР долго отрицали наличие секретных протоколов к советско-германским договорам.

Против такой трактовки западные историки выдвигали серьезные возражения. Их аргументация сводилась к тому, что о нападении на СССР в тот момент Гитлер мог  думать лишь после разгрома Франции, т.е. обеспечив себе западный тыл. А это произошло лишь летом 1940 г. Таким образом, чрезвычайное положение, которым Сталин аргументировал свое соглашение в августе 1939 г., в момент  подписания пакта  еще не наступило. И если пакт был все-таки заключен, если Сталин поставил на карту международный престиж своей страны и вступил в договор с агрессором, то каковы были его цели помимо приобретения дополнительного пространства, которого СССР, по мнению западных историков,  «вполне хватало». Не разумнее ли было вообще ни с кем не заключать договор, а «вместо этого выждать, как разовьются военные действия»? Договор от 23 августа 1939 г. становится понятным, полагают историки, если исходить из того, что Сталин хотел исключить мюнхенскую ситуацию 1938 г., когда СССР «был исключен из мировой политики».  Он сделал ставку на войну в Европе между капиталистическими странами, чтобы «спокойно продолжать вооружение армии и индустриализацию», ожидая «взаимного ослабления» воюющих западных держав. Роковая ошибка Сталина, полагают эти историки, заключалась в ином —  он думал, что Гитлер «осмелится напасть на Польшу только на основании заключенного договора», т.е. считал его «расчетливо думающим политиком». В действительности же, Гитлер играл ва-банк, «перешагивая через все законы разума», а Сталин «до последнего момента не мог поверить»,  что Гитлер нападет на СССР (См.: Шрамм Г. Неверный расчет: Договор о ненападении / Гутен Таг. 1991, № 9).

Коротко остановимся на других точках зрения западной историографии по данной проблеме. Немецкие историки утверждали, что германо-советское договоренности 1939 г. привели к разделу государственной территории Польши между Германией и СССР, аннексии советской стороной трех прибалтийских государств, Бессарабии и, после кровопролитной войны, части территории Финляндии. По их мнению, советской политике тех лет были «также присущи неприкрытая агрессия и беззастенчивое применение насилия» (См.: Война Германии против  Советского Союза. Док.экспозиция. Пер. с нем. Берлин, 1992, Стр. 31).

Немногим отличаются от приведенной точки зрения мнения американской и английской стороны. «Польша не была бы завоевана в течение двух недель, – писал известный американский историк У. Ширер, – если бы Россия поддержала ее, а не нанесла ей удар в спину. Более того, войны вообще могло бы не быть, если бы Гитлер знал, что, воюя с Польшей, ему придется воевать также с Россией, Англией и Францией» (См.: Ширер У. Взлет и падение третьего рейха. Пер. с англ. Т. 1, М., 1991, Стр. 575).

У. Черчилль в своих мемуарах утверждал, что вопрос, была ли хладнокровная сделка Сталина с Гитлером «в тот момент в высшей степени реалистичным шагом», является спорной. По его мнению, уже после заключения советско-германского договора и последовавших за этим событий, включая главное – разгром Франции, Сталин проявил «полное безразличие к участи западных держав», что не позволило создать второй фронт против Гитлера в 1939-1940 гг. и положить конец немецкой экспансии. «Если брать за критерий стратегию, политику, прозорливость и компетентность, то Сталин и его комиссары показали себя в тот момент второй мировой войны совершенно недальновидными», – писал он (См.: Вторая мировая война в воспоминаниях У.Черчилля, Ш. де Голля, К.Хэлла, У.Леги, Д.Эйзенхауэра. М., 1990, Стр. 96).

В целом в зарубежной литературе продолжает сохраняться точка зрения, которая рассматривает советскую внешнюю политику перед войной как совокупность стратегических и идеологических интересов —  для СССР Европа была одновременно и местом обеспечения военной безопасности Советского Союза, и объектом территориальных интересов, и «предмостьем для распространения революции», что нашло свое отражение в политике Сталина в 20-30 годы. Поэтому, якобы, из-за своих многосторонних «гегемонистских претензий», советское понимание безопасности не основывалось на желании сотрудничать с западными демократиями, а решение Сталина заключить пакт с Гитлером «носило не столько прогерманский, сколько антибританский и антипольский характер и диктовалось долгосрочными интересами» (См.: Вторая мировая война. Дискуссии. Основные тенденции. Результаты исследований. Пер. с нем. М., 1996, Стр. 85-86).

По мнению ряда   западных историков, между Германией и Советским Союзом имелось «внутреннее родство и сходство интересов», что наглядно проявилось во время «совместного разбойничьего похода на Польшу». Гитлер стремился на Восток, Сталин – на Запад, для продолжения мировой революции, оба диктатора «нуждались друг в друге», каждый надеялся «перехитрить партнера». Сталин «гораздо больше опасался внутренних врагов, нежели внешних», а потому пропускал мимо ушей «все предупреждения о грядущем нападении со стороны Германии» (См.: Ференбах О. Крах и возрождение Германии: Взгляд на европейскую историю XX века. Пер. с нем.  М, 2001, Стр. 111-115).

О новых подходах российских историков к оценке советско-германского пакта о ненападении от 23 августа 1939 г.

В связи с начинающейся в СССР перестройкой резко изменилось общественное сознание по отношению ко многим страницам своего исторического прошлого. Одной из ключевых тем начавшихся в советском обществе дискуссий – оценка советско-германского договора о ненападении 1939 г. и вопрос о секретных дополнительных протоколах к нему, наличие которых в СССР официально отрицалось. Достаточно сказать, что подлинники советско-германских  соглашений были впервые опубликованы в нашей стране в 1991 г.

Как грубейший внешнеполитический просчет охарактеризовал договор с Германией видный отечественный историк В. Дашичев. По его мнению, когда СССР вышел «из традиционно европейской конфигурации сил», Франция и Англия остались один на один с фашистской Германией. Это позволило Гитлеру разгромить Францию и подчинить себе ресурсы почти всей Западной Европы. Потом это тяжелейшим образом обернулось против безопасности СССР, когда Германия напала на Советский Союз. Согласно Дашичеву, пакт между Гитлером и Сталиным явился «результатом сиюминутных интересов» (См.: Литературная газета. 1988 г., 18 мая). Также, по мнению ряда отечественных историков, заключение пакта с фашистской Германией дезинформировало население Советского Союза и международное рабочие движение.

Некоторые российские  историки выразили свое несогласие с оценкой Дашичева, другие ее поддержали. Завязавшаяся дискуссия продолжается и в наши дни.

На втором Съезде народных депутатов СССР (декабрь 1989 г.)  по докладу комиссии было принято постановление «О политической и правовой оценке советского-германского договора о ненападении от 1939 г.», где говорилось, что договор заключался в критической международной ситуации и имел одной из целей отвести от СССР угрозу надвигавшейся войны. Что касается секретных протоколов, подписанных с Германией в 1939-1941 гг., то съезд осудил факт их подписания и констатировал, что приложенный к советско-германскому договору о ненападении секретный дополнительный протокол и по методу его составления, и по содержанию являлся «отходом от ленинских принципов советской внешней политики». Приведенное в нем разграничение «сфер интересов» СССР и Германии находилось с юридической точки зрения в противоречии с суверенитетом и независимостью ряда третьих стран.  По совокупности признаков съезд признал протокол от 23 августа 1939 г. и другие секретные договоренности с Германией юридически несостоятельными и недействительными с момента их подписания. К совокупности признаков были отнесены следующие: Молотов не имел официально оформленных полномочий на подписание протоколов к договорам от 23 августа 1939 г. и 28 сентября 1939 г. Эти протоколы не рассматривались ни на предварительной стадии, ни после их формализации в правительстве. Они не представлялись в парламент при ратификации соответствующих договоров Верховным Советом СССР. К ним не подпускали даже членов Политбюро ЦК правящей партии, стоявшего над всеми государственными институтами (См.: Правда. 1989. 28 декабря;  Фалин В.М. Второй фронт. Антигитлеровская коалиция: Конфликт интересов. М., 2000, Стр. 133).

По мнению известного советского дипломата В.М. Фалина, Сталин пошел на заключение пакта с Гитлером потому, что хорошо знал низкую боеспособность Красной Армии, военную верхушку которой он обезглавил перед этим в репрессиях 1937-1938 гг. Боязнь войны на два фронта – против Германии и Японии – заставила его, по мнению советского дипломата, «прислониться к сильному». Однако термин «союз», отмечает Фалин, применительно к германо-советским отношениям после 23 августа 1939 г. не употреблялся ни Гитлером, ни Сталиным. Это слово стало популярным в научных изданиях в годы перестройки. (См.: Фалин В.М. Второй фронт. Антигитлеровская коалиция.: Конфликт интересов. М., 2000, Стр. 119).

Заключение пакта, по мнению многих отечественных историков, подорвало веру Японии в своего стратегического союзника: широкомасштабная японская агрессия против Советского Союза «сдвигалась на неопределенное время», а 13 апреля 1941 г. был заключен японо-советский договор о нейтралитете, что стало для Германии неожиданным и неприятным сюрпризом.

Заключив пакт о ненападении, Советский Союз показал всем, что не намерен быть «объектом» в чужих комбинациях и в состоянии отстаивать свои интересы, так как их понимало в тот момент советское руководство.

В современной российской историографии в последние годы оформилось  еще одно направление по проблемам предвоенной сталинской внешней политики. Ряд отечественных историков – с теми или иными оговорками – разделяют основные  положения западной исторической науки. Так, Н.Г.Наджафаров считает, что у «сталинского Советского Союза» были собственные амбициозные геополитические замыслы, которые заключались «во всемерном усилении позиций социализма за счет и против капитализма», что в своей стратегии сталинское руководство исходило из «марксистских параметров», из  «откровенной ставки на силу», из  фактического отказа от «политико-дипломатических методов урегулирования». На основе анализа текста сталинского выступления от 19 августа 1939 г. на заседании Политбюро,  Наджафаров пришел к выводу, что в тот момент Сталин «не считал, что для безопасности СССР создалась прямая, непосредственная угроза (официальный тезис о вынужденном для Советского Союза характере пакта родился много позже)». Поэтому, заключает Наджафаров, существовала «альтернатива пакту» и выбор Сталина «в пользу нацистской Германии» был принят «исходя из доводов сугубо классовых»   (См.: Война и политика, 1939-1941. М., 1999, Стр. 88, 90, 96-97).

Академик А.О.Чубарьян считает, что корни данной политики следует искать «в диктаторском мышлении Сталина», который отдавал «предпочтение» тоталитарному гитлеровскому режиму, а не либеральным демократиям западного толка. Отсюда, подчеркивает Чубарьян, и сталинская установка на то, чтобы «империалистические блоки воевали друг с другом»,  а СССР, будучи «формально нейтральным», не только вышел бы из изоляции, но и «начал реализовывать широкую имперскую программу» (См.: Война и политика, 1939-1941. М., 1999, Стр. 14-15).

Некоторые историки не отрицают того факта, что Сталин стремился «обеспечить национально-государственные интересы СССР», но подчеркивают, что защиту этих интересов Сталин, исходя из геополитической составляющей этих интересов, видел в «расширении границ», т.е. рассматривал экспансию как «лучшее средство»  для обеспечения безопасности страны (См.: Случ С.З. Речь Сталина, которой не было  / Отечественная история. 2004, № 1, Стр. 125).

Публикация некоторых секретных документов позволяет уточнить официальную сталинскую оценку пакта о ненападении, данную им в речи 3 июля 1941 г. Так,  7 сентября 1939 г., когда немецкие войска громили Польшу, и вторая мировая война стала для Европы свершившимся фактом, Сталин заявил в кругу ближайших сподвижников: «Мы не прочь, чтобы они подрались хорошенько и ослабили друг друга. Пакт о ненападении в некоторой степени помогает Германии. Следующий момент подталкивать другую сторону. Что плохого было бы, если в результате разгрома Польши мы распространили социалистическую систему на новые территории и население» (См.: 1941 год. Кн. 2, М., 1998, Стр. 584).

Договорная система между СССР и Германией о взаимном ненападении, как считает большинство историков,  не являлась гарантией безопасности для малых стран, попавших в их «сферу интересов». Данное мнение имеет и документальное подтверждение.  Как заявил латвийской делегации В. Молотов 2 октября 1939 г.: «Нейтральные Прибалтийские государства – это слишком ненадежно» (См.: 1941 год. Кн. 2. М., 1988, Стр. 594).

Многие российские историки убеждены, что советские территориальные приобретения 1939-1940 гг. не компенсировались политическими издержками, вызванными этими приобретениями, а тот факт, что Красная Армия «не смогла сколько-нибудь долго задержать противника на новой западной границе» с очевидностью свидетельствует и об отсутсвии военного выигрыша. Очевиден, следовательно, пассив сталинской политики и дипломатии  в данном вопросе  (См.: Иванов Р.Ф. Сталин и союзники: 1941-1945. Смоленск, 2000, Стр. 170).

Мнение автора

В связи с вышеизложенным поставим главный вопрос: в какой степени сталинская предвоенная внешняя политика усилила обороноспособность Советского Союза? Факты свидетельствуют – мы отодвинули границу на запад, но не смогли подготовить ее к обороне. По мнению К. Рокоссовского, затея строительства новых укрепрайонов (УР) вдоль новой западной государственной границы была «неуместной», т.к. общая обстановка к весне 1941 г. подсказывала, что СССР не успеет построить эти укрепления. «Долгом Генерального штаба было доказать такую очевидность правительству и отстоять свои предложения», подчеркивал маршал (См.: Рокоссовский К.К. Солдатский долг. М., 1997, Стр. 53).

Значительная часть населения присоединенных территорий активно выступила против вхождения в СССР и установления советской власти. Какой организации обороны можно было ждать от руководства прибалтийских республик, если, например, уже вечером 22 июня 1941 г. правительство и руководство компартии Литвы вместе «со своим тесным активом» бесславно и позорно бежало из столицы республики (См. Хрестоматия по отечественной истории. 1914-1945. М., 1996, Стр. 562-564).

Основываясь на скрупулезном изучении немецких источников, Г.-А.Якобсен пишет, что «не подлежит сомнению, что вопрос о том, как опередить готового к наступлению противника, не имел существенного значения для руководителей  германского рейха. Нападение на Советский Союз было прежде всего проявлением нацистской экспансионистской политики (Курсив наш – В.П.). Это была «война на уничтожение», которую Гитлер и ему подобные пытались узаконить, провозгласив «моральное право высшей расы» на установление «нового порядка» в Европе» (См.: Война и политика, 1939-1941. М., 1999, Стр. 265).

Что касается пакта о ненападении, то, по словам самого фашистского руководителя, это был «брак по расчету». После неудачных переговоров с В. Молотовым в ноябре 1940 г., Гитлер заявил, что «этого пакта никогда и не было, ибо пропасть между нашими мировоззрениями достаточно глубока». Подготовка к войне с СССР шла в это время полным ходом – уже  в начале ноября 1940 г. против СССР, по сообщениям советской разведки, было сосредоточено более одной трети сухопутных сил германской армии, включая все танковые и моторизованные дивизии.

18 декабря 1940 г. Гитлер утвердил план «молниеносной войны» против СССР под кодовым названием «Барбаросса». Стратегия немцев сводилась к разгрому в ходе «кратковременной кампании» противостоящих советских войск и их уничтожению, разгрому резервов, овладению территорией, включая Москву и Ленинград, выходу немецких войск на рубеж Волга – Северная Двина. Несмотря на отсрочку нападения на 5-6 недель из-за балканской кампании, Гитлер надеялся еще до наступления зимы захватить Москву и Донбасс. Он был твердо уверен, что сможет разгромить Советский Союз в ходе молниеносной войны (См.: Совершенно секретно! Только для командования: Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. Документы и материалы. М., 1967, Стр. 149-153; Вторая мировая война: Два взгляда. М., 1995, Стр. 28).

С февраля по июль 1941 г. происходило сосредоточение и развертывание у наших западных границ главных сил вермахта. После середины мая, когда по признанию немцев, скрыть подготовку Германии к агрессии было невозможно, начался очередной этап широкомасштабной немецкой дезинформационной кампании – предписывалось выдавать сосредоточение войск в целях проведения операции «Барбаросса» за крупнейший в истории войн отвлекающий маневр, который якобы служит для маскировки последних приготовлений вермахта к вторжению в Англию (См.: Секреты Гитлера на столе у Сталина. М., 1995, Стр. 14).

Таким образом, по мнению большинства историков, степень готовности Германии весной-летом 1941 г. к ведению полномасштабной войны против Советского Союза отвечала следующим главным условиям: во-первых, еще в июле 1940 г. было принято политическое решение, что «Россия должна быть ликвидирована. Срок – весна 1941 г.»,  30 марта 1941 г. на совещании командного состава вермахта Гитлер не оставил никаких сомнений в том, что речь идет о «борьбе на уничтожение»; во-вторых, имелся план агрессивной войны «Барбаросса», разработанный за полгода до нападения и определявший политические и стратегические цели и задачи; в-третьих, имелась первоклассно подготовленная армия, оснащенная современным вооружением и техникой, имевшая опыт ведения современной войны, а  командующие группами армий и армиями получили указание проследить, чтобы уже имевшийся боевой опыт в западной кампании не переоценивался и чтобы немецкие войска готовились к «борьбе всеми силами против равного противника», также в военных директивах говорилось, что война против России должна вестись «с неслыханной жестокостью»; в-четвертых, был составлен план эксплуатации богатств завоеванных территорий и отданы директивы относительно управления оккупированными областями, а также приняты документы по проведению беспощадной политики, направленной на эксплуатацию и уничтожение местного населения; в-пятых, стратегическое развертывание немецких сил на Востоке началось еще в феврале 1941 г. и осуществлялось с таким расчетом, чтобы обеспечить кульминацию непосредственно перед началом кампании; в-шестых, важная роль в войне против Советского Союза отводилась Румынии и Финляндии, где «развертывались фланговые группировки», а также Венгрии; в-седьмых, была создана эффективно действующая военная экономика. Соответствующим образом проводилась и идеологическая обработка немецкого населения (См.: Мюллер-Гиллебрандт. Сухопутная армия Германии, 1939-1945. Пер. с нем. М., 1958, Т. 2, Гл. 9. Сухопутная армия к началу войны против Советского Союза; Якушевский А.С. Особенности подготовки вермахта к нападению на СССР / Военно-исторический журнал. 1989, № 5, Стр. 63-75; Орлов А.С. Сталин: в преддверии войны. М., 2003, Стр. 372-374).

