Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов

Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи

Николай Кузанский – Об ученом незнании — часть 2

Вот почему последний был назван формой или душой мира и возможностью материи. Одни называли его случаем в субстанции; другие, как платоники, — необходимостью полноты, потому что он исходит от абсолютной необходимости, чтобы стать, как ограничительная необходимость, и ограничительной формой, в которой все формы находятся доподлинно. Ниже на эту тему будет еще сказано. Затем существует некоторое различие между ограничительным и ограничивающим, или между материей и формой, или между возможностью и необходимостью, которая завершается в действии, как по дуновению любви, соединяющей их в движении. Обычно некоторые называют это «обусловленной возможностью», потому что возможность быть обусловлена возможностью стать этим или тем через соединение формы, которая определяет, и материи, которая подлежит определению. Ясно, что единение это исходит от духа святого, который есть бесконечное единение.

Единство вселенной троично, потому что обязано возможности, необходимости, полноте и соединению, которые могут быть названы могуществом, действием и соединением. Извлечем отсюда четыре всеобщих модуса бытия. Модус бытия, так называемая абсолютная необходимость, каким является бог: форма форм, существо существ, основание вещей, или бытие в себе, и в этом модусе, все в боге — сама абсолютная необходимость. Другой модус касается вещей в их необходимости быть в полноте. В нем находятся формы истинные в себе, с их раздельностью и естественным порядком, как в разуме; ниже мы увидим, так ли это. Третий модус: это — модус вещей, сущих в возможности, обусловленной действием вещей таких-то и таких-то. Низшим модусом является та форма, в силу которой вещи могут быть, и это есть чистая возможность. Три последних модуса бытия являются в единой всеобщности (универсальности), сущей ограниченным максимумом. Они образуют модус всеобщего бытия, потому что без них ничто не могло бы быть. Я говорю «модусы бытия» потому, что нет всеобщего модуса бытия, состоящего из трех, так сказать, частей, как дом — из крыши, фундамента и стен, но имеется один всеобщий модус, состоящий из модусов бытия в том смысле, как роза, будучи зимой на своей клумбе в состоянии возможности, летом находится в действии, переходит из модуса бытия в возможности в модус проявления в действии. Мы видим, что имеется модус бытия в возможности и затем модус необходимости и, наконец, модус действенного определения, детерминации, становления — все три, составляющие единственный универсальный модус бытия, потому что без них он — ничто, и что одно не бывает в действительности без другого.

ГЛАВА VIII Возможность или материя вселенной

Чтобы сказать здесь, по крайней мере, по существу, то, что может сделать ученым наше незнание, разберем отчасти три модуса бытия, о которых мы только что рассуждали. Начнем с возможности. Древние много говорили о ней, единодушно признавая, что ничто не происходит из небытия. Вот почему они утверждали, что существует абсолютная возможность бытия всякой вещи и что она вечна. Они думали, что в ней все заключено возможным образом. Из этой материи или возможности древние вывели мысль, рассуждая обратно, как если бы это вытекало из абсолютной необходимости, отвлекая форму телесности от тела и не разумея тела наподобие тела. Таким образом, они касались материи, как заправские невежды.