Таковы были основные условия, при которых Германия начала агрессию против Советского Союза.

По мнению многих военных историков, которое мы целиком разделяем,  ненадежность в военно-оборонительном отношении присоединенных в 1939-1940 гг. к СССР территорий, вынуждала советское руководство вместо заблаговременной подготовки обороны на рубежах рек Западная Двина и Днепр направлять войска и резервы для  усиления непосредственно к новым западным границам. Так было накануне войны, так было в начале войны с Германией, когда большинство резервных соединений направлялись к линии фронта для усиления армий прикрытия или нанесения плохо подготовленных контрударов советских войск. Все это облегчало немцам достижение своей главной стратегической цели – быстрый разгром и уничтожение наших сухопутных сил.

На стороне Германии выступила Финляндия, недовольная территориальными потерями «зимней войны» 1939-1940 гг. К осени 1941 г. финские войска уже стояли по обе стороны Ладожского озера и были готовы вести дальнейшие боевые действия против СССР

Таким образом, преследуемая Сталиным политическая цель при заключении пакта с Германией не была достигнута, рост территорий породил в советском руководстве некоторые иллюзии в отношении нашей безопасности, а бесцеремонное насаждение советских порядков и репрессии в отношении людей,  несогласных с подобной политикой,  привели к тому, что в самый ответственный момент – на начальном этапе Отечественной войны – население вновь присоединенных территорий не оказало должного сопротивления врагу. Тот факт, что после войны СССР удалось удержать эти территории за собой также не должен вводить в заблуждение – в конце концов политическая воля Украины и прибалтийских республик выразилась, когда позволили обстоятельства, в выходе из состава СССР.

Верный теории «подталкивания» одной противоборствующей стороны против другой, Сталин не смог до конца просчитать последствия для СССР такой политической линии в разгорающемся мировом конфликте, а когда весной-летом 1941 г. события окончательно вышли из под его контроля, был вынужден идти вслед за событиями и винить в сложившейся ситуации, в первую очередь, военных, забывая, что цели проводимой им политики не имели соответствующих к этому средств. Советское руководство в должной степени не продумывало планомерно и рационально не только политические, но также экономические, военные и психологические формы проявления своей новой политической линии, ее действительные возможности. Договор 28 сентября 1939 г. о «дружбе» с фашистской Германией фактически дезавуировал всю предшествующую антифашистскую идеологию Советского Союза. Подобная идеологическая переориентация сбивала советских людей с толка, вносила сумятицу в агитационную работу в войсках.

По нашему мнению, именно политический просчет повлек за собой все остальные, в т.ч. неудачное для нашей страны начало войны с Германией летом-осенью 1941 г. Главный просчет, на наш взгляд, состоял в самом факте заключения пакта с агрессивной державой, поставившей себе долговременную программу завоевания «жизненного пространства» на Востоке и уничтожения коммунизма как социальной системы.

О подготовке фашистской Германии к войне против СССР

Накопленные к настоящему времени исторической наукой факты позволяют с полным основанием утверждать, что, несмотря на заключение в августе 1939 г. пакта о ненападении между Германией и Советским Союзом, обе договаривающиеся стороны знали о неизбежности войны между ними. Об этом, в первую очередь, свидетельствовали военные приготовления сторон, политические цели, которые ставили перед собой Гитлер и Сталин.

По авторитетному мнению немецких историков, несмотря на убеждения Гитлера во внутренней трансформации Советского Союза, он считал, что даже при таких обстоятельствах союз с советской Россией невозможен и, несмотря на наличие пакта, сохраняется прежняя цель германской внешней политики – захват нового «жизненного пространства» на Востоке.  В июле 1940 г. немецкий генеральный штаб был проинформирован о том, что Гитлер решил уже в мае 1941 г. «путем внезапного нападения на советскую Россию «раз и навсегда» избавить мир от угрозы большевизма» (См.: Вторая мировая война. Дискуссии. Основные тенденции. Результаты исследований. Пер. с нем. М., 1996, Стр. 442, 454).

Близким к действительному оказался подготовленный осенью 1940 г. прогноз немецкого Генштаба в отношении возможности ответных действий Красной Армии на немецкую агрессию. Отмечался как «невероятный» вариант нанесения русскими войсками превентивного удара по сосредотачивающимся у границы немецким войскам. Наиболее вероятным немцы считали вариант, при котором Красная Армия примет на себя удар вблизи границы, чтобы без боя не уступать богатейшие, в т.ч. вновь присоединенные области. Как показали дальнейшие события лета 1941 г. этот расчет немецких генштабистов полностью оправдался.  В отношении системы  наших укрепленных районов  (УРов) немцы считали, что существуют лишь «разрозненные укрепления полевого типа на старой и новой русских границах». В дальнейшем они имели возможность воочию наблюдать за спешным строительством новых Уров на самой границе, а потому имели полное представление о советской системе обороны (См.: 1941 год. Кн. 1, М., 1998, Стр. 231-233). Как свидетельствуют трофейные документы, немецкий Генштаб имел также достаточно точную картину сосредоточения и развертывания на германо-советской границе наших войск.

Немецкая экспансия или «превентивная война» ?

22 июня 1941 г. Гитлер в своем обращении к германскому народу пытался объяснить, почему вместо продолжения  сотрудничества с Советским Союзом он начал  войну против СССР. Он обвинил Москву в «предательском нарушении» пакта о дружбе, в том, что около 160 русских дивизий находятся на границе с Германией, непрерывно нарушают эту границу, продолжая осуществлять концентрацию своих войск. По его словам, «большевистская клика» стремились к тому, чтобы «бросить в огонь пожара не только Германию, но и всю Европу». Так впервые возник тезис о превентивной (упреждающей действия противника, готового к нападению) войне. Его сторонники преподносят нападение Германии на СССР как ответ на советскую угрозу своим западным соседям и этим оправдывают гитлеровскую агрессию.

После войны этот тезис использовали для своей защиты главные немецкие военные преступники и их адвокаты на Нюрнбергском процессе. Так,  генерал-фельдмаршал В.Кейтель писал, что «после начала нашего превентивного нападения на СССР я вынужден был признать, что Гитлер в оценке предстоящего русского наступления все же оказался прав», что именно немецкое «превентивноное нападение» в 1941 г. доказало «уровень русских агрессивных намерений» (См.: Кейтель В. Размышления перед казнью: Воспоминания, письма и документы начальника штаба Верховного главнокомандования вермахта. Пер. с нем. М., 1998, Стр. 224, 231).

Затем тезис о «превентивной войне» Германии против СССР  стали усиленно распространять многие немецкие генералы в мемуарах и книгах, посвященных второй мировой войне, а также некоторые западные историки из других стран.

В середине 80-х годов данная тема получила новое развитие, особенно с тех пор, как бывший офицер-разведчик из СССР В. Резун перебежал на запад и начал там с помощью иностранных спецслужб публиковать статьи и книги под псевдонимом В. Суворов. В книге «Ледокол», первоначально опубликованной в ФРГ и Англии, а в 1992 г. в России, Суворов утверждал, что если бы Гитлер не напал на СССР 22 июня 1941 г., то спустя две недели – 6 июля – Сталин двинул бы Красную армию на разгром Германии. Поскольку Гитлер, опасавшийся агрессии со стороны Советского Союза, завершил концентрацию своих войск в ударные группировки раньше, чем это смогла сделать Красная Армия, он первым и нанес удар. Наши войска, готовившиеся к наступлению, а не к обороне и находившиеся к июню 1941 г. еще только в стадии отмобилизования и развертывания, были захвачены врасплох. В момент немецкого удара они оказались не готовы ни к наступлению, ни к обороне и потому понесли тяжелое поражение (См.: Суворов В. Ледокол: Кто начал вторую мировую войну ? М., 1992).

Затем В.Суворовым был опубликован еще ряд книг, развивающий основной тезис об агрессивных намерениях Сталина. А это значит, как подчеркивается в книгах В.Суворова, что неизменной целью Советского Союза оставалась мировая революция и ее экспорт в другие страны, что мировая война, развязанная Сталиным, была лишь средством достижения этой цели, что вся внутренняя политика СССР с ее неисчислимыми людскими жертвами в ходе коллективизации и индустриализации была направлена не на строительство зажиточной и счастливой жизни советских людей, а на превращение нашей страны в арсенал мировой революции и, следовательно, вторая мировая война была лишь эпизодом в длинной цепи предстоящих битв за мировой коммунизм.

Книги В.Суворова, написанные  в яркой, запоминающейся полемической форме были направлены на формирование особого общественного мнения по отношению к истории второй мировой войны в целом, где красной нитью проходила следующая мысль: у Сталина  был агрессивный план войны против Германии, материализованный в стратегических наступательных группировках, которые были сосредоточены на наших западных границах, поэтому нападение Гитлера на СССР затормозило развитие мирового коммунизма.

«Ледокол» не только популяризировался  в периодических изданиях, но вышел отдельной книгой тиражом свыше миллиона экземпляров, что породило своеобразный «феномен Виктора Суворова», расколовший на два  «враждующих» лагеря не только ряды профессиональных историков, но и многомиллионную читательскую аудиторию. Как справедливо заметил главный редактор журнала «Отечественная история» С.В.Тютюкин, книга уже «дошла до  средней школы» и учителя порой находятся «в полной растерянности».

То обстоятельство, что в эти годы в средствах массовой информации развернулась жесточайшая критика коммунистического режима и советского прошлого, во многом определило доверие читающей публики к версии Суворова.

Дальнейшее развитие полемики по данному вопросу было связано с рассекречиванием ранее неизвестных науке архивных документов советского Генштаба.

Весной 1992 г. были  рассекречены  «Соображения по плану стратегического развертывания вооруженных сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками» (в дальнейшем «Соображения»), в которых содержались ссылки еще на шесть документов, в т.ч. на «План намечаемых боевых действий на случай войны с Германией», «Схему развертывания» и др. Историки полагают,  что работа над документом была завершена между 7 и 15 мая 1941 г. «Соображения» – едва ли не единственный серьезный аргумент сторонников суворовской версии, поэтому остановимся на нем подробнее. Документ выполнен рукой А.М. Василевского и не подписан. Имеются исправления, выполненные предположительно, рукой Г.К. Жукова. Ряд историков считает, что исправления и уточнения были внесены заместителем начальника Генштаба Н.Ф.Ватутиным. На документе нет пометок об утверждении или отклонении, но известно, что он докладывался Сталину наркомом обороны С.К. Тимошенко и начальником Генштаба Жуковым, которые были на приеме у Сталина 10-го, 12-го, 19-го и 23 мая. 24 мая 1941 г. у Сталина состоялось секретное совещание, обсудившее задачи западных приграничных округов, вытекающие из оперативного плана войны и сложившейся стратегической обстановки. На этом совещании помимо Сталина и Молотова присутствовали С.К.Тимошенко, Г.К.Жуков, Н.Ф.Ватутин, командующие западными приграничными округами – Д.Т.Павлов, Ф.И.Кузнецов, М.М.Попов, Я.Т.Черевиченко, М.П.Кирпонос, члены военных советов и командующие ВВС этих округов. По мнению сторонников суворовской версии, на этом совещании  были рассмотрены и одобрены «Соображения», главным кредо которых было «упредить и разгромить» гитлеровскую Германию (См.: 1941 год. Кн. 2, М., 1998, Стр. 215-220, 296; Горьков Ю.А. Кремль. Ставка. Генштаб. Тверь, 1995, Стр. 35-36; Готовил ли Сталин наступательную войну против Гитлера ? Незапланированная дискуссия. Сборник материалов. М., 1995, Стр. 85).

В «Соображениях»  Генштаб предлагал разгромить главные силы фашистской армии, сосредоточенные для нападения на Советский Союз силами 152 дивизий Юго-Западного фронта против 100 германских дивизий. Однако в «Соображениях» не ставилась задача овладения территориями каких-либо государств. Основная цель – разгром главной группировки немцев южнее Варшавы и лишение ее возможностей наступления, а также изоляция Германии от южных союзников. Ни оперативные документы Генштаба, включая план войны и частные оперативные директивы фронтам, ни планы обороны государственной границы СССР силами армий прикрытия и войск второго оперативного эшелона, не предусматривали нападения на сопредельные государства. О наступательных действиях Западного и Юго-Западного фронтов говорилось только в оперативном плане Генштаба, а в оперативных документах всех западных приграничных округов никакие планы наступательных операций не были предусмотрены.

Некоторые отечественные историки полагают, что «Соображения» были «действующим» документом, на основе которых развернулись широкомасштабные мероприятия, что предложенный военными план был утвержден советским руководством, а названные в нем мероприятия по подготовке советских войск к «упреждающему удару» стали осуществляться в мае-июне 1941 г. Главными среди этих мер стали следующие: скрытое отмобилизование военнообязанных запаса, выдвижение к западной границе армейских соединений, развертывание фронтовых (в условиях мирного времени !) пунктов управления, которые создавались на базе штабов и управлений особых военных округов с 14 по 19 июня, и некоторые другие меры. Другие историки полагают, что проводимые мероприятия отражали факт подготовки Советского Союза к «наступательным действиям в будущей войне», а не к агрессии против Германии (См.: Готовил ли Сталин наступательную войну против Гитлера ? Незапланированная дискуссия. Сборник материалов. М., 1995, Стр. 20, 87-88, 98-100).

Как же создавались и какие имелись планы стратегического планирования на случай отражения вражеской агрессии ?

По свидетельству историка Горькова, в предвоенные и военные годы «не стенографировались и не протоколировались заседения Политбюро» (См.: Горьков Ю.А. Кремль. Ставка. Генштаб. Тверь. 1995, Стр. 64). Это, конечно, не позволяет восстановить достоверную картину того, как конкретно решались в Политбюро важнейшие военные вопросы оперативно-стратегического значения.

Таким образом в распоряжении историков нет прямых документальных доказательств того, что Сталин и Политбюро весной  1941 г. приняли политическое решение о нанесении упреждающего удара по фашистской Германии. Более того! По свидетельству военных, работавших в Генштабе перед войной, до самого ее кануна военные разрабатывали свои предвоенные оперативные планы войны не располагая точной информацией в отношении позиции советского руководства, прежде всего Сталина, о вероятности и сроках нападения на нас фашистской Германии, а потому не приязывали свои планы к конкретной дате, что в значительной степени лишало эти планы  действенной силы. Поэтому, по мнению военных, дело заключалось не в наличии плана, а в ответе на следующий вопрос: почему наши Вооруженные Силы «не были приведены своевременно в полную боевую готовность и не оказались там, где им надлежало быть даже по этому далеко не совершенному плану» ? Подобную точку зрения высказал в  1965 г. в интервью маршал А.М.Василевский. Именно отсутствие «прямого ответа на вопрос – о вероятности нападения на нас фашистской Германии, не говоря уже об определении хотя бы примерных сроков этого нападения»  при наличии достаточных данных у советского руководства о «лихорадочной подготовке» Германии к агрессии против СССР – стало, по его мнению, подлинной причиной того катастрофического положения, в котором оказалась наша страна в 1941-1942 гг. (См.: Георгий Жуков. Стенограмма октябрьского (1957 г.) пленума ЦК КПСС и другие документы. М., 2001, Стр. 614-619).

Последний оперативный план войны, разработанный советским Генштабом и  утвержденный Сталиным датируется 14 октября  (по другим данным датой утверждения было 15 октября) 1940 г. В первом разделе плана о противниках СССР был сделан следующий вывод: «Советскому Союзу необходимо быть готовым к борьбе против Германии, поддержанной Италией, Венгрией, Румынией, Финляндией и на Востоке против Японии» (См.: Горьков Ю.А. Кремль. Ставка. Генштаб. Тверь, 1995, Стр. 57). Итак, несмотря на договоры о ненападении и о дружбе, заключенные СССР и Германией в 1939 г., с точки зрения военных стратегов, которую разделял и Сталин,  Германия – наиболее вероятный противник Советского Союза. Последующие события осени 1940 – весны 1941 гг.  о подготовке Германии к агрессии против СССР должны были служить дополнительным аргументом в пользу сделанного в оперативном плане вывода о составе коалиции противников Советского Союза в предстоящей войне с Германией.

Основываясь на содержании  приведенного документа, можно утверждать —  имелся утвержденный Сталиным план на  случай войны с Германией и ее коалицией, в котором основы стратегического развертывания советских Вооруженных Сил заключались в «активной обороне» с последующей задачей «нанесения поражения главным силам германской армии», что и нашло свое отражение в плане 1940 г. План предусматривал два варианта развертывания на Западе – к югу от Брест-Литовска и к северу от него. Генштаб разработал оба варианта, указав, что «окончательное решение на развертывание будет зависеть от той политической обстановки, которая сложится к началу войны» (См.: 1941 год. Кн.1. М., 1998, Стр. 236-253). Исполнителем плана был тогдашний заместитель начальника Оперативного управления Генштаба А.М.Василевский. С октября 1940 г. по февраль 1941 г. в план стратегического развертывания вносились непринципиальные изменения. Лишь после прихода в феврале 1941 г. нового начальника Генштаба Г.К.Жукова начались более решительные доработки, которые нашли свое отражение в уже упомянутых нами майских «Соображениях».

Зарубежные и отечественные историки, разделяющие мнение Суворова, исходят, как правило, из представления о том, что СССР до второй мировой войны и перед ее началом занимал доминирующую политическую и военную позицию в международной системе, что позволяло ему втягивать капиталистические державы в войну, иметь почти не ограниченные территориальные претензии и готовиться напасть на Германию, если не в 1941-м, то уж не позднее 1942 г.

Некоторые историки с достаточным основанием полагают, что в майском 1941 г. предложении военных «просматривается, скорее, намерение вытянуть Сталина на объяснение, показав, что стратегии выжидания, наперед дарящей инициативу противнику, есть альтернативы» (См.: Фалин В.М. Второй фронт. Антигитлеровская коалиция: конфликт интересов. М., 2000, Стр. 227). Фалин, со ссылкой на слова «лично ему знакомого генерала, беседовавшего с маршалом С.Тимошенко вскоре после войны» считает, что Сталин отверг майскую записку военных «как совершенно чуждую его расчетам».

Имеются также косвенные свидетельства со ссылками на беседы с маршалом Г. Жуковым, что Сталин категорически отклонил предложения военных, высказанные в их майских 1941 г. «Соображениях» (См.: Военно-исторический журнал. 1995. № 3, Стр. 41; Светлишин Н.А. Крутые ступени судьбы. Хабаровск, 1992, Стр. 57-58).

В 1995 г. в Институте российской истории вокруг книги «Ледокол» состоялась научная дискуссия, материалы которой были опубликованы. Участники дискуссии не пришли к какому-либо единому мнению.  В декабре 1997 г. на заседании Ассоциации историков второй мировой войны была продолжена дискуссия по вопросу о существовании советских планов нападения на Германию в 1941 г. Большинство историков – В.А.Анфилов, М.А.Гареев, Ю.А.Горьков, Г.А.Куманев  высказали свое несогласие с мнением историка М.И.Мельтюхова о том, что «летом 1941 г. Советский Союз намеревался сам взять инициативу в свои руки и начать войну с Германией» (См.: Война и политика, 1939-1941. М., 1999, Стр. 489-493).

«Содержание советских оперативных планов, директивных идеологических документов ЦК ВКП(б) и военной пропаганды, – писал М. Мельтюхов в своей книге, – наряду с данными о непосредственных военных приготовлениях Красной Армии к наступлению недвусмысленно свидетельствует о намерении советского руководства совершить летом 1941 г. нападение на Германию (курсив наш – В.П.)». Он также полагал, что Сталин, отложив как минимум на месяц нападению на Германию, упустил свой единственный шанс сорвать германское вторжение (См.: Мельтюхов М.И. Упущенный шанс Сталина. М., 2000, Стр. 499, 509).

В тоже время большинство исследователей проблемы, включая многих видных зарубежных историков, считают, что попытки приписать Сталину часть или всю вину за немецкое нападение – лишены всяких оснований. По их мнению, за подобными попытками стоит стремление умалить ответственность немецкой стороны за вероломное  нападение на Советский Союз или вообще снять с нее такую ответственность.

Мнение автора

Имеется ряд обстоятельств, которые не позволяют ставить окончательную точку в затянувшемся споре сторонников и противников суворовской версии. Во-первых, оппоненты опираются практически на одни и те же исторические факты и свидетельства. Однако выводы, к которым они приходят, заложены не только в  их исходных позициях и умении интерпретировать имеющиеся источники, но и в противоречивости существующих фактов, их неоднозначности. Во-вторых, и это, на наш взгляд, главное – многие события предвоенной истории не укладываются в привычные схемы и не могут объясняться обычной логикой, т.к. носят  иррациональный характер.

 

В качестве примера укажем на противоречивость общей оценки, данной многими военными, политиками и историками, поведению Сталина накануне войны: с одной стороны, создан образ хитрого, расчетливого, дальновидного и коварного интригана, что соответствует в исторической литературе образу «выдающегося политика», с другой – личной инициативе Сталина приписывают все те совершенно неразумные приказы, которые привели к трагедии первого года войны. Здесь и «пренебрежение предупреждениями» разведки о ведущейся полным ходом подготовке фашистской Германии к агрессии против Советского Союза, и то, что Сталин «слепо поверил» Гитлеру и тем «дезориентировал» советское руководство и народ, и многое другое. Хотя сторонники суворовской версии прямо так не пишут, получается, что своими предвоенными действиями Сталин специально подставил Красную Армию под сокрущающий удар вермахта.

Автор не разделяет суворовскую версию по той  причине, что качественное состояние Красной Армии к лету 1941 г., несмотря на огромное число дивизий и вооружения, не давало Сталину  достаточных  оснований  быть уверенным в победе в случае нанесения превентивного удара по Германии. Подробное изложение  точки зрения автора дано в публикации (См.: Попов В.П. 1941: тайна поражения / Новый мир. 1998, № 8, Стр. 172-187). Вместе с тем, по нашему мнению, следует сказать, что появление суворовского «Ледокола» стало возможным во многом благодаря слабости и неумению российской исторической науки дать обществу правдивую и живописную картину второй мировой войны. Книги Суворова  резко стимулировали изучение актуальных проблем этого периода отечественной истории.

Представляется, что Сталин, видимо, в своих внешнеполитических расчетах учитывал два обстоятельства. Первое заключалось в том, что  советско-финляндская война 1939-1940 гг. продемонстрировала всему миру тактическую неповоротливость Красной Армии, ее низкую боеспособность, слабость командного и офицерского состава. Советские потери за 105 дней войны составили 333 тыс. человек, в т.ч. 65 тыс. – убитыми.

Помимо этого выявилось и общее невысокое состояние оборонного дела в стране, поскольку  советские вооруженные силы оказались не готовы к проведению крупных наступательных и оборонительных операций. В своем выступлении на совещании высшего командного состава РККА 14 апреля 1940 г., посвященном прошедшей войне с Финляндией, Сталин отмечал низкой профессиональный уровень командных кадров и отсутствие «искусно работающих штабов», слабую вооруженность армии военными новинками (автоматическим оружием, артиллерией, минометами), шапкозакидательские настроения (См.: 1941 год. Кн. 2. М., 1998, Стр. 599-608).  На этом фоне блестящий успех вермахта в скоротечной кампании во Франции летом 1940 г.  воочию показал кремлевскому правителю, что Красная Армия еще значительно уступала немецкой армии и не была готова к войне с сильнейшей европейской державой один на один. Второе важное обстоятельство связано с тем, что в нашей стране в 1941 г. полным ходом шла реорганизация и перевооружение Красной Армии, которые были далеки от завершения. Именно эти главные причины, по нашему мнению, объясняют  сталинское стремление оттянуть надвигающуюся на СССР войну как можно на более поздний срок.

О причинах поражения Красной Армии в 1941 г.

22 июня 1941 г. стало для Советского Союза «моментом истины» – начавшаяся война с жестоким и сильным противником явилась мерилом нашей готовности к войне и правильности, дальновидности внешней и внутренней политики советского руководства, проводимой в предвоенный период. Что же показали первые недели войны?

22 июня в 3 часа 30 минут немецкая армия начала свое мощное вторжение по всей границе нашей страны от Черного до Балтийского моря. Разразилась Отечественная война. Вторжению агрессора предшествовала мощная артиллерийская подготовка; массированным воздушным бомбардировкам подверглись Мурманск, Лиепая, Рига, Каунас, Смоленск, Киев, Житомир, военно-морские базы – Кронштадт, Измаил, Севастополь. Высокой организованностью и продуманностью отличалось вторжение сухопутных немецких войск. На всех главных стратегических направлениях противник ввел в действие мощные бронетанковые «кулаки», которые при поддержке авиации, протаранили наши первые эшелоны войск и, не ввязываясь в сражения с советскими фланговыми группировками, сразу же вклинились на большую глубину нашей территории. Авиация противника, заранее высланные диверсионные группы сразу же нарушили связь и управление войсками, вследствие чего командование было не в состоянии разобраться в обстановке и принять обоснованные решения. Именно такая картина первых дней войны изложена в мемуарах  военачальников, встретивших немецкие войска в июне 1941 г.  на границе – Г.К.Жукова, К.К.Рокоссовского, Л.М.Сандалова, И.В.Болдина, И.И.Федюнинского и других.

Советские войска в первые часы войны пытались выполнять задачи, связанные с навязанным им планом прикрытия, который совершенно не соответствовал складывающейся обстановке. Действовать по ситуации командиры корпусов и дивизий не могли, поскольку не имели данных о количестве сил и военных акциях противника. Постоянной связи между частями не было, об истинных потерях никто ничего не знал. Оперативные результаты советских контрударов, несмотря на самоотверженные действия наших войск, были незначительны, а понесенные потери неимоверно велики. Особенно тяжелое положение складывалось на Западном фронте, т.к. здесь наступала самая мощная из всех, участвующих в нападении, группа армий «Центр» (См.: Сандалов Л.М. Стояли насмерть / Военно-исторический журнал. 1989, № 6, Стр. 14-15).

К концу июня стало очевидно, что войскам ни одного фронта не удалось разгромить вклинившиеся группировки противника. Кроме того, вражеская авиация господствовала в воздухе, а наши огромные потери в авиации, танках и личном составе обрекали Красную Армию на дальнейшее отступление.

Итоги военных действий на советско-германском фронте были катастрофичными для Красной Армии. За три недели боев были оставлены Латвия, Литва, Белоруссия, значительная часть Украины и Молдавии. Немецкая армия за этот период продвинулась в глубь страны на северо-западном направлении на 450-500 км., на западном – на 450-600, на юго-западном – 300-350 км. Эти цифры дают представление о среднесуточных продвижениях немецких войск, – от 20 до 30 км —  в боях, сокрушающих советскую оборону. Даже на юго-западном направлении, где советские войска имели подавляющее преимущество над немецкими в живой силе и вооружении, где имелась развитая система укрепрайонов, выявилось в ожесточенных сражениях превосходство вермахта в решающих компонентах боя, умелом и четком взаимодействии немецких танков с пехотой, артиллерией и авиацией. Военные успехи вселили в немецкое руководство полную надежду на успех очередного «блицкрига».

16 июля пал Смоленск, 19 сентября нашими войсками был оставлен Киев, 8 сентября немецкие войска взяли Шлиссельбург, блокировав Ленинград с суши. 6 сентября  немцы возобновили наступление на Москву, завершив 7 октября в районе Вязьмы окружение четырех советских армий, в «котел» под Брянском попали три наших армии.

По различным данным, в 1941 г. Красная Армия потеряла от 1,5 до 2,5 млн. солдат и офицеров убитыми и около 3 млн. пленными. Количество погибшего гражданского населения точно не установлено, но исчисляется миллионами. Потери немецкой армии – около 200 тыс. человек убитыми и пропавшими без вести и почти 500 тыс. ранеными. В конце ноября 1941 г. на некоторых участках линии фронта дивизии вермахта находились в 25-30 км от Москвы (См.: Война Германии против Советского Союза. 1941-1945. Док. экспозиция. Берлин, 1992, Стр. 56-57).

Как могла случиться такая катастрофа? Было ли действительно внезапным нападение Германии на Советский Союз? Была ли готова страна к организованному отражению агрессии? Кто повинен в катастрофе 1941г.? Эти вопросы и сегодня продолжают волновать не только историков, но и нынешнее поколение российских граждан.

В своем первом обращении к советскому народу 3 июля 1941 г. Сталин объяснял все случившееся «неожиданностью» нападения, полной готовностью и отмобилизованностью немецких войск, опытом войны, который они получили в западных компаниях (См.: Сталин И. О Великой Отечественной войне Советского Союза. М., 1946, Стр. 10-11). Эти же объяснения во множестве встречаются в военной мемуаристике, многих исторических работах.

В хрущевские времена указывалось, что Германии удалось сконцентрировать в своих руках экономические и военные ресурсы почти всей Западной Европы, создать блок единомышленников по агрессии, оснастить вермахт передовой техникой и вооружить его опытом ведения современной войны. Германская армия имела также «тщательно составленный и до мелочей продуманный план», а к моменту нападения вооруженные силы Германии были полностью отмобилизованы, укомплектованы и сосредоточены у западных границ СССР в «выгодной для наступления группировке». Как важнейший фактор называлась также внезапность нападения. Крупной ошибкой Сталина являлась недооценка им реальной угрозы войны, несостоятельность его расчетов на возможность предотвратить конфликт между СССР и Германией «мерами политического и дипломатического характера». Низкая боевая готовность Красной Армии объяснялась преимущественно ошибками военного руководства и Генштаба  (См.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941-1945. Т. 2, М., 1961, Стр. 48-49).

В брежневские времена во многом вернулись к сталинским оценкам. Отмечалось, что наша армия своевременно была организационно перестроена и приведена в соответствие с новой боевой техникой, уровнем советской военной науки, а по технической оснащенности не отставала от армий крупнейших империалистических держав. Неудачи начального периода войны объяснялись тем, что Красная Армия сражалась в невыгодных, тяжелейших условиях, когда на стороне агрессора были «материальное превосходство, опыт ведения современной войны и фактор внезапности». Ни слова не было сказано о репрессиях командных кадров Красной Армии перед войной, что было одной из главных причин наших поражений (См.: История второй мировой войны 1939-1945. В 12-ти т. М., 1973-1982, Т. 2, Стр. 221, 283; Т. 4, Стр. 6).

Сегодня некоторые историки утверждают, что ошибки допущенные руководителями партии и государства, проявленные ими беспечность и непомерное самомнение, привели к трагедии 1941 г. (См.: !941 год. В 2-х кн. М., 1998, Кн. 1, Стр. 6). Авторы этой обширной и во многом уникальной двухтомной документальной публикации квалифицировали предвоенные ошибки советского политического руководства как «государственные преступления». Сказано сильно !

Многие  историки,  вслед за политиками и военными, полагают, что один из основных просчетов заключался в определении возможного времени нападения на Советский Союз гитлеровской Германии.  В результате враг упредил нас в концентрации войск, в создании мощных наступательных группировок и добился превосходства в силах и средствах на главных направлениях. Войска Красной Армии, не приведенные в боеготовность, не заняли положенные им рубежи обороны, находились в лагерях, на полигонах, в стадии реорганизации, пополнения, передислокации и передвижения. Не будь этого, полагал историк Анфилов, даже при самом неудачном для нас развитии событий, советские войска не отошли бы дальше Днепра (См.: Анфилов В.А. Дорога к трагедии сорок первого года. М., 1997).

Однако, при более глубоком рассмотрении причин катастрофы выясняется, что дело заключалось не только в просчетах в сроках нападения.

В своих  записках, не вошедших в книгу «Воспоминания и размышления» и опубликованных сравнительно недавно,  маршал Г. Жуков писал, что Сталин и «полностью согласное с ним» Политбюро не только ошиблись в своей оценке обстановки и всех прогнозах в отношении действий гитлеровской Германии («У Гитлера не хватит сил, чтобы воевать на два фронта, а на авантюру Гитлер не пойдет»), но и не приняли необходимого политического решения – разрешить высшему военному командованию заранее развернуть войска прикрытия в боевые порядки и создать на всех стратегических направлениях группировки войск, способные отразить массированные удары германской армии. По этой же причине, по мнению маршала, не был осуществлен еще до войны – весной 1941 г. – столь необходимый перевод основной промышленности «на военные рельсы». Жуков не снимает вины за поражение и с военного руководства, но ошибки последнего, по его твердому убеждению, были производными от политических просчетов Сталина и возглавляемого им правительства (См.: 1941 год. Кн. 2. М., 1998, Стр. 500-507). Жуков также подчеркивал, что в том состоянии, в котором находились к началу войны наши вооруженные силы, они не могли отразить массированные удары германских войск и не допустить их глубокого прорыва. Отсутствовала надежная система ПВО страны, не имелось в достаточном количестве хорошо вооруженных и подготовленных танковых и механизированных соединений, слабо была развита бомбардировочная авиация, не уделялось должного внимания таким формам ведения войны как оборона, не было сделано «надлежащих выводов из опыта начального периода второй мировой войны» и, наконец, замечает маршал, он сам «не успел взять в руки» сложнейшее дело руководства Генштабом.

Приведенное мнение одного из наиболее информированных лиц советской военной элиты, который в январе-июле 1941 г. возглавлял Генштаб, свидетельствует о наличии серьезных разногласий перед войной между политическим и военным руководством Советского Союза. Если быть более точным, то,  видимо, следовало  бы говорить о полном отсутствии самостоятельности в действиях  военного руководства страны, его  абсолютной зависимости в принятии решений от политиков даже в тех случаях, когда эти решения касались военных аспектов. Многие конкретные предложения наркомата обороны и Генштаба не были приняты Сталиным своевременно, время оказалось упущенным, перестраиваться пришлось уже в ходе войны, неся большие потери. Начальный ход войны продемонстрировал советскому руководству многие просчеты предвоенной политики, в том числе в области военного строительства,  но на осознание этого факта также ушло время. Нужны были новые решения, принципиально пересматривающие всю стратегию войны.

Так,  переход к стратегической обороне был осуществлен в период с 25 июня 1941 г. по конец месяца. Однако, как подчеркивают военные историки, мысль о переходе в контрнаступление «не оставляла Ставку Главного Командования еще несколько месяцев». Это проявилось и в ходе знаменитого Смоленского сражения. И только 27 сентября Ставка пришла к выводу о «неготовности» войск к серьезным наступательным операциям и приказала Западному фронту перейти к «жесткой упорной обороне» (См.: Киселев В.Н. Упрямые факты начала войны / Военно-исторический журнал. 1992, № 2, Стр. 14-19). До этого военное и политическое руководство страны не сомневалось в правильности советской военной доктрины, главным стержнем которой была идея «ответного удара» и теория глубокого боя, заслонившие для нашей армии вопросы обороны. Только война показала, чего стоила теория, разработанная советскими генштабистами до войны. Попытка Сталина переложить вину за катастрофу на командование Западного фронта, верхушка которого был обвинена в измене и по приговору суда расстреляна через месяц после начала военных действий, свидетельствовала о чрезвычайной растерянности кремлевского правителя, его неумении своевременно признавать  ошибки своей предвоенной политики.

Летняя катастрофа 1941 .  показала, что проводимые в СССР перед войной мероприятия по укреплению обороноспособности страны оказались недостаточными.