Как понять, что тело без формы находится в теле? Они говорили, что форма естественно предшествует всему, всякой вещи. Так, никогда не было верно выражение «бог есть» без того, чтобы было верным также и другое: «абсолютная возможность существует». Однако они не утверждали, что она совечна богу, так как исходит от него; она не есть ни нечто, ни ничто, ни бытие, ни едина, ни множественна, ни это, ни то, ни такого-то строения, ни такого-то рода, но она есть возможность быть всем, в действительности же — ничем. Платоники по причине отсутствия в ней всякой формы называли ее каренцией, и, так как ей нечто недостает, она испытывает хотение и в этом виде является такой способностью, которая повинуется приказаниям необходимости, т. е. необходимость приводить ее к действию, к тому, чтобы стать действием, подобно тому как воск повинуется мастеру, который хочет из него сделать нечто. Отсутствие формы проистекает от каренции и от способности; соединяя их, для того чтобы стать абсолютной возможностью, она как бы троична и нераздельна. На самом деле, каренция, способность и недостача формы не могут быть в ней частями, иначе нечто предваряло бы абсолютную возможность, что невозможно. Отсюда получаются модусы, ибо без них абсолютная возможность не была бы таковой. На деле, каренция некоторым образом случайна в возможности. Так как у последней нет формы, а она иметь ее может, то говорят, что ей недостает нечто, или нечто в ней неимуще, она неимуща. Недостаток формы есть как бы форма возможности, и последняя, по признанию платоников, есть как бы материя форм. Так и душа мира присоединяется к материи, подчиняясь ей самой, что платоники назвали «растительным началом», и, когда душа мира примешивается к возможности, эта бесформенная растительность достигает в действии бытия растительной души нисходящим движением из души в мир и движением возможности или растительности. Платоники утверждали, что самый недостаток формы есть как бы материя форм и образуется благодаря чувственным, рациональным и умственным началам, чтобы существовать в действительности.

Вот почему Гермес Трисмегист говорил, что материя (υλη) была кормилицей тел и что этот недостаток форм был кормилицей душ, а некоторые христианские мыслители говорили, что хаос предшествовал естественным образом миру и что он был возможностью вещей, когда в него вошел дух, это бесформенное существо, содержащее в себе возможным образом все души.

Вот почему также и древние стоики говорили, что все формы находятся в возможности выявления, но что они скрыты в ней и появляются, если отнять от них то, что их обволакивает, как если бы достаточно было отнять части от куска дерева, чтобы получить из него ложку.

Перипатетики, напротив, говорили, что формы были только в возможности в материи и были извлечены из нее лишь посредством осуществленного действия. Не правильнее ли говорить тогда, что формы возникают не только из возможности, но также из осуществленного действия. И тот, кто отнимает от куска дерева части, чтобы кусок дерева стал статуей, придает ему форму. Это, без сомнения, очевидно: когда ремесленник сам не может из дерева сделать сундук, то вина в этом материи, но когда другой, не ремесленник, не может сделать из того же дерева сундук, то тогда недостаток уже в осуществлении. Таким образом, нужны и материя и действенное осуществление. Отсюда следует, что формы в некотором роде находятся возможным образом в материи и что они приведены в действие по милости осуществляющего. Древние говорили, что, таким образом, универсальность вещей находится возможным образом в абсолютной возможности и что последняя сама не имеет ни пределов, ни конца, потому что не имеет никакой формы, и что она способна на все формы в таком смысле, что возможность из куска воска изобразить льва, зайца или что-либо другое не имеет никаких пределов. Это отсутствие конца, эта бесконечность противоположна бесконечности бога, потому что причиной ее является неимущность, каренция, тогда как бесконечность бога имеет причиной изобилие всего; все вещи в боге суть он сам в действительности. Таким образом, бесконечность материи привативна, а бесконечность бога негативна.

Таковы точки зрения тех, кто говорил об абсолютной возможности.

Мы же, напротив, благодаря ученому незнанию нашли, что было бы невозможно существование абсолютной возможности. Среди возможностей ничто не может существовать менее всего, чем абсолютная возможность, которая находится в близком соприкосновении с небытием, даже согласно авторам, которых мы приводили выше. Отсюда, казалось бы, можно дойти до минимума и максимума в вещах, способных к восприятию большего или меньшего, а между тем это невозможно. Вот почему абсолютная возможность в боге есть бог, и вне его возможное не существует.

Нет ничего, что было бы в абсолютной возможности, в абсолютной силе, потому что все вещи, исключая первоначальное творение, по необходимости ограничены. Без сомнения, в мире вещи многообразны; без сомнения также, одна из них может иметь в своей зависимости большее число, чем какая-либо другая, но никогда нельзя дойти до простого и абсолютного минимума и максимума, и если находят, что это так, то очевидно, что не может существовать абсолютной возможности.