Имеющиеся в распоряжении историков факты опровергают расхожую версию о «неожиданности нападения». Хотя немцы до последнего момента держали точную дату нападения в тайне, но, как считают многие историки,  суммарный анализ всей информации, получаемой советской разведкой и ложившейся на стол Сталина, позволял сделать вывод о том, что германское руководство приняло политическое решение о нападении на Советский Союз. Эти историки полагают, что  Сталин стоял перед проблемой не дефицита, а избытка информации, но по своей укоренившейся привычке никому не верить, маниакальной подозрительности он из всего потока сообщений брал то, во что желал верить. Ему казалось, что без завершения войны с Англией Германия, боясь войны на два фронта, не нападет на СССР. Поэтому он стремился всячески избежать конфликта с Германией, не спровоцировать ее на агрессию, чем и объясняется его нерешительность (См.: Секреты Гитлера на столе у Сталина. Разведка и контрразведка о подготовке германской агрессии против СССР. М., 1995, Стр. 11, 16-17; Ивашутин П.И. Докладывали точно / Военно-исторический журнал, 1990, № 5, Стр. 55-59; Фалин В.М. Второй фронт. Антигитлеровская коалиция: конфликт интересов. М., 2000, Стр. 222-223, 228-229).

Другие историки возражают —  Сталин не шел на объявление всеобщей мобилизации до войны, т.к. в этом случае стал бы в глазах всего мира агрессором, что лишило бы СССР возможности создать антигитлеровскую коалицию и получить помощь от Англии и США. По их мнению, неправильно считать главной причиной катастрофы сталинское руководство потому, что были созданы и сосредоточены на западных границах в 1939-1941 гг. армии прикрытия, а в апреле-июне 1941 г. приняты дополнительные меры по повышению боеготовности Красной Армии. Поскольку фактически первым ударам войск агрессора 22 июня подвергались лишь 30 дивизий армий прикрытия из 237 дивизий западных приграничных округов и стратегического резерва, то ошибка Сталина заключалась лишь в переоценке боеспособности наших войск, значительно превосходящих вермахт по числу дивизий и боевой техники (См.: Хрестоматия по отечественной истории. 1914-1945. М., 1996, Стр. 500-501).

Еще одна важная причина поражения – качество советского стратегического планирования перед войной. В соответствии с советским планом войны, войска первого стратегического эшелона должны были отразить первый удар врага и перенести действия на его территорию еще до развертывания наших главных сил и резервов. Этот план первоначальных боевых действий, по мнению военных историков, не учитывал того, что в первых кампаниях второй мировой войны (против Польши и Франции) немецкая армия наносила первый удар главными силами, сосредоточенными еще до начала вторжения. За счет высокой концентрации войск немцы создавали многократное превосходство в силах на направлении главных ударов. Советские же войска были растянуты по фронту и имели низкую оперативную плотность: вместо полагающейся по Полевому уставу 1941 г. полосы обороны одной дивизии в 8-10 км, в действительности приходилось 40-60 км. Именно это обстоятельство, т.е. характер самого удара, нанесенного всей массой немецких бронетанковых войск, по словам маршала Г. Жукова, не был предусмотрен ни Генштабом, ни наркоматом обороны. Раз не был предусмотрен такой удар, далеко не все было сделано для его отражения.

Военные историки также отмечают, что группировка советских войск на границе не носила ни наступательный, ни оборонительный характер, а оперативная готовность войск оценивалась командованием без учета характера действий противника, что не дало возможности «постепенно наращивать боевую готовность войск в зависимости от складывающейся обстановки на границе» (См.: Военная история: вопросы и ответы. М., 1992, Стр. 151).

Большинство историков сходятся на том, что одной из основных причин неудач Красной Армии в начале войны стало ослабление офицерского корпуса массовыми репрессиями. Погибли как «агенты иностранных разведок» и «враги народа» три маршала Советского Союза из пяти имевшихся в то время – М.Н. Тухачевский, В.К. Блюхер, А.И. Егоров. Уничтожены – из 16 командармов 1-го и 2-го рангов – 15; из 67 командиров корпусов – 60; из 199 комдивов – 136, погибли все 17 армейских комиссаров 1-го и 2-го рангов.

За 1936-1939 гг. было уволено из Красной Армии 42575 человек начсостава, в том числе  уволены «за связь с заговорщиками»: в 1937 г. – 11104 человек, в 1938 г. – 3580, в 1939 г. – 284 человека. Из числа уволенных к лету 1940 г. было восстановлено 12461 человек. По подсчетам О.Ф.Сувенирова, общее число жертв среди  группы высшего (от бригадного, дивизионного, корпусного  звена и выше) комначполитсостава РККА за 1936-1941 гг. составило 932 человека. Красная Армия по существу была обезглавлена, считают историки.  Репрессии сопровождались публичным шелмованием, что приводило к подрыву авторитета и тех военачальников, которые не подвергались наказаниям. Была также нарушена преемственность между старой и новой военной элитами. Чистки командного состава Красной Армии, проведенные в 1936-1939 гг., не только обезглавили вооруженные силы, но и посеяли страх в офицерской среде. Боязнь командиров принять на себя ответственность за самостоятельные решения делала нашу армию безынициативной, обрекала на поражение в отдельных сражениях даже при равенстве сил с немецкими войсками (См.: Хрестоматия по отечественной истории. 1914-1945. М., 1996, Стр. 486-490; Сувениров О.Ф. Трагедия РККА 1937-1941. М., 1998, Стр. 305; Печенкин А.А. Военная элита СССР в 1935-1939 гг.: Репрессии и обновление. М., 2003, Стр. 168-171).

Восполнить понесенные потери до начала войны  было невозможно, а реорганизация и увеличение вооруженных сил перед войной  создавало дополнительный некомплект в офицерских кадрах. За 1938 – июнь 1941 г. число стрелковых дивизий возросло с 96 до 198, а всего к началу войны в Советских Вооруженных Силах имелось 303 дивизии. На должности выдвигались молодые, но малоподготовленные и не имеющие опыты руководства войсками кадры. Перед войной в сухопутных войсках в звене округ-полк в среднем 75% командиров и 70% политработников имели стаж работы в занимаемой должности до одного года. Красная Армия перед войной росла количественно, но в ущерб качеству, прежде всего офицерского и сержантского состава. В 1940-1941 гг. вновь были назначены на должности более 80% командующих округами, около половины – командующих армиями, примерно 70% – командиров корпусов и дивизий. Немецкие войска, в отличие от советских соединений, во всех звеньях имели хорошо подготовленный в теоретическом и практическом плане командный состав. Советско-финляндская война выявили серьезные провалы в подготовке командиров тактического звена, в том, что боевой подготовке бронетанковых войск и авиации Генштаб и наркомат обороны не уделяли должного внимания. Поэтому авиация и танковые войска не стали ударной силой, как в вермахте. Сказалось и отсутствие хорошо подготовленных штабистов.

Представляется достаточно обоснованным, вопреки устоявшимся мнениям, вывод ряда историков о том, что ход приграничных сражений показал неготовность в массе своей – от Ставки Верховного Главнокомандования до командиров тактического звена – советского офицерского корпуса к современной войне. Приказ Ставки во чтобы то ни стало удерживать занимаемые рубежи даже в условиях глубокого флангового обхода противника часто становился причиной подставки целых группировок советских войск под удары врага, что вынуждало к тяжелым боям в окружении, влекло за собой большие потери в людях и боевой технике, усиливало панические настроения в войсках. Отсутствовало, в отличие от вермахта, четкое взаимодействие на поле боя танков с пехотой, артиллерией и авиацией.

Мнение автора

Среди важнейших причин поражений Красной Армии летом 1941 г. укажем еще одну, которая, по нашему мнению, многое объясняет. Речь идет о причинах массовой паники в войсках в начале Отечественной войны. Ее непосредственные участники, многочисленные документальные свидетельства советских и немецких источников рисуют одну и во многом сходную картину, когда  наряду с массовым героизмом многочисленны были случаи паники и бегства с позиций, а в безвыходных ситуациях – сдача в плен или самоубийство. Рядовой красноармеец – вчерашний крестьянин или рабочий, по преимуществу тоже выходец из деревни, не отягощенный военной прмудростью, постепенно осознавал тот факт, что вся предвоенная пропаганда, трубившая о мощи Красной Армии и нашей готовности к войне, о том,  что в случае войны мы будем воевать «малой кровью на чужой территории», оказалась ложью. Наш солдат на своей шкуре почувствовал, что он не «атом» великой армии, имеющей осмысленную тактику и стратегию, но пушечное мясо в руках бездарных и растерянных военачальников. И тогда народное сознание из всех причин военных неудач выделило одну, но, по его представлениям, главную – измена ! И не где-нибудь, а в самих «верхах», в руководстве страной и армией. Каждое новое поражение возрождало эти панические настроения, с которыми не могли справиться ни особисты, ни политорганы, ни заградотряды.

Положение усугублялось тем, что и командиры разгромленных частей и соединений Красной Армии, попавшие в окружение и пробивавшиеся к своим, находились под влиянием тех же настроений об измене и ничего не могли объяснить бойцам. Так, в авторской рукописи мемуаров маршала К.К.Рокоссовского, полностью изданной только в последние годы, немало страниц посвящено описанию состояния «шока», который испытали наши войска летом 1941 г. и из которого не могли выйти «длительное время». В ноябре 1941 г. командир разгромленной советской дивизии Котляров, прежде чем застрелиться, оставил записку, в которой были такие слова: «Общая дезорганизация и потеря управления. Виновны высшие штабы. Отходите за противотанковое препятствие. Спасайте Москву. Впереди без перспектив».  О сходных настроениях повествуют документы, посвященные Московской битве,  множество других документальных свидетельств о событиях 1941 г. (См.: Рокоссовский К.К. Солдатский долг. М., 1997, Стр. 35-37, 49-51, 126-128; Известия ЦК КПСС. 1990. № 9, Стр. 193-215,  № 10, Стр. 207-223; Гейко Ю. Чего нам стоила победа под Москвой? / Комсомольская правда. 1995. 27 декабря; Лубянка в дни битвы за Москву. М., 2002, Стр. 203-209, 228-237)).

С самого начала ход военных действий сложился самым неожиданным образом не только  для «низов», но и для «верхов» Советского Союза – за неделю были разгромлены войска Западного фронта, в плену оказались сотни тысяч красноармейцев и офицеров.  Если для основной армейской  массы виновниками поражений являлись «высшие штабы», то и они на начальном этапе войны не представляли и не понимали ясно сложившейся обстановки.  К кому мог апеллировать Сталин, находящийся на самом верху государственной пирамиды, кого обвинять в измене? Ясно, что не военных, обстоятельную чистку которых он провел с беспощадной жестокостью буквально перед самой войной. Поэтому, ознакомившись с проектом приговора командующему Западным фронтом Д.Павлову, Сталин сказал своему секретарю Поскребышеву: «Приговор утверждаю, а всякую чепуху вроде «заговорщицкой деятельности» Ульрих чтобы выбросил» (См. Волкогонов Д. Сталин. Политический портрет. В 2-х кн. М., 1996, Кн. 2, Стр. 198).

Источники Победы

Одной из наиболее дискуссионных проблем истории второй мировой войны является проблема источников победы, факторов, в которые позволили Советскому Союзу вместе с другими странами антигитлеровской коалиции разгромить фашистскую Германию и ее сателлитов. Советская историография рассматривала победу как закономерное следствие «великой жизненной силы советского строя, его превосходства над отживающим свой век строем капитализма», а важнейшим фактором этой исторической победы – «мудрую политику Коммунистической партии» (См.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941-1945. Т. 5, М., Стр. 603). По существу данная оценка повторяла сталинские установки, включая его знаменитую речь перед избирателями 9 февраля 1946 г. Эта идеологическая версия просуществовала практически до конца 80-х годов, о чем свидетельствует речь М.С. Горбачева, посвященная юбилею Победы (См.: 40-летие Победы советского народа в Великой Отечественной войне: Документы и материалы. М., 1985, Стр. 7-17).

Однако затем под напором новых фактов и сведений  рассекреченных архивных документов, в обстановке гласности, когда на страницах печати и в других средствах массовой информации стали появляться воспоминания бывших участников войны, рисующие иную, далекую от официальной историю величайшей в мире трагедии – тогда произошло разрушение прежних устойчивых идеологических мифов. Создание штрафных батальонов и рот, действия заградительных отрядов, особых отделов НКВД и военной контрразведки «СМЕРШ», военных трибуналов, бесчеловечное правовое положение пленных красноармейцев, командиров, политработников и членов их семей, нехарактерные для России случаи массового перехода на сторону врага солдат и офицеров, жизнь населения оккупированных территорий, которое после освобождения осталось под постоянным подозрением советской власти – все эти факты развенчивали миф о «морально-политическом единстве советского народа» как важнейшем фактора нашей победы в войне.

Более пристальному изучению подвергся и феномен патриотизма, являющийся, по определению историков (как российских, так и западных), движущей силой храбрости, мужества, стойкости и самопожертвования народов Советского Союза во время войны, на фронте и в тылу. Если отечественные историки подчеркивали советский патриотизм, воспитанный в народе Коммунистической партией, то западные – делали упор на огромную роль традиционного русского патриотизма («великорусского национализма»), ставшего по их мнению, мощным элементом сталинской политики еще с предвоенных времен.

За счет чего Советский Союз одержал победу в войне? На смену прежним объяснениям был выдвинут  тезис о том. что  все победы в Отечественной войне 1941-1945 гг. достигались советским полководцами «многомиллионными напрасными жертвами армии и народа», а используй мы свой технический и численный перевес более рационально – «победы, быть может, удалось достичь еще в конце 1942 г. и уже во всяком случае в 1943 г.» (См.: Соколов Б.В. Цена победы. М., 1991, Стр. 38, 181).

Эта позиция была характерна для известного писателя В.Астафьева, заявившего, что «мы просто не умели воевать, мы и закончили войну, не умея воевать. Мы залили своей кровью, завалили врагов своими трупами». Он также считал, что Ленинград не следовало бы оборонять и нести такие жертвы в условиях блокады (См.: Литературная газета. 1988, 16 мая).  Свое видение войны, с абсолютным неприятием всего набора прежних советских представлений об этом общемировом событии Астафьев отобразил в знаменитом романе «Прокляты и убиты».

Столь же острую полемику и огромный читательский интерес  вызвала публикация романа Г.Владимова «Генерал и его армия», в котором размышления автора романа касаются наиболее дискуссионных проблем  Отечественной войны, ее последствий для нас и всего мира. Недаром в жестком и бескомпромиссном споре с другим известным писателем В.Богомоловым, Владимов отстаивает свое право на иное, отличное от официально-советского, видение войны и ставит вопрос: «Лучше было дожить до позора Берлинской стены, сделаться на 45 лет жандармами половины Европы и быть провожаемыми со вздохами облегчения, с едва скрываемой радостью, просить денег у побежденных на вывод войск и строительство для них жилья на родине – а не то, глядишь, еще задержимся… Надо уметь не засидеться, вовремя уйти. А еще лучше – вовремя остановиться» (См.: Владимов Г.Н. Генерал и его армия. М., 1997, Стр. 443).

Таким образом, если до перестройки в общественное сознание активно внедрялась мысль о том, что «нам нужна одна победа, одна на всех, мы за ценой не постоим», то затем цена достигнутой победы признавалась чрезмерной, а сама победа пирровой. Сегодня основные споры о прошедшей Отечественной войне сконцентрированы вокруг главного вопроса —  почему великая Победа не принесла нам желанной и обещанной Свободы ?

Разрушение прежних привычных представлений происходило очень болезненно еще и  потому, что связано с социальной психологией не отдельных слоев, а всего народа. Поэтому и в наши дни, как свидетельствуют материалы специальных социологических опросов российского населения, победа в войне 1941-1945 гг. относится к главному достижению нашего народа в истории России (См.: Результаты выборочных социологических опросов населения Российской Федерации по теме: «Историческая память российского населения». РАГС. М., 2003, Стр. 6).

В последние годы стали высказываться мысли о необходимости пересмотра самого характера войны 1941-1945 гг., о правомерности применения понятия «Великая Отечественная война», которое, возможно, изжило себя (См.: Россия в XX веке: Историки мира спорят. М., 1994, Стр. 447-452).

Ряд современных историков, включая и наших, считает, что после перехода Красной Армии границы СССР «начался поход советских войск в Европу» и характер войны изменился. Отечественная война, которую вели народы Советского Союза против фашистской Германии и ее сателлитов, перестала быть народной войной. Авторы, отстаивающие подобную точку зрения, не отрицают, что военно-политическая ситуация того времени «диктовала Советскому Союзу необходимость разгрома гитлеровской Германии на ее территории». Освобождение европейских народов от фашистского ига сравнивается с так называемым «заграничным походом» русской армии в Европу в 1813 г. (См.: Сахаров А.Н. Война и советская дипломатия: 1939-1945 гг. / Вопросы истории. 1995, № 7, Стр. 27-28).

Мнение автора

При подобном подходе, по нашему мнению, сознательно замалчивается тот факт, что война, развязанная фашистской Германией против народов Советского Союза коренным образом отличается от всех предшествующих, в том числе и от тех, которые вела гитлеровская Германия против других стран. За рассуждениями Гитлера об «антисоциальной сущности большевизма» легко угадывается антирусская направленность его политики, отношение к славянам как к недочеловекам («унтерменши»), претворение в жизнь печально знаменитого генерального плана «Ост». Поэтому русский народ в начале войны вел борьбу за свое выживание, а на завершающем этапе – хорошо понимая, кто ему противостоит, – на территории других стран продолжал ту же борьбу за окончательное уничтожение своего смертельного врага: логика борьбы в действительной истории всегда сильнее логики границ.

Товарищ Мороз останавливает германские войска ?

В своем знаменитой книге «Вторая мировая война» Черчилль писал: «Сила Советского правительства, стойкость русского народа, неистощимые людские резервы, огромные размеры страны, суровая русская зима были теми факторами, которые в конечном счете сокрушили гитлеровские армии» (См.: Черчилль У. Вторая мировая война. Пер. с англ. В 6-ти т. М., 1955, Т. 3, Стр. 384-385). Нетрудно заметить, что в приведенной оценке наряду с действительным уважением к народу победившей страны акцент сделан на природный и количественный  факторы  – резервы, размеры страны, зима.

В западной историографии, главным образом немецкой,  проблема «источники Победы» изучается прежде всего через призму просчетов и «роковых ошибок», допущенных, якобы, исключительно по вине нацистской политической верхушки и лично Гитлера. Активно эксплуатируется и природный фактор. Так, Якобсен отмечает, что недооценка русских пространств, а особенно людских и материальных сил и резервов Советского Союза была одной из главных причин неудачи Гитлера. Сюда же он относит способность к сопротивлению «большевистского режима», необычайные климатические условия России, русский национализм (См.: Вторая мировая война: Два взгляда. М., 1995, Стр. 34).

При оценке военных сражений успехи советских войск объясняются главным образом их подавляющим численным превосходством и неблагоприятными для противника географическими условиями. Именно такая точка зрения характерна для работ немецких генералов – участников войны: К. Типпельскирха, Э. фон Манштейна, Г. Гудериана и других. Поражения же вермахта сводятся, как правило, к случайным факторам. Через все сочинения немецких генералов красной нитью проходит следующая мысль: не будь ошибок Гитлера, ход и исход войны был бы другим. Так, говоря об «утерянных победах», Манштейн фактически возлагает вину за поражение на фюрера, интуиция которого не могла компенсировать недостаток основанных на опыте военных знаний (См.: Манштейн Э. Утерянные победы. Пер. с нем. Ростов н/Д, 1999, Стр. 330-333; Типпельскирх К. История второй мировой войны. Пер. с нем. СПб., 1994, Т.1., Стр. 206-208 ).

Из-за негативного отношения Запада  к советским источникам и идеологической заданности советской историографии,   немецкая историография оказала решающее воздействие  на формирование взглядов американцев. Эти взгляды, по мнению некоторых западных историков, представляли нечто среднее между «мифом и реальностью». В ходу были следующие объяснения: осуществлению немецких планов постоянно мешала погода; советские войска обладали в каждой операции подавляющим численным превосходством над немецкими; советские людские ресурсы были неисчерпаемыми, поэтому русские постоянно игнорировали потери в живой силе; советское стратегическое и оперативное командование было превосходным, ниже – неважным, но и то, и другое – негибкое; успех Красной Армии достигался за счет войск, а не маневра; без ленд-лиза СССР мог бы потерпеть поражение; причина поражения немецких войск – Гитлер; советский солдат – фаталист, стоек в обороне, умел хорошо воевать ночью, но эмоционален, подвержен панике (См.: Глентц Д. Представления американцев об операциях на Восточном фронте в годы второй мировой войны / Вопросы истории. 1987, № 8, Стр. 27-48).

Что же касается действительно «роковых» просчетов немецкой стороны, то они, на взгляд большинства российских историков, были допущены на стадии планирования «похода на Восток». Гитлер со своим  генералитетом  не сомневались в его быстром и полном успехе: война с СССР с самого начала планировалась как «блицкриг» против противника, который, якобы, располагал весьма незначительными силами. Никаких резервов на непредвиденные обстоятельства не закладывалось – недостающее предполагалось добывать в порядке «самообеспечения», что было нереально при планируемом немецким командованием уровне концентрации сил и средств на направлении главных ударов.

Некомплект на восточном фронте составлял в немецкой армии к концу осени 1941 г. 340 тыс. человек, или около половины боевого состава пехоты, а главная цель похода еще не была достигнута. Огромные потери сухопутных войск действовали на вермахт подавляюще. Начальник генштаба сухопутных войск Германии Гальдер отмечал в середине декабря 1941 г., что настроение немецких войск «явно подавленное», что они «охвачены апатией». Зимнее обмундирование стало поступать в группу армий «Центр» только во второй декаде декабря. Потери немцев на восточном фронте к 30 ноября 1941 г. составляли: 3 740 танков, 4219 самолетов, около 2 тыс. гаубиц и орудий, 4 139 минометов, 17676 пулеметов, 54422 карабина (См.: См.: Гальдер Ф. Военный дневник. Пер. с нем. В 3-х т. М., 1971, Т. 3, Кн. 2, Стр. 125, 133-135;  Рейнгардт К. Поворот под Москвой. Пер. с нем. М., 1980, Стр. 349).

В ходе советского контрнаступления под Москвой к февралю 1942 г. ударные группировки врага были отброшены к западу от столицы на 100, а в некоторых местах – 250 км.  С этого времени и до конца войны, как отмечают многие историки,  вермахт был уже не в состоянии восполнять некомплект боевого состава своих армий. Стратегия блицкрига — достижение быстрой победы над Советским Союзом в ходе одной кампании, до наступления зимы, после поражения немцев под Москвой, была развеяна в прах. Нехватка людей и сырья с весны 1942 г. стала для военной экономики Германии неизменным состоянием и оно постоянно усугублялось, когда борьба приняла затяжной характер и Германия была втянута в войну на два фронта. Гитлер попал в положение, которого он всегда стремился избежать и которое рассматривал как главную причину неудач германской политики в эпоху Первой Мировой войны (См.: Рейнгардт К. Поворот под Москвой. Пер. с нем. М., 1980, Стр. 381).

Несостоятельность немецких планов по завоеванию СССР сказалась не только в самом факте разработки стратегии «блицкрига», но также в том, что был полностью проигнорирован исторический опыт бесславного похода Наполеона в Россию в 1812 г. Для Гитлера и его генералов еще до войны не являлись секретом ни российские дороги и морозы, ни просторы нашей страны. Вспоминать об этом, как о главных причинах поражения, немецкие генералы стали только после провала своих честолюбивых планов.

Мнение автора

Мы не отрицаем очевидного – влияния на ход боевых действий огромных размеров страны, сурового климата,  людских и материальных ресурсов и пр.  Признаем мы и  значительный вклад в победу советского государственного механизма, в лице его центральных органов – Государственного Комитета Обороны (ГКО) и Ставки Верховного Главнокомандования (См.: Горьков Ю.А. Государственный Комитет Обороны постановляет (1941-1945). Цифры, документы. М., 2002; Данилов В.Н. Советское государство в Великой Отечественной войне: феномен чрезвычайных органов власти 1941-1945. Саратов, 2002).

Однако, по нашему мнению,  следует признать неправомерной точку зрения, отводящую названным факторам решающую роль в исходе военных сражений. Нельзя также, на наш взгляд, собственные ошибки, равно как и просчеты противника, делать объективной мерой конечных результатов войны.

По нашему глубокому убеждению, важнейшим фактором, но, безусловно не единственным, действительно влияющим на победу в такого рода столкновениях, является «качество» народа, его характер. И наш противник прекрасно понимал это. В конце 1944 г., когда крах «третьего рейха» стал неизбежным, Гитлер в кругу своих приближенных говорил: «Во имя чего принесли мы все жертвы? Ведь так долго, как она уже продолжается, война не продлится. Этого ни один человек не выдержит – ни мы, ни они. Вопрос только в том, кто выдержит дольше» (См.: Вторая мировая война: Два взгляда. М., 1995, Стр. 61).

Как отмечал в этой связи теоретик военного искусства К.Клаузевиц, «моральные факторы ускользают от всякой книжной премудрости; их нельзя ни измерить, ни классифицировать, они требуют, чтобы их видели и чувствовали». Поэтому характер русского воина, воплотившийся в таких эпических фигурах как Александр Иванович Покрышкин и ему подобные стал тем фундаментом Победы, на котором выстраивалось все остальное.

Война показала, что русский солдат смог пройти боевую выучку прямо на поле брани и в решающий момент превзойти немецкого «сверхчеловека». Действовать нашим бойцам приходилось в трудных условиях под бдительным надзором особых отделов, которые в бой не ходили, зато под влиянием первых крупных поражения Красной Армии с большим рвением выискивали в войсках «измену».

Корни принципиальной разницы между русским и немецким воинами кроются не только в народном характере. Разными были их цели в войне.  У одних извечная воля к личной власти и славе, обогащению, непомерная тевтонская гордость, психология феодала, отгороженного от мира своим «замком». Немецкий вермахт со стороны напоминал спаянную железной дисциплиной стаю волков, где каждый готов разорвать не только добычу, но и своего собрата, если тот встанет поперек. Война для немецких героев была прежде всего способом возвыситься, самоутвердиться, снискать почести и власть. Фашистская идеология давала каждому немецкому солдату «религиозное» обоснование этих сокровеннейших желаний, укрепляла веру в свою правоту, распаляла до фанатизма. Ведь иных целей, кроме абсолютного господства «арийской расы» не ставилось перед армией во время «похода на Восток». Этого страшного оружия, которым обладали немцы, и которое олицетворял их «фюрер», нельзя недооценивать.

Русский народ, сумевший устоять против такой армады, имел принципиально иную психологию, основанную на православной вере и не истребимую никакими коммунистическими догматами атеизма и материализма. Действительный ход событий Отечественной войны показал, что когда решался вопрос о жизни наций, советское руководство уповало не на танки и коммунистическую доктрину, а на русский народ и его патриотический дух. Вся советская пропаганда на фронте и в тылу сделала русский патриотизм главной темой своих выступлений в наиболее тяжелый период войны – 1941-1942 гг. Советская идеология помогала, но недостаточно, в октябре 1941 г. вражеские армии стояли под Москвой. Поэтому в речи 7 ноября 1941 г., обращаясь к войскам на Красной площади, Сталин сказал: «Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков – Александра Невского, Димитрия Донского, Кузьмы Минина, Димитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова!».

В противовес немецкому, русский солдат и в войну сумел  сохранить лучшие свои черты: природный ум, скромность, бесстрашие, воинскую доблесть и физическую подготовку, оправданный риск, чувство товарищества, доходящее до самопожертвования, умение переносить тяготы, немыслимые для других, святую веру в справедливый характер войны и свою окончательную победу.

О «более важных» факторах Победы

В годы войны на Западе признавали решающую роль происходящих на советско-германском фронте сражений для разгрома фашизма. С началом холодной войны и усилением острой идеологической борьбы двух общественных систем — капиталистической и социалистической — эти взгляды изменились. Для принижения роли СССР западная историография выдвинула новые, с ее точки зрения, «более важные факторы». По мнению многих зарубежных историков, роль Советского Союза ограничивалась действиями его вооруженных сил только на одном, сухопутном театре военных действий (восточном фронте), поэтому «Красную Армию нельзя считать главным архитектором победы во второй мировой войне». Решающим был вклад США, которые сражались на нескольких сухопутных театрах (тихоокеанском, средиземноморском, западном), вели морскую войну и осуществляли воздушное стратегическое наступление (См.: Якушевский А.С. Западная историография Великой Отечественной войны Советского Союза: этапы и основные концепции (1941-1991). М., 1997).

Такой подход полностью игнорирует тот исторический факт, что еще до вступления Соединенных Штатов в войну (8 декабря 1941 г.), советские войска начали успешное контрнаступление под Москвой и одержали победу, которая, по мнению многих историков, стала «сменой вех» во всей Второй Мировой войне.

Из 767 дивизий и 131 бригады, имевшихся в Германии, за годы Второй Мировой войны на советско-германском фронте использовалось 560 дивизий и 85 бригад, или 72 % всех ее соединений. Помимо немецких войск на советско-германском фронте в годы войны против нас действовали 141 дивизия и 60 бригад Финляндии, Венгрии, Румынии, Италии, Словакии и Испании. На восточном же фронте Германия понесла наибольшие потери, которые составили 508 расчетных дивизий, в то время как на западном и средиземноморском театрах эти потери составили 179 дивизий. Фактически на советско-германском фронте были разгромлены, уничтожены, пленены, принуждены к капитуляции почти три четверти вооруженных сил Германии и более 60 % армий ее союзников (См.: Куманев Г.А. Подвиг и подлог: страницы Великой Отечественной войны 1941-1945. М., 2000; Людские потери СССР во Второй Мировой войне: Сб. статей. СПб., 1995, Стр. 71; Вопросы истории. 1987, № 4, Стр. 70-81, № 8, Стр. 27-48, 1988, № 5, Стр. 57-74).

Западная историография выдвинула также теорию «поворотных пунктов» и «решающих битв», к числу которых она относит прежде всего те, в которых участвовали англо-американские войска. На первое место ставятся: победа англичан под Эль-Аламейном в Северной Африке и высадка американских и английских войск в Марокко и Алжире в ноябре 1942 г., победа американцев в воздушно-морском сражении у островов Мидуэй в Тихом океане летом 1942 г., высадка американцев на остров Гуадалканал (Соломоновы острова), положившая, по их мнению, «начало повороту в войне на Тихом океане».

Сталинградской битве отводится в этом ряду последнее место. Также доказывается, что победы Красной Армии в 1943-1945 гг. были обусловлены действиями вооруженных сил западных союзников. Например, ряд западных историков утверждает, что не советские войска сорвали немецкое наступление в районе Курской дуги летом 1943 г., а высадка 9-10 июля 1943 года англо-американских войск на Сицилии вынудила гитлеровское командование по собственной инициативе «внезапно прекратить» операцию «Цитадель».

Если проанализировать важнейшие стратегические операции, проведенные Красной Армией в 1944-1945 гг., то следует признать тот факт, что  советские войска имели подавляющее преимущество над вермахтом и в вооружении, и в живой силе, и в стратегической инициативе, что позволяло Ставке  планировать и проводить крупнейшие сражения в условиях, наиболее выгодных для нас и неудачных для немцев.

Особенно впечатляющим было превосходство советских войск в ходе Берлинской битвы: на направлении главного удара на одну нашу дивизию приходилось 1,3 – 0,95 км., в то время как на одну обороняющуюся немецкую дивизию – 8,2 км. Вся группировка советских войск насчитывала более 80 дивизий, 1,6 млн. человек, танков 3 827, САУ и полевых орудий – 8 347, минометов – 15 654, установок реактивной артиллерии – 3 255, зенитных орудий – 3 411, самолетов – 6 696, автомашин – 95 383. Плотность наших боевых порядков была столь высокой, что это повлекло перемешивание соединений и частей, лишние потери (См.: Берлинская операция в цифрах. / Военно-исторический журнал. 1965, № 4, Стр. 79-87; Горбатов А.В. Годы и войны. М., 1992, Стр. 418-419).

Битва за Берлин была одной из самых кровопролитных операций. В ней обе стороны, не считаясь ни с какими потерями, равно стремились к достижению своих целей. Начав против СССР войну на уничтожение, фашистское руководство до самого конца войны заставляло немецкий народ бескомпромиссно сражаться до полной и безоговорочной капитуляции одной из сторон. Как заметил один из участников событий, «немцы поставили перед нами вопрос о жизни и смерти и – получили ответ».

О природе антигитлеровской коалиции: союз с дьяволом или компромисс ?

Когда 22 июня 1941 г. гитлеровские полчища обрушились на Советский Союз, наша страна осталась один на один с фашистской Германией и ее сателлитами, не имея союзников и уверенности в получении реальной помощи от западных демократий. Несмотря на декларации в печати глав США и Великобритании в поддержку СССР, в самый критический и ответственный период второй мировой войны мы сражались в одиночку. Как считает сегодня  большинство историков, до победы в Московской битве Советский Союз как реальная политическая и военная сила на мировой арене не рассматривался. Летом-осенью 1941 г. Сталин неоднократно обращался к английскому правительству с предложением открыть второй фронт в Европе. У СССР были все основания настаивать на скорейшем открытии второго фронта, поскольку 70% наиболее боеспособных и технически оснащенных немецких соединений находились на советско-германском фронте.

7 декабря 1941 г. Япония без объявления войны напала на американскую военно-морскую базу Перл-Харбор, расположенную на Гавайских островах. 8 декабря США объявили войну Японии. То же самое сделала и Англия. 11 декабря Германия и Италия объявили войну США. Зона второй мировой войны значительно расширилась. Вступление в войну Соединенных Штатов с их мощной военно-экономической базой создавало реальные возможности для организации наступательной военной кампании на Западе.

Через два дня после нападения на Перл-Харбор американский президент Ф. Рузвельт в кругу близких друзей заявил: «Мы выиграем войну, и мы выиграем мир». Для этого, полагал Рузвельт, было необходимо сотрудничество с Советским Союзом. Американский президент во время второй мировой войны любил повторять поговорку: «Дети мои, когда вам грозит большая опасность, дружите хоть с дьяволом, пока не преодолеете ее». Сходных воззрений на союз с СССР придерживался и английский премьер-министр У. Черчилль (См.: Вторая мировая война. Дискуссии. Основные тенденции. Результаты исследований. Пер. с нем. М., 1996, Стр. 56-57).

Еще в канун второй мировой войны в США стали складываться контуры будущей внешней политики, направленные на подчинение не только всего западного полушария, но, пользуясь войной в Европе и Восточной Азии, на установление мировой американской гегемонии. Тем самым германской геополитике с определенного момента противостоял американский глобализм. Уже в начале 1941 г. США располагали гитлеровской директивой «Барбаросса», что позволило правительству страны серьезно скорректировать всю американскую политику: 11 марта 1941 г. конгресс США принял закон о ленд-лизе, по которому правительство имело право передавать взаймы или в аренду другим государствам различные товары и материалы для обороны, если оборона этих государств являлась «жизненно важной» для обороны США; в мае 1941 г. в США вводится «неограниченное чрезвычайное положение»; в августе того же года конгресс принимает закон, позволивший американской армии направлять свои части на заморские территории. Общая численность сухопутных сил США возросла за 1939-1941 гг. с 390 тыс. человек до 1,5 млн. (См.: Фалин В.М. Второй фронт. Антигитлеровская коалиция: конфликт интересов. М., 2000, Стр. 155-159; Эйзенхауэр Д. Крестовый поход в Европу. Пер. с англ. М., 1980, Стр. 26-27).

Поэтому во многом правы те историки, которые утверждают, что «вторая мировая война так и осталась в практике ее участников сводом национальных войн, сгруппированных в коалиции по признакам сравнительной близости актуальных интересов».  Исчезли общее интересы – распалась и коалиция (см.: Фалин В.М. Указ. соч., Стр. 209).