Всякая возможность ограничена; ограничена она через действие. Нельзя найти чистой возможности, которая не была бы обусловлена каким-либо действием в мире; способность возможности не может быть бесконечной и абсолютной без всякого ограничения. Бог, будучи бесконечным действием, является лишь причиной действия, но возможность быть существует случайно. Если возможность абсолютна, то на какой предмет распространяется она случайным образом? Возможность происходит потому, что бытие не может в действительности стать от бога полностью, просто и абсолютно. Вот почему действие ограничено возможностью, чтобы оно существовало абсолютно только в возможности и чтобы последняя не существовала абсолютным образом, если она не ограничена действием.

Различия и степени способствуют тому, чтобы данное нечто стало действием, а другое нечто — возможностью, кроме того случая, когда этим путем доходят до простого минимума и максимума в силу того, что действие максимума и минимума совпадает с максимальной возможностью и оба они составляют так называемый абсолютный максимум, как об этом было сказано в первой книге.

Кроме того, если бы возможность вещей была ограничена, она не могла бы считаться за основу вещей, и все вещи происходили бы случайно, по ошибочному мнению Эпикура. Мысль о том, что наш мир возник рационально из возможности, по необходимости вылилась из того, что возможность обладала способностью лишь на то, чтобы стать этим миром.

Способность возможности была ограничена и не была абсолютна; так обстоит дело с землей, солнцем и т. п. На самом деле, если бы они благодаря некоторой ограниченной возможности не находились скрытыми в материи, то не было бы иного основания для их проявления в действии, кроме как противоположностью.

Несмотря на то, что бог бесконечен и, следовательно, имел в своей власти силу создать бесконечный мир, однако именно потому, что возможность по необходимости ограничена и способность ее целиком не абсолютна и бесконечна, — мир, вследствие этой своей возможности стать собой, не мог стать в действительности бесконечным, более великим и обширным или иным, чем он есть.

Ограничение возможности идет от действия, а действие — от самого максимума в действии. И так как ограничение возможности исходит от бога, а ограничение действия — от случайности, то выходит, что мир, по необходимости ограниченный случайностью, конечен. Благодаря нашему знанию возможности мы видим, каким образом ограниченная максимальность исходит от возможности, по необходимости ограниченной.

Кроме того, это ограничение не исходит от случайности, так как оно обязано действию. Вселенная обусловлена причиной рациональной и необходимой ограниченности таким образом, что мир, который является только ограниченным бытием, не случайно исходит от бога, ибо бог — абсолютная максимальность.

Это нужно рассмотреть более специально. Абсолютная возможность есть бог. Если мы рассматриваем мир, заключенный в этой возможности, то мы рассматриваем его как бы сущим в боге, и тогда он есть сама вечность; если же мы рассматриваем мир сущем в этой ограниченной возможности, тогда возможность предшествует миру лишь через природу, и эта ограничительная возможность не является вечностью совечной богу, но исходит от нее через падение, как ограниченное исходит от абсолютного; они оказываются разделенными бесконечностью.

Вот каким образом необходимо исправить и упорядочить, согласно принципам ученого незнания, то, что говорится о всемогуществе или возможности, или материи. Мы оставляем как предмет сочинения «О предположениях» способ, каким возможность постепенно двигается вперед.

 