Американская сторона еще в 1942 г. знала, что русские армии уничтожают больше солдат «оси» и их боевой техники, чем остальные 25 объединенных в антигитлеровскую коалицию наций. Поэтому, отмечают российские историки,  для Рузвельта важно было выиграть войну пусть при огромных материальных затратах, но сравнительно небольших человеческих жертвах с американской стороны. США нуждались в советских солдатах, чтобы победить немецкие и японские войска.

Глобальные национальные интересы США были четко определены в англо-американской декларации, получившей название «Атлантическая хартия» (14 августа 1941 г.) — общая безопасность, полная свобода и единый мировой рынок. Право на самоопределение для всех народов и осуществление изменения границ только с согласия тех, кого это касается, должны обеспечить полную свободу наций. Свободный доступ всех наций к мировой торговле и сырьевым ресурсам Земли, свобода мореплавания должны были обеспечить единство мирового рынка. Отказ от насилия, нерушимые границы, разоружение агрессивных наций, а также широкая и прочная система международной безопасности должны были сделать безопасность общей. Однако в тексте документа не было ни слова о Советском Союзе и советско-германском фронте (См.: Хрестоматия по отечественной истории. 1914-1945. М., 1996, Стр. 599-600).

В сентябре 1941 г. советское правительство выразило свое согласие с основными принципами хартии, подчеркнув, что практическое воплощение их должно сообразовываться с обстоятельствами, нуждами и историческими особенностями той или иной страны.

1 января 1942 г. 26 государств антифашистской коалиции подписали декларацию, по которой обязались использовать все свои военные и экономические ресурсы для борьбы против фашистского блока. Эти государства, а также страны, впоследствии присоединившиеся к ним, стали называться «Объединенными нациями».

Помимо общих деклараций правительство СССР стремилось к конкретизации соглашений. С этой целью в Москве (сентябрь-октябрь 1941 года) проводилась конференция трех держав — СССР, США и Англии, на которой обсуждались вопросы о помощи СССР со стороны союзников и о взаимных поставках. Однако закон о ленд-лизе был распространен на Советский Союз только в ноябре 1941 г., а сами поставки в нашу страну на начальном этапе войны проводились союзниками нерегулярно и в незначительных размерах (См.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941-1945. М., 1961, Т. 2, Стр. 188-189).

При Сталине историки подчеркивали тот факт, что Советский Союз вел тяжелую войну один против всего фашистского блока государств, поскольку второго фронта в 1941 г. в Европе не было. А в 1942 г. правящие круги США и Англии не открывали второй фронт в Европе потому, что «не желали полного разгрома фашистов».

В этот период военные усилия Англии сосредотачивались в Средиземноморье, у Соединенных Штатов в 1942 г. была своя стратегия – «Тихий океан прежде всего». Для США в тот момент главным противником была не Германия, а Япония, продвижение которой на юго-запад Тихого океана следовало остановить. Именно на Тихом океане была сосредоточена самая крупная военная группировка Соединенных Штатов (См.: Новая и новейшая история. 1998, № 5, Стр. 61-65).

Что же касается советско-германского фронта, то американцы считали необходимым оказывать помощь СССР не для того, чтобы обеспечить русскую победу, а для того, чтобы удерживать Германию связанной до тех пор, пока их собственный вес не станет решающим. Не случайно в ответ на запрос советского посла американский президент заявил летом 1942 г., что поскольку Красная Армия «успешно уничтожает немцев», все «обстоит хорошо», он также добавил, что второй фронт будет открыт, но не назвал конкретных сроков (См.: Новая и новейшая история. 1988, № 6, Стр. 121-124; Земсков И.Н. Дипломатическая история второго фронта в Европе. М., 1982, Стр. 119-120).

Несмотря на задержку союзников с открытием второго фронта в Европе, Сталин в своей речи 6 ноября 1942 г. отмечал как свершившийся факт образование «лагеря англо-советско-американской коалиции», получившей впоследствии название антигитлеровской. Через год в своей речи он отмечал, что хотя «нынешние действия союзных армий на юге Европы не могут еще рассматриваться как второй фронт», но «это все же нечто вроде второго фронта». После высадки десанта союзников в Северной Франции в июне 1944 г., Сталин оценил ее как блестящий успех, отметив, что «история войн не знает другого подобного предприятия по широте замысла, грандиозности масштабов и мастерству выполнения» (См.: Сталин И. О Великой Отечественной войне Советского Союза. М., 1946, Стр. 70, 148-149).

Окончательно политическое решение об открытии второго фронта в Европе Рузвельт и Черчилль приняли в августе 1943 г. на Квебекской конференции, начало операции «Оверлорд» намечалось на 1 мая 1944 г. С американской   точки   зрения,     средиземноморская   стратегия     Черчилля,  которую поддерживало правительство США до середины 1943 г., исчерпала себя. Второй фронт на Западе, утверждают многие  историки,  давал Америке возможность не допустить Красную Армию в жизненно важные районы Рура и Рейна, чего никогда не достигло бы наступление со стороны Средиземного моря.

Как пишут американские историки, второй фронт был необходим для того, чтобы дать США сильную позицию для переговоров на послевоенной мирной конференции и ограничить влияние и контроль СССР над Европой вне зависимости от того, будут ли советско-американские отношения после окончания войны дружественными. Без проведения крупной операции в Северной Франции, предупреждали президента Рузвельта члены американского правительства, «мощь и престиж СССР будут настолько велики, что какое-либо противодействие советской политике со стороны США окажется невозможным» (См.: Новая и новейшая история. 1988, № 5, Стр. 70-71).

За семь месяцев союзные войска почти полностью освободили Францию и Бельгию от немецких оккупантов. К концу 1944 г. гитлеровскому командованию удалось восстановить Западный фронт, создать  оперативные  резервы и подготовить наступление в Арденнах. Однако, по-прежнему советско-германский фронт оставался главным фронтом второй мировой войны. Как заметил в июле 1944 г. фельдмаршал Роммель, для немцев «куда важнее остановить русских, чем удерживать англо-американцев от прорыва в Германию» (См.: Хастингс М. Операция «Оверлорд». Пер. с англ. М., 1989, Стр. 260).

Наиболее последовательным оппонентом советской точки зрения на проблему второго фронта был отставной премьер-министр Великобритании У. Черчилль. В своем многотомном труде он писал, что русские, начиная с лета 1941 г. постоянно требовали от «измученной и сражающейся Англии» высадки англичан в Европе, любой ценой и не взирая на риск, с целью создания второго фронта. Русские никогда не понимали всех трудностей, связанных с успешным проведением десантной операции, замечает в этой связи Черчилль. По его мнению, у союзников в тот момент отсутствовали такие важные факторы, как господство на море и в воздухе, в самой Англии не было нужной армады десантных судов и крупной, хорошо обученной и оснащенной армии, способной противостоять вермахту. Но ему никогда, как он пишет, не удавалось убедить Сталина в правильности своей точки зрения, ни в переписке, ни при личных встречах. Черчилль утверждал, что ни политики, ни военные не могли наметить какой-то осуществимый план форсирования Ла-Манша и высадки во Франции раньше конца лета 1943 г. Дальнейшее ухудшение союзнических отношений в 1944-1945 гг. Черчилль увязывал с переменой в политике, определяемой «гегемонистскими устремлениями» Сталина, а также тем обстоятельством, что немецкое сопротивление на западном фронте носило пассивный характер, в отличие от боевых действий на восточном фронте. По этой причине, полагал он, союзники должны были встретиться «с русскими армиями как можно дальше на востоке» и, если позволят обстоятельства, вступить в Берлин (См.: Вторая мировая война в воспоминаниях У.Черчилля, Ш. де Голля, К.Хэлла, У.Леги, Д.Эйзенхауэра. М., 1990, Стр. 112-113; Черчилль У. Вторая мировая война. В 6-ти т. Пер. с англ. М., 1955, Т.5, Стр. 343, 366; Секретная переписка Рузвельта и Черчилля в период войны. Пер. с англ. М., 1995, Стр. 743-749, 793-795).

Отмечая наличие коренных разногласий между союзниками на завершающем этапе Второй мировой войны, нельзя отрицать и реализм политики Рузвельта — Сталина — Черчилля. В соответствии с подписанным летом 1945 г. в Сан-Франциско Уставом Организации Объединенных Наций, перед народами и их правительствами ставилась задача «избавить грядущие поколения от бедствий войны». Провозглашалась недопустимость агрессии и невмешательство в чужие дела. Члены ООН обязались развивать дружественные отношения, основанные на принципах суверенного равенства всех стран.

Однако, как справедливо подчеркивают современные западные историки, создание двух центральных органов ООН — Ассамблеи и Совета Безопасности, в котором пять постоянных членов (СССР, США, Великобритания, Франция и Китай) имели право вето, формально являлось «компромиссом между двумя концепциями: союза народов (“одна нация — один голос”), с одной стороны, и привилегированным положением отдельных избранных наций — с другой» (См.: Вторая мировая война. Дискуссии. Основные тенденции. Результаты исследований. Пер. с нем. М., 1996, Стр. 57). Таким же компромиссом, по мнению этих историков,  являлось и решение союзников фактически согласившихся на присоединение к СССР прибалтийских государств, передвижение границ Польши на запад за счет немецких земель, на расчленение Германии в результате ее оккупации войсками союзных держав.

Кто и когда вел сепаратные переговоры с нацистской Германией ?

В советской исторической науке отмечалось, что на заключительном этапе войны цели союзников разошлись, что «правящие круги империалистических держав Запада взяли курс на развал антифашистской коалиции и вероломное нарушение своих союзнических обязательств по отношению к СССР» (См.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941-1945. М., 1963, Т. 5, Стр. 334). Под последним подразумевались попытки некоторых представителей нацистской верхушки заключить сепаратный мир с англичанами и американцами.

Российские историки указывали, что «очень уязвимым местом» антигитлеровской коалиции было то, что Советский Союз был «настоящим политическим и идеологическим антиподом» для всех других союзных государств. Как свидетельствуют факты, после форсирования в начале марта 1945 г. Рейна союзными армиями, немецкие войска  сотнями тысяч без боя сдавались англо-американским войскам, но продолжали ожесточеннное сопротивление на Восточном фронте. Только  за период с 1 по 18 апреля союзники взяли в плен 317 тыс солдат и офицеров вермахта. Это дало Сталину основание заявить  союзникам,  что немцы на Западном фронте «на деле прекратили  войну против Англии и Америки», что  немецкое командование согласилось «открыть фронт и пропустить на восток англо-американские войска».   (См.: Иванов Р.Ф. Сталин и союзники: 1941-1945 гг. Смоленск, 2000, Стр. 434, 498).

В марте 1945 г. в Цюрихе состоялись переговоры представителей немецкой и американской сторон, а посредником в этих переговорах выступала шведская сторона. Известно также о переговорах  Гиммлера с США и Англией в апреле 1945 г. (этому событию был посвящен знаменитый советский сериал «Семнадцать мгновений весны»). Подобные действия являлись прямым нарушением союзнических соглашений. Еще в июле 1941 г.  по инициативе Сталина в текст советско-английского соглашения о совместных действиях в войне против Германии был включен пункт о незаключении сепаратного мира обеими сторонами. В последующем это обязательство вошло во все основополагающее документы союзников по антигитлеровской коалиции, включая декларацию 26 государств.

В западной историографии делались неоднократные попытки обвинить Советский Союз в контактах с нацистской стороной, которые, якобы, состоялись  еще  в марте и декабре 1942 г., а затем имели продолжение в 1943 г. Однако, никаких достоверных документальных подтверждений этим сведениям не приводилось (См.: Вторая мировая война. Дискуссии. Основные тенденции. Результаты исследований. Пер. с нем. М., 1996, Стр. 124-137).

Если о переговорах Англии и США с фашистской Германией известно немало, то об аналогичных действиях со стороны СССР – почти ничего. В 1953 г. после ареста Л.П.Берия, в ходе сбора компрометирующих данных на бывшего всесильного министра, генерал-лейтенант НКВД П.А.Судоплатов сообщил членам Президиума ЦК КПСС о том, что в начале войны он получил от Берия санкционированное  советским правительством задание – «неофициальным путем выяснить на каких условиях Германия согласится прекратить войну против СССР и приостановит наступление немецко-фашистских войск» (См.: 1941 год. Кн. 2, М., 1998, Стр. 487-490). Советское руководство, если верить письменному свидетельству Судоплатова, представленному в Совет Министров СССР 7 августа 1953 г., было готово пойти на территориальные уступки не меньшие, чем были сделаны Германии в 1918 г. по Брестскому миру. Уже в 90-е годы, в своих мемуарах Судоплатов утверждал, что это был со стороны СССР маневр, дезинформация, чтобы «выиграть время для собирания сил, помешать дальнейшему продвижению германских войск». Именно такой линии защиты против обвинения в попытке «вступить в сговор с немецко-фашистскими захватчиками» держался, якобы, в своих показаниях на суде Берия (См.: Судоплатов П.А. Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930-1950 годы. М., 1997, Стр. 579-582).

По мнению отечественных историков, сообщение Судоплатова является едва ли не единственным документальным свидетельством на тему «компромиссного мира» между СССР и Германией на начальном этапе войны, поскольку все остальные советские свидетельства носят косвенный характер  (См.: 1941 год. Кн. 2, М., 1998, Стр. 507-508).

В отечественной исторической науке преобладает точка зрения, что лейтмотивом    действий   США   и  Англии   в 1944-1945 гг. было «опередить русских». Поэтому  вместо   координации   действий союзников на западном и   восточном   фронтах   против   Германии,   правительства  США и  Англии осуществляли контрдействия, главной целью которых была безоговорочная капитуляция Германии перед указанными державами, а не перед антигитлеровской коалицией в целом. Лондон и Вашингтон, писал В. Фалин, «лелеяли надежду, что Германия рухнет, не успев расписаться в капитуляции, что распад рейха, режима и армии начнется с Запада и, в отсутствие твердых договоренностей с советской стороной о разграничении сфер ответственности, о политических ориентирах послевоенного сотрудничества или хотя бы способах мирного сосуществования, это освободит США и Англию от необходимости уважать интересы Советского Союза, вклад советского народа в победу» (См.: Фалин В.М. Второй фронт. Антигитлеровская коалиция: конфликт интересов. М., 2000, Стр. 458).

Насколько велик был  вклад ленд-лиза в общую победу ?

Вопрос о том, какую роль сыграла помощь союзников нашей стране  в укреплении обороноспособности, каким был вклад ленд-лиза в разгром нацизма по-прежнему остается одним из наиболее дискуссионных. В советской исторической науке неоднократно подчеркивалось, что только  общественная собственность на средства производства и плановое руководство народным хозяйством «дали возможность в кратчайший срок поставить экономику на службу интересам обороны», в течение года осуществить перевод народного хозяйства на военный лад и к середине 1942 г. не только восстановить, но и превзойти утраченные мощности военной промышленности (См.: История второй мировой войны 1939-1945. В 12-ти т. М., 1982, Т.12, Стр. 159-160, 335). Заместитель Сталина по экономике, председатель Госплана СССР Н.А.Вознесенский в своей книге утверждал, что в военные годы в Советском Союзе сохранялись «высокие темпы расширенного воспроизводства военной экономики», которые выразились в росте совокупного общественного продукта, в увеличении действующих средств производства, росте рабочего класса и фонда его заработной платы, непрерывном росте капитальных вложений.

Он также сообщил, что  удельный вес поставок союзниками промышленных товаров в нашу страну в сравнении с размерами выпуска этой продукции в социалистическом общественном производстве СССР составил лишь около 4 %. Только благодаря преимуществам плановой  советской экономики, позволившим осуществить перераспределение народного дохода, общественного продукта, материальных фондов и рабочей силы «в пользу Отечественной войны», утверждал Вознесенский, удалось обеспечить «независимость военной экономики» и достичь победы. Решение этой задачи, подчеркивал советский руководитель, было не под силу ни одной капиталистической стране, включая США (См.: Вознесенский Н. Военная экономика СССР в период Отечественной войны. М., 1947, Стр. 45, 74).

В западной историографии эти положения подвергаются серьезной критике. Так, основываясь на цифрах официальной советской статистики, П.Л.Кованьковский пришел к выводу, что «под давлением пятилеток из населения и производительных сил страны ежегодно извлекалось все, что можно было взять». Поэтому, когда грянула война, несмотря на большие запасы вооружения,  которые следовало пополнять в ходе войны, государственная промышленность  СССР уже  была «доведена до максимального напряжения», а потому не могла «расширять свои пределы по мере надобности». По его мнению СССР исчерпал свои ресурсы до войны, находясь постоянно в «состоянии вооруженного мира». Чтобы ликвидировать недостаток финансовых средств, СССР был вынужден усилить прямое обложение. Налог с холостяков «не помог делу» и тогда ввели очень тяжелый поголовный военный налог  (См.: Кованьковский П.Л. Бюджет СССР: (историко-критический обзор). Мюнхен, 1956, Стр. 57-58, 61-68).

Современные исследователи, основываясь на рассекреченных данных, считают, что в 1941 г. и начале 1942 г. военная экономика СССР не могла удовлетворять потребности Красной Армии в боеприпасах, артиллерии, танках, грузовиках, другом снаряжении. Только к концу 1942 г. положение стало выправляться.  В СССР за 1941-1942 гг. производство вооружения росло так: стрелковое оружие – с 1,7 до 5,9 млн единиц, танков – с 4,7 до 24,5 тыс штук, орудий и минометов – с 53 до 287 тыс, самолетов – с 11,5 до 25,4 тыс (См.: Гриф секретности снят. М., 1993, Стр. 349).

Сказались и большие потери советских войск в боевой технике. Осенью 1941 г. оборонные предприятия Украины, Белоруссии и частично России эвакуировались в восточные районы страны и Среднюю Азию. Все это, безусловно, стало одной из главных причин наших поражений в 1941-1942 гг. Об остроте положения свидетельствует сталинская реплика, сказанная кремлевским правителем  во время встречи с доверенным лицом американского президента  Гопкинсом летом 1941 г.: «Дайте нам зенитные орудия и алюминий, и мы сможем воевать три-четыре года» (См.: Шервуд Р. Рузвельт и Гопкинс глазами очевидца. Пер. с англ. В 2-х т. М., 1958, Т. 1, Стр. 525-527).

В результате немецкой оккупации к ноябрю 1942 г. численность работающего населения страны сократилась с 85 до 53 млн. человек. Красная Армия выросла примерно на 7 млн. человек. Все эти обстоятельства, отмечают современные историки,  привели к увеличению продолжительности рабочего дня, вовлечению в промышленное производство подростков, женщин, лиц старших возрастов. Оборонные отрасли развивались за счет катастрофического падения производства в гражданских отраслях, в первую очередь сельского хозяйства. Это неизбежно вело к снижению норм потребления, недоеданию, падению производительности труда (См.: Россия в XX веке. Историки мира спорят. М., 1994, Стр. 492-501).

Таким образом, в 1941-1942 гг. советская экономика столкнулась с огромными трудностями, включая проблему быстро уменьшающейся ресурсной базы. В этой связи оценка помощи союзников СССР, ее важности для народного хозяйства нашей страны является актуальной. Приведенная в книге Вознесенского  цифра значительно недооценивает западную помощь. По мнению многих историков, следует, в первую очередь, учитывать, что на протяжении всей войны советская экономика работала в сверхнапряженном режиме, испытывая нехватку самого необходимого, продовольственные пайки рабочих и служащих постоянно урезались и, возможно, не будь иностранной помощи, произошел бы экономический упадок, сказавшийся и на положении на фронте.

Второе важное обстоятельство. Ленд-лизовская техника по отдельным видам вооружения составляла весьма значительный процент. В частности, по автомобилям — около 70 %, по танкам — 12 %, по самолетам — 10 %, в том числе морской авиации — 29 %. Некоторые виды техники — десантные суда, неконтактные тралы, отдельные образцы радиолокационной и гидроакустической аппаратуры — в СССР в годы войны не выпускались вообще. Общий объем поставок составил 11,3 млрд. долларов, в том числе 9,8 млрд. долларов из США. Четверть всех грузов составило продовольствие. По подсчетам Супруна, на начальном этапе войны западные поставки смогли восполнить 40 % потерь Красной Армии в самолетах и около 30 % в танках, а в сентябре 1942 г. – в самый критический момент Сталинградской битвы – на четыре месяца ранее запланированного было возобновлено движение северных морских конвоев. Поставок самолетов союзников в ходе коренного перелома в войне хватило, чтобы заменить потери советской авиации во всех основных сражениях от Сталинградской до Курской битв. А благодаря союзным поставкам на заключительном этапе войны нам удалось создать «еще два флота, равные по составу Северному и Тихоокеанскому»  (См: Хрестоматия по отечественной истории. 1914-1945. М., 1996, Стр. 608-609; Супрун М.Н. Ленд-лиз и северные конвои, 1941-1945. М., 1997, Стр. 344-351).

Для перевозки ленд-лизовских грузов Советскому Союзу использовались три основных океанских маршрута: через Северную Атлантику (так называемые северные конвои), через Южную Атлантику — Персидский залив — Иран, через Тихий океан. Тяжелые людские потери и утраты техники несли отважные союзные моряки на опасных океанских коммуникациях. Только на Северном морском пути погибло около 100 транспортных судов и двух десятков боевых кораблей.

Предатели, коллаборанты или третья сила ?

Одной из наиболее спорных проблем является проблема коллаборационизма в СССР. Коллаборационистами называли лиц, сотрудничавших с фашистскими захватчиками в оккупированных ими странах во время второй мировой войны.

Данная тема в советской исторической науке до конца 80-х годов была предана забвению. В обобщающих трудах кратко говорилось, что немецко-фашистские оккупанты лживой пропагандой стремились привлечь на свою сторону хотя бы часть населения захваченных районов, попытались создать местные марионеточные правительства и различные буржуазно-националистические организации. «Но фашистам не удалось обмануть советских людей. Изменников и предателей, шпионов и грязных авантюристов народ заклеймил беспощадным презрением», делали вывод советские историки (См.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941-1945.  В 6-ти т. М., 1961, Т. 3, Стр. 439).

Факты свидетельствуют, что немецкие войска, вторгшиеся в Прибалтику и на Украину, были во многих местах встречены доброжелательно, но очень скоро надежды жителей этих республик на самоопределение и собственную государственность оказались иллюзиями. Немецкая оккупационная политика не оставляла сомнений в ее истинных целях порабощения и эксплуатации оккупированных территорий. Уже к концу 1941 г. в ведомстве рейхсфюрера СС Г. Гиммлера был разработан «Генеральный план Ост», важнейшей целью которого являлась немецкая колонизация Центральной и Восточной Европы. В качестве предназначенных для этой цели территорий фигурировали оккупированные районы Польши, Прибалтийские республики, Белоруссия, ряд областей Украины, Ленинградская область и Крым вместе с землями в излучине Днепра. Среди 45 млн. жителей перечисленных районов около 31 млн. объявлялись «нежелательными по расовым показателям». Они подлежали переселению в Западную Сибирь. Помимо насильственного выселения, сокращение коренного населения должно было осуществляться путем запланированного голода. Поселенческие опорные пункты начали создаваться на Украине, в юго-западной части Литвы. Однако после Сталинградской битвы работа над реализацией проекта прекратилась (См.: Война Германии против Советского Союза. Док. экспозиция. Берлин, 1992, Стр. 97-107; Нюрнбергский процесс. Сб. материалов. Т. 3,  М., Стр. 131-147).

Немецкая оккупационная политика, сопровождаемая террором СС и полиции в отношении всех «враждебных рейху элементов», способствовала развитию партизанского движения даже в тех местностях, где до оккупации сохранялось лояльное отношение к немцам. В других регионах Советского Союза с самого начала развернулось широкое сопротивление.

Точных данных, относящихся к коллаборационизму и партизанскому движению нет.

По сведениям отечественных историков, в партизанах участвовало до 1,3 млн. человек, входивших в состав 6200 различных партизанских формирований. Основными районами широко развитого партизанского движения были Московская, Ленинградская, Калининская, Смоленская, Брянская, Орловская, Курская области Российской Федерации, Белоруссия и Украина (См.: Партизанское движение: По опыту Великой Отечественной войны 1941-1945 гг. Жуковский-Москва, 2001, Стр. 373). Со второй половины 1942 г. для борьбы с партизанами немецкое командование задействовало до 10% всего состава сухопутных сил Германии, находившихся на восточном фронте.

По официальным немецким данным, в начале 1943 г. в вермахте действовало до 400 тыс. так называемых «хиви» (добровольцев, коллаборационистов), около 70 тыс. бывших советских граждан находились в войсках службы по поддержанию порядка, примерно 80 тыс. в восточных батальонах – грузинском, армянском, туркестанском, кавказском, прибалтийских и других (См.: Война Германии против Советского Союза 1941-1945. Док. экспозиция. Берлин, 1992, Стр. 140).

По оценке председателя комиссии при Президенте Российской Федерации по реабилитации жертв политических репрессий А. Яковлева, в немецкой армии служили не более 170 тыс. советских военнопленных. В германских частях, сформированных из пленных, костяк составляли сами немцы. Поэтому, полагает Яковлев, простое умножение количества соединений и частей на их штатную численность дает «совершенно неверную цифру участия советских военнопленных в боевых действиях против СССР». Однако, как считает сегодня большинство историков, проблема не исчерпывается одной  арифметикой.

Итак, с одной стороны – более миллиона советских людей, активно выступивших против немецкой оккупационной политики, а  с другой, по уверениям многих историков,  – «кучка предателей».

Почему же в таком случае эта проблема продолжает по-прежнему занимать историков, а число посвященных ей работ превышает несколько сотен. И  как в этом случае  следует понимать доселе  невиданный в новейшей российской истории социальный феномен?

Многие историки сходятся в том, что питательная среда предательства – военные поражения Красной Армии в 1941-1942 гг., способствующие депрессии, панике и подавленности. Огромное число военнопленных, голодный лагерный паек, не дающий шансов на выживание, вынуждал к сотрудничеству с немцами. Среди перешедших на сторону врага было немало убежденных противников советской власти, которые рассматривали войну как удобное время для сведения с ней счетов. Здесь было немало репрессированных военных, представителей белого движения, раскулаченных, расказаченных, измученных людей России, дерзнувших в этот черный час поставить на «немецкую карту». Немецкая пропаганда активно использовала в целях идеологической обработки то обстоятельство, что по советским законам попавшие в плен бойцы считались изменниками, дезертирами и подлежали суровой каре.

По утверждению западных историков, основанному на официальных докладах Международного Красного Креста,  советское правительство «не пожелало» присоединиться к Гаагской (1907 г.) конвенции и «не подписало» Женевскую конвенцию 1929 г., в которой более четко были определены условия содержания военнопленных. Списки русских военнопленных передавались советскому правительству до осени 1941 г., а затем эта практика прекратилась, т.к. «советские власти неоднократно отказывались передать взамен списки немецких военнопленных»   (См.: Толстой-Милославский Н. Жертвы Ялты. Пер. с англ. Париж, 1988, Стр. 19-20).

Советское командование не вело специального учета пленных. Эти цифры скрыты в разделах отчетности «безвозвратные потери», в рубрике «пропавшие без вести». Как неоднократно заявлял Сталин, «В Красной Армии нет военнопленных. Есть только предатели и изменники Родины». Военнослужащих, пробиравшихся в одиночку или малыми группами на соединение с частями Красной Армии, судили по статьям 193  Уголовного кодекса РСФСР, как за самовольное оставление части или места службы, за побег из части, за самовольное оставление части в боевой обстановке. Большая часть офицеров, вышедшая из окружения, была осуждена военными трибуналами. 28 июня 1941 г. совместный приказ НКГБ, НКВД и Прокурора СССР предусматривал привлечение к ответственности членов семей заочно осужденного изменника Родины либо через военные трибуналы, либо через Особые совещания при НКВД СССР. После принятия 16 августа 1941 г. постановления ГКО и последовавшего приказа наркома обороны Сталина № 270,  ужесточились репрессии в отношении военнопленных и членов их семей. С конца 1941 г. для проверки «бывших военнослужащих Красной Армии», стала создаваться сеть специальных лагерей, представлявших военные тюрьмы строгого режима.

Точные и достоверные данные о числе советских военнопленных в 1941-1945 гг. отсутствуют. Немецкая сторона называет цифру в 5,27 млн. человек, советская – 4,1 млн. человек. В 1941-1942 гг. по постановлению Государственного комитета  обороны (ГКО) все бывшие военнослужащие, обнаруженные при освобождении оккупированной территории, направлялись в спецлагеря для фильтрации. Однако в связи с нехваткой людских ресурсов, их стали использовать для пополнения войск. Так, 25 тыс. офицеров, оказавшихся в плену и окружении, были направлены в «штурмовые батальоны», дабы они искупили свою вину кровью. Офицеров использовали в боях до полного истребления «штурмового батальона», т.е. обрекали на верную гибель. Солдата, пробившегося из плена или окружения к своим, могли осудить к смертной казни по подозрению в шпионаже, в дезертирстве и пр. Особые отделы расстреливали без суда и следствия всех подозреваемых и сомнительных лиц, вышедших из окружения и отставших от своих частей. Людей часто судили заочно, приговаривая к расстрелу лишь на основании ложных доносов и наговоров. Жестоким репрессиям подтверглись члены семей, считающихся изменниками Родины: их ссылали в отдаленные местности СССР, приговаривали к длительным срокам лишения свободы. Именно такая участь постигла семью бывшего командующего Западным фронтом Павлова.

В 1941-1945 гг. только военными трибуналами было осуждено 994 тыс. человек, из них к расстрелу – 158 тыс. человек. Находясь в спецлагерях, бывшие военнопленные и «окруженцы», привлекались к принудительному труду в шахтах, рудниках, в металлургической промышленности, на лесозаготовках.

Мало изменилось отношение к бывшим военнопленным и репатриантам после завершения войны. Особое внимание обращалось на репатриантов, переданных союзниками. В них, как правило, власти видели агентов иностранных разведок. Из 5 млн. бывших военнопленных и репатриантов к концу 1945 г. было передано в спецлагеря НКВД более 600 тыс. человек, 1,2 млн. человек – передано в Красную Армию, главным образом, в запасные части, где режим полностью соответствовал лагерям НКВД (См.: Население России в XX веке. Исторические очерки. М., 2001, Т. 2, Стр. 142-165).

Все репатрианты (военнопленные и гражданские лица) рассматривались как потенциальные враги советского государства. Ограничивались районы их постоянного проживания, категорически запрещалось направлять их на жительство в Москву, Ленинград, Киев. Они становились на учет в органах НКВД – НКГБ и без санкции этих органов не имели право покидать место жительства. Они, как и члены их семей, были ограничены в праве на профессию,  на выбор рода занятий, им была закрыта дорога в будущее.

Однако многочисленные документы, включая немецкие, свидетельствуют, что многие  бойцы и командиры Красной Армии, несмотря на сложную, а порой безнадежную боевую обстановку, оказывали ожесточенное сопротивление германским войскам и попадали в плен, будучи ранеными, больными, лишенными продовольствия, боеприпасов, командиров. Об упорстве русских войск в обороне свидетельствуют и немецкие генералы (См.:  Гальдер Ф. Военный дневник. Пер. с нем. В 3-х т. М., 1971, Т. 3, Кн. 1, Стр. 37).

Совершенно особым было отношение к тем, кто сотрудничал с немцами в годы войны. Наибольшую известность среди открытых противников советской власти приобрел попавший в плен летом 1942 г. бывший командующий 2-й ударной армией генерал-лейтенант А. Власов. Движение, которое он возглавил, стало называться его именем. История Власова крайне поучительна. По происхождению он из крестьян, кадровый военный, с 1939 г. командир 99-й дивизии в Перемышле, с 1941 г. — командующий мехкорпусом во Львове, затем командующий 37-й армией. Во время Московской битвы командовал 20-й армией, войска которой отобрали у немцев Солнечногорск. По мнению командующего Западным фронтом Г. Жукова,   с  управлением войсками своей армии Власов «справляется вполне».  В апреле 1942 г. он вступил в должность командующего 2-й ударной армией на Волховском фронте. К этому времени армия находилась почти в полном окружении, в результате последующих боев была разгромлена. В июле 1942 г. попадает в руки немецкого патруля и после коротких раздумий принимает решение о сотрудничестве с врагом. В специальном меморандуме Власов всю вину за поражения Красной Армии возлагал на Сталина и его режим, который, по мнению автора документа, держался на штыках НКВД. Для свержения правительства и создания «новой России» прелагалось создать из населения оккупированных областей и военнопленных «русскую армию», что должно было придать оппозиционному движению «характер законности, устранить мысль о предательстве, тяготящую всех военнопленных» (См.: Военно-исторический журнал. 1991, № 7, Стр. 12-13). Более двух лет немцы активно использовали Власова в антисоветской пропаганде, но только коренное изменение на советско-германском фронте заставило немцев дать согласие на создание Русской Освободительной армии (РОА). К апрелю 1945 г. было сформировано три дивизии (одна в полном составе). Войска РОА дважды участвовали в боях против советских войск – в феврале и апреле 1945 г. на Одере.

Надеясь на разрыв между СССР и западными державами, на признание последних и тем самым на спасение своей жизни, 1-я дивизия РОА, вопреки приказам немецкого командования, двинулась на юг. 6-го мая 1945 г. главные силы власовцев вошли в Прагу и вместе с чешскими повстанцами приняли активное участие в освобождении города от немецких войск. Когда стало ясно, что по взаимной договоренности союзников Прага будет занята советскими войсками, власовцы покинули город (См.: Хоффманн Й. История власовской армии. Пер. с нем. Париж, 1990, Стр. 261). Власов был захвачен советскими офицерами, а 2 августа 1946 г. «Правда» сообщила о судебном процессе над власовцами и казни 12 человек во главе с Власовым.

Многие немецкие генералы считали, что если бы Гитлер вел войну против СССР как освободительную, а не как захватническую, это привело бы к крушению сталинского режима. Вопреки мнению отдельных влиятельных сил в немецком военном командовании, считавших «формирование русской армии для борьбы против большевиков делом неотложно необходимым», Гитлер был решительно против этой идеи.

Первые документальные публикации о власовском движении появились в нашей стране в 1990-1991 гг. под символичными названиями: «Иуды (власовцы на службе у фашизма)» и «Движение, которого не было, или история власовского предательства». Эта позиция  отечественной историографии имеет своих многочисленных приверженцев и в наши дни. Так, в книге известного дипломата Квицинского, написанной, по словам ее  автора, на «основе подлинных документов»,  в уста Власова вложены следующие слова: «Все потому, что в своей стране, в себе самом усомнился. Ведь отчего я в плен решил сдаться? Думал, что победит Германия. Идиот! Правда, таких идиотов много. Все они нынче вокруг меня собрались» (См.: Квицинский Ю.А. Генерал Власов: путь предательства. М., 1999, Стр. 260-261). В подтверждение данного тезиса Квицинский создает соответствующий психологический портрет Власова – изменника и предателя.

По мнению официальной отечественной исторической науки, генерал Власов использовался вермахтом в пропагандистских целях при формировании частей добровольцев. Кроме пропагандистской функции ни он, ни созданная под его началом «армия» не играли никакой существенной роли. Отвергались и попытки представить Власова и его сподвижников «стойкими народными борцами против сталинизма» (См.: Военно-исторический журнал. 1991, № 4, Стр. 18-28; № 7, Стр. 12-20).

В последние годы данный подход пересматривается: коллаборационизм изучают как сложное социальное явление, вызванное, в том числе, отношением сталинского политического режима к своим гражданам в годы войны. В четырехтомном исследовании об Отечественной войне 1941-1945 гг. подчеркивалось также, что в сотрудничество с врагом были вовлечены «представители всех слоев советского общества» (См.: Великая Отечественная война. 1941-1945 гг. Военно-исторические очерки. В 4-х кн. М., 1999, Кн. 4, Стр. 162-163).

В отечественной литературе также  сделаны попытки рассмотреть идеологию власовского движения, которая, по мнению ряда историков, «настолько напугала лидеров Советского Союза, что изучалась в ходе следствия во всех аспектах» (См.: Коняев Н. Власов: два лица генерала. М., 2003, Стр. 291-292).

В зарубежной историографии начало изучению проблемы положила опубликованная в 1948 г. работа видного меньшевика и историка Б. Николаевского. По его мнению, на всем протяжении многовековой истории России не было войны, во время которой вскрылись бы такая степень отсутствия внутреннего единства страны, как в Отечественную войну 1941-1945 гг. Показателем этого стало пораженческое движение, к которому он относил и власовское. Большевизм, убив демократию, убил и порожденные ею формы гражданственности, в результате чего между властью и народом сложились новые формы отношений – «звериная борьба большевистской власти против народа». Война придала этим формам характер открытого противостояния, что выразилось в массовости перехода советских военнопленных на сторону врага. Работа Николаевского основывалась на официальных документах и на личных свидетельствах граждан – участников событий (См.: Николаевский Б. Пораженчество 1941-1945 годов и генерал А.А.Власов. Материалы для истории / Новый журнал. 1948, № 18. Нью-Йорк. Стр. 209-234).

Тема породила длительный спор. Одни считали, что спорить не о чем – поскольку эти люди воевали против СССР на стороне его врага, они были изменниками. Другие возражали: те, кто присоединился к антисталинским силам, были движимы патриотическими чувствами и остались верными если не правительству, то своей родине. Как всегда, аргументов советской стороне никогда не хватало. Основной целью было морально уничтожить личность Власова в расчете на то, что вслед за этим провозглашенная им политическая идея провалится сама. Однако, как подчеркивают многие историки,  тезисов политической программы Власова, провозглашенных в Смоленском обращении 1942 г. и Пражском манифесте 1944 г. советская пропаганда как бы не заметила.

В Пражском манифесте ставилась цель общей борьбы против большевизма: свержение «сталинской тирании», освобождение народов России от большевистской системы и «возвращение им прав, завоеванных народом в революции 1917 г.»; прекращение войны и заключение «почетного мира с Германией»; создание новой «свободной государственности без большевиков и эксплуататоров». Решительность, с которой Гитлер парализовал деятельность русского генерала, убедительно опровергает, по мнению Хофмана, версию о Власове как о «фашистском наемнике и лизоблюде» (См.: Хоффманн Й. История власовской армии. Пер. с нем. Париж, 1990, Стр. 271).

Другой зарубежный исследователь данной темы Андреева в своей книге рассматривает военную оппозицию Сталину как «неотъемлемую часть истории общественной русской мысли пореволюционного времени». Она определяет Пражский манифест, выпущенный осенью 1944 г. Власовым и его соратниками, как обращение ко всем русским людям с разъяснением целей своего движения, своего рода призыв к объединенной борьбе против коммунизма. Большинство лидеров власовского движения, замечает Андреева, сами являлись порождением советского строя, против которого воевали и это обстоятельство роднит  русское освободительное движение с Кронштадтским восстанием 1921 г. (См.: Андреева Е. Генерал Власов и Русское освободительное движение. Пер. с англ. Лондон, 1990, Стр. 220).

Один из знатоков данной проблемы О.Красовский, рассматривал ее в контексте изменения характера Отечественной войны 1941-1945 гг. По его мнению, на первом этапе войны  – с июня 1941 г. до зимы 1941/42  г. – причины  поражения Красной Армии, наряду с официально признанными российской стороной, заключались в «нежелании армии воевать», что обусловливалось внутриполитическим положением страны накануне войны и морально-политическими факторами, влиявшими на сознание, волю и поведение подавляющего большинства народа, а следовательно, и армии. Начало войны было воспринято народом как «переход идеологического и политического конфликта между фашизмом и коммунизмом в военную схватку», которая «не обязательно затрагивала историческую судьбы страны». По этой  причине, утверждал Красовский,  часть общества, «ненавидящая сталинскую диктатуру», восприняли войну как сигнал о «предстоящем свержении советской власти», а другие – были повергнуты в страх. Этот раскол породил и разную реакцию – от проявления твердой воли к сопротивлению, борьбе не на жизнь, а на смерть, до парализующего страха. Отсюда сдача в плен врагу, встречи оккупантов «с хлебом и солью», стихийное формирование добровольческих отрядов из местного населения для освобождения страны от коммунизма.  Однако знакомство на практике с немецкой оккупационной политикой привело к серьезному «психологическому сдвигу» в душах и сердцах многих людей, думающих, что «хуже коммунизма ничего быть не может». Былые обиды забылись, доминирующей стала мысль о «первостепенности задачи уничтожения, вторгнувшегося в страну внешнего врага». Таким образом возникла «морально-психологическая основа для превращения войны в Великую Отечественную». Помимо осуществления  «жестокой и глупой политики немецких оккупационных властей», считал Красовский, все большее число добровольцев осознавало, что они, осуществляя волю политического руководства Германии, «борются в сущности  не с коммунизмом, а с Россией». Это имело огромное психологическое  значение, приводило к возникновению у добровольцев внутренних конфликтов, появлению разочарования, чувства вины перед собственным народом  (См.:  Красовский О. Страшная правда / Вече: Независимый русский альманах. 1990, № 39, Стр. 217-284; Он же. 22 июня 1941 г. / Вече: Независимый русский альманах. 1991, № 42, Стр. 5-23).

О людских потерях СССР во второй мировой  войне

Проблема людских потерь принадлежит к числу одной из самых важных, трудных и запутанных проблем нашей истории. Ее изучение осложнялось тем, что вплоть до 90-х годов важнейшие архивные документы были недоступны историкам и общественности. Сказался и политический момент: если раньше потери преуменьшались, то в годы перестройки получила широкое распространение версия о «чрезмерной цене» победы СССР в этой войне. Некоторые историки поторопились даже назвать победу «пирровой».

Первая оценка потерь принадлежит Сталину, который в 1946 г. заявил корреспонденту газеты «Правда», что в результате немецкого вторжения Советский Союз безвозвратно потерял в боях с немцами, а также из-за немецкой оккупации и угона советских людей на немецкую каторгу — около семи миллионов человек. Как считают современные ученые, в СССР к этому времени Чрезвычайная Государственная Комиссия (ЧГК) завершила подсчеты потерь мирного населения на оккупированных территориях, которые оценивались в 11,3 млн мирных граждан. Кроме того, погибло пленных 4,9 млн человек. Сталин знал результаты работы ЧГК, как знал он, считают историки, и о потерях вооруженных сил (См.: Рыбаковский Л.Л. Людские потери СССР и России в Великой Отечественной войне. М., 2001, Стр. 26-27).

Вопрос о людских потерях советской армии и народа за годы второй мировой войны был предметом специального рассмотрения на заседании Президиума ЦК КПСС 14 ноября 1956 г. В записке начальника ЦСУ СССР Старовского в ЦК КПСС сообщалось, что «по расчетам ЦСУ убыль населения СССР за годы войны в результате потерь советской армии, истребления советских людей оккупантами и превышения смертности над рождаемостью составила более 20 млн человек». (См.: Архив Президента Российской Федерации (АП РФ). Ф. 3. Оп. 56. Д. 17. Лл. 227-229). Эта цифра и была озвучена Н.С.Хрущевым.

Последняя официальная оценка, опубликованная в «Известиях» 9 мая 1990 г., — 27 млн. человек.

Среди отечественных историков разброс оценок людских потерь СССР в войне составил от 25-30 млн человек (А.Кваша, Л.Рыбаковский, А.Самсонов и др.) до 43-44 млн человек (И.Курганов, Б.Соколов).

К настоящему времени, благодаря огромной работе и усилиям многих ученых, вопрос о потерях в рядах Советских Вооруженных Сил и среди гражданского населения можно считать в основном решенным.

Демографическая наука использует следующую классификацию видов потерь: «безвозвратные» потери включают убитых, умерших от различных причин, пропавших без вести и попавших в плен; к «санитарным» потерям отнесены все раненые, больные, обожженные, контуженные и др., т.е. все случаи госпитализации (См.: Гриф секретности снят. М., 1993, Стр. 128-138). К «демографическим» потерям отнесены все случаи смерти независимо от их причин, а также не вернувшиеся из плена.

Как правило, российские ученые общую оценку потерь проводят за период с конца июня 1941 г. по конец 1945 г., что позволяет учесть число смертей раненых в госпиталях и основную массу репатриированных в СССР военнопленных и перемещенных лиц из числа гражданского населения, а также репатриацию из СССР граждан других стран. Ввиду того, что довоенные и послевоенные границы СССР несколько различались, оценка потерь проводилась в границах 1946 г. (См.: Людские потери СССР в период второй мировой войны. Сб. статей. СПб., 1995, Стр. 37).

За все годы войны по докладам войск безвозвратные потери Советских Вооруженных Сил составили 11,9 млн. человек. Однако при освобождении захваченной немцами территории Украины, Белоруссии, Молдавии и Прибалтики вторично были призваны 939,7 тыс. человек. Это были люди, ранее попавшие в окружение, о которых по документам было доложено как о пропавших без вести. По окончании войны вернулось из плена по данным органов репатриации — 1,8 млн. человек. Таким образом, фактическое число демографических потерь Советских Вооруженных Сил равняется 9,2 млн. человек: 11,9 млн. человек, минус 939,7 тыс., минус 1,8 млн. Безвозвратные потери немецких войск составили 6,9 млн. человек, что опровергает тезис о «пирровой» победе СССР (См.: Население России в XX веке: Историч.очерки. Т. 2, М., 2001, Стр. 24-28).

Безусловно, что приведенные выше расчеты ученых носят приблизительный характер. В обстановке первых месяцев войны, самых кровопролитных по потерям для Красной Армии, погребение убитых советских воинов проводилось во многих случаях неудовлетворительно. Зачастую труп погибшего красноармейца было невозможно опознать из-за отсутствия при нем какого-либо документа, удостоверяющего личность. Подобное стало возможным потому, что по приказу наркома обороны в 1940 года красноармейские книжки для рядового и младшего начсостава действующей армии были отменены. Книжки вновь стали вводиться в 1942 г. Тогда же в действующей армии появились специальные медальоны, куда заносились демографические данные владельцы и сведения на его ближайшего родственника с указанием адреса последнего. О неудовлетворительном персональном учете безвозвратных потерь на фронте говорилось в приказе наркомата обороны весной 1942 г. (См.: Вопросы истории. 1990, № 6, Стр. 185-188).

Следует также учитывать, что в СССР отсутствовал централизованный учет потерь в годы Отечественной войны данных о погибших и пропавших без вести партизан и подпольщиков.

Санитарные потери  по донесениям войск составили 18,3 млн. человек.

Не меньшие трудности составляет и учет потерь среди гражданского населения: возвращение людей из плена и из эвакуации, насильственная высылка отдельных народностей СССР в другие районы страны, осуществляемая по приказу Сталина, демобилизация воинов – все эти демографические события происходили на фоне ослабленной и разрушенной системы учета, объясняли скудость и противоречивость официальных данных. Сотни тысяч беженцев из попавших под немецкую оккупацию районов страны, эшелоны на запад и эшелоны на восток. Историку не просто разобраться в этих потоках.

По расчетам демографов, суммарно все людские потери составили 26,6 млн. человек. Если из этой цифры вычесть фактическую численность демографических потерь Советских Вооруженных Сил в 9,2 млн., то общие потери гражданского населения составят 17,4 млн. человек. Естественно, что данная оценка российских ученых также носит приблизительный характер (См.: Людские потери СССР в период второй мировой войны. Сб. статей. СПб., 1995, Стр. 36-42).

В целом по отношению ко всему населению СССР в начале войны (196,7 млн. человек) общие людские потери составляют около 12%.

Сопоставим эти оценки с потерями населения стран, принимавших участие во второй мировой войне. Людские потери населения Германии составили от 9 до 19% (в зависимости от того, о каких границах этого государства идет речь); Японии – 3,4%; Великобритании – 0,9% общего числа жителей до войны; США – 0,3 %. Сильно пострадали от немецкой оккупации Польша, лишившаяся 6 млн. своих жителей (17,2%) и Югославия – 1,7 млн. (около 11%) (См.: Население России в XX веке: Историч. очерки. Т. 2, М., 2001, Стр. 131-132).

Аннотированный список литературы к циклу лекций «Вторая мировая война»

1. Великая Отечественная война. 1941-1945 гг. Военно-исторические очерки. В 4-х кн. – М., 1998-1999.

Очерки написаны сухим академическим языком, в них рассмотрены в основном проблемы, ранее недостаточно исследованные или дискуссионные, излагаются современные взгляды по спорным вопросам Отечественной войны 1941-1945 гг.

В первой книге основное внимание уделено политическому кризису в Европе в 1939 г., трагическим событиям лета 1941 г., краху гитлеровской стратегии «блицкрига», отступлению Красной Армии в 1942 г. до берегов Волги. Во второй книге раскрываются политические, экономические и военно-стратегические предпосылки и условия, обеспечившие коренной перелом в войне в пользу СССР и других стран антигитлеровской коалиции. Третья книга знакомит читателя с заключительным периодом войны.

В последней книге раскрыты истоки и факторы победы СССР, значительное место уделено проблеме коллаборационизма, судьбе военнопленных, итогам и урокам войны. Четвертый том содержит библиографию отечественной литературы, включая сборники документов и научные труды, мемуары, зарубежную литературу, в т.ч. переводы на русский язык. К каждому тому дана хроника основных событий, документальные приложения и таблицы.

2. Великая Отечественная: Сборник документов. Тт. 1-14. – М., 1993-2000.

В 1996-1999 гг. изданы четыре книги, посвященные деятельности Ставки Верховного Главнокомандования, в 1999 г. – партизанскому движению в годы Отечественной войны, в 1997 г. – тома, посвященные Московской и Курской битвам, в 2000 г. – советско-японской войне 1945 г. Как правило, к публикации отобраны ранее не издававшиеся архивные документы, включая трофейные. Каждый том серии содержит историческое предисловие (краткое или подробное) и необходимый научно-справочный аппарат (указатели, таблицы и пр.). Издание серии продолжается, на сегодняшний день – это наиболее полная в нашей стране документальная летопись второй мировой войны 1939-1945 гг.

3. Вторая мировая война в воспоминаниях У. Черчилля, Ш. де Голля, К. Хэлла, У Леги, Д. Эйзенхаэра /Сост. Е.Я. Трояновская/. – М., 1990.

В сборник включены отрывки из воспоминаний ведущих политических и военных деятелей Англии, Франции и США, стоявших в центре событий второй мировой войны. Эти деятели играли роль в формировании политики своих стран, в планировании и осуществлении стратегических операций против фашистской Германии и держав «оси». Авторы высказывают субъективные, зачастую спорные оценки отдельных событий, которые в ряде случаев не совпадают с исследованиями отечественных и зарубежных историков.

4. Вторая мировая война: Два взгляда. – М., 1995.

В книге представлены взгляды двух известных западных историков: немецкого Г.- А. Якобсена и английского А. Тейлора – на события второй мировой войны. Большую ценность представляют материалы справочно-энциклопедического и мемуарно-документального характера, значительная часть которых была впервые опубликована на русском языке.

5. Готовил ли Сталин наступательную войну против Гитлера? Незапланированная дискуссия. Сб. материалов. – М., 1995.

В книге отражена полемика вокруг нашумевшей книги В. Суворова (Резуна) «Ледокол». Представлен альтернативный взгляд на события 1941 г.

6. Манштейн Э. фон Утерянные победы. Пер. с нем. Р. н/Д. – 1999.

Манштейн – одна из наиболее ярких фигур в военной элите третьего рейха, возможно, самый блестящий стратег вермахта – большую часть своих мемуаров отводит войне Германии против Советского Союза. Уникальность этой книги состоит в том, что она вобрала много бесценных исторических фактов, наблюдений и выводов, заставляет читателя по-новому взглянуть на величайшие события второй мировой войны и ее участников.

7. Рокоссовский К.К. Солдатский долг. – М., 1997.

Впервые воспоминания полководца публикуются без изъятий по авторской рукописи, которая подвергалась значительным сокращениям по идеологическим и конъюнктурным соображениям в предыдущих изданиях. В издание вошли страницы, где маршал писал о недостаточной боевой готовности Красной Армии, критически оценивал деятельность советского командования накануне и в первые месяцы войны, отмечая потерю управления и случаи паники в войсках, а также страницы, где Рокоссовский вступал в острую полемику с другим прославленным маршалом – Г. Жуковым.

8. Секреты Гитлера на столе у Сталина. Разведка и контрразведка о подготовке германской агрессии против СССР. – М., 1995.

В сборнике документов практически впервые в таком объеме и разнообразии представлены материалы, отражающие информационную работу советской разведки накануне Отечественной войны.

9. Спар У. Жуков: Взлет и падение великого полководца. Пер. с англ. – М., 1995.

Книга принадлежит перу американского военного, профессиональная карьера которого была связана с нашей страной. Книга написана ярко, читается живо и увлекательно. Спар проделал глубокий анализ деятельности Жукова, глубоко проник в суть сталинского руководства в годы войны, военных операций, а также борьбы группировок внутри военной и политической элиты в хрущевскую эпоху.

10. Тимофеев А.В. Покрышкин. Серия «Жизнь замечательных людей». М., 2003.

Книга написана на основе уникального семейного архива Покрышкина, исторических свидетельств, воспоминаний и интервью, собранных автором, снабжена большим количеством редких фотографий. Перед читателем представлена жизнь и деятельность великого русского летчика и военачальника, маршала авиации, первого в истории нашей страны трижды Героя Советского Союза А.И. Покрышкина.

Написано: admin

Апрель 4th, 2016 | 2:50 пп