ГЛАВА IX Душа или форма вселенной

Все мудрецы согласны с тем, что возможность быть не может дойти до существа в действительности иначе, как через существо в действительности, ибо никаким способом не может оно привести само себя в действительность, иначе оно стало бы своей собственной причиной, и, в самом деле, оно было бы уже до того, как возникнуть. Те же философы говорили, что то, что образует из возможности бытие в действительности, действует намеренно таким образом, что возможность переходит к бытию в действительности через рационально обдуманное расположение, но не случайно. Эту высшую природу одни называли разумом, другие — душой мира, третьи — судьбой в субстанции, иные же, как платоники, — необходимостью полноты, полагая, что возможность под властью необходимости определялась через самое себя, дабы ныне было в действительности то, что могло бы быть до этого природой. На самом деле, говорили философы, в душе вселенной находятся формы вещей в действии таким постигаемым разумом образом, как в материи они пребывают возможным образом; и сама необходимость полноты вселенной, заключающая в себе истину форм вместе с тем, что ей сопутствует, приводит небо в движение, согласно естественному закону, что при посредстве движения, как при помощи инструмента, она приводит возможность к действию, которое наивозможно подходящим образом соответствует умопостигаемому понятию истины. Платоники признают, что форма, какой она является в материи, вследствие воздействия духа и посредством движения представляет собой образ истинной умопостигаемой формы, точнее, не бесспорно истинной, но похожей на истинную. Платоники говорили еще, что если истинные формы обретаются в душе мира до того, как им появиться в вещах, — это предварение их не временное, а естественное. Этого, напротив, не признавали перипатетики. Они говорили: формы не имеют иного бытия, как только в материи; они существуют через абстракцию в нашем уме, а абстракция зависит от вещи, что — очевидно. Платоники полагали, что существуют образцы этого рода, отличные в своей необходимости полноты, многочисленные, подчиненные естественному закону. Несомненно, их бытие лежит в одной единственно бесконечной основе, в которой все едино, но, полагали они, не основа создала эти образцы, а сами они исходят из нее таким образом, что никогда не будет правильным только одно выражение «бог есть», а не другое «душа мира есть». Последнее, утверждали они, есть развитие божественного духа, и, таким образом, все вещи, являющиеся в боге одним единственным образцом, в душе мира — многочисленны и различны. Бог, прибавляли они, предшествует естественным образом этой необходимости полноты; сама душа мира предшествует естественным образом движению, т.е. орудию временного проявления вещей.

И подобно тому как то, что существует истинно, обретается в душе в возможности, оно также проявляется в материи временным образом благодаря движению. Это временное развитие, или проявление, следует естественному закону, существующему в душе мира и называемому назначением в субстанции; его временное развитие есть то, что большинство именует «судьбой», которая исходит из него в действии и деянии. Таков модус бытия в душе мира, модус, согласно которому мы говорим, что мир умопостигаем. Модус бытия в действительности через определение возможности, т.е. через развитие, проявление, как было уже сказано, есть модус бытия, согласно которому мир является чувственным, — если в этом им верить. Мудрецы считали, что формы эти, как они суть в материи, не являются иными, чем те, кои находятся в душе мира, но имеют разницу, придаваемую им их модусами бытия: в душе мира формы суть истинно и в себе, в материи же они кажутся похожими на истинные не по своей чистоте, а в очертаниях, в наброске. Мудрецы добавляют, что истина форм достигается только разумом; посредством же рассудка, воображения и чувств формы достижимы лишь в виде образов в той мере, в которой формы примешаны к возможности. Вот почему мы ничего истинного не постигаем, а только выражаем мнение.

От этой души Мира, думали мудрецы, исходит всякое движение. Она целиком находится в целом мире и в каждой части его, хотя, говорили они, она не производит одних и, тех же свойств во всех частях; равным образом, разумная душа не производит в человеке одного и того же действия на волосы и на его сердце, и вместе с тем она целиком находится во всем человеке и в каждой из его частей. Так, думали они, в душе мира заключены все души то в телах, то вне тел, ибо она распространена в целой вселенной, говорили они, но она не раздроблена на многочисленные части, ибо проста и нераздельна, целиком находится в земле и то связывает всю землю в камень, то образует так, что части камня держатся вместе, целиком находятся в воде, целиком в деревьях и т. п., ибо сама душа мира служит первым круговым проявлением развития (дух божий является как бы центральной точкой, развертывающей круг души мира) и естественным зачатием всякого временного порядка вещей. Вот почему, в силу своей произвольности и своего закона, душа мира есть число, которое находится в движении и составляется из одного и того же и из разного, так утверждали мудрецы, и через одно лишь число отличается она от человеческой души, думали они, и, как душа человека поступает относительно человека, так поступает она относительно вселенной. Все души, полагали философы, исходят из нее и в конечном итоге разрешаются в ней, если не лишились благодати.

Многие христианские мыслители остановились на этом пути платоников и в особенности на том, что основа камня иная, чем основа человека и что в боге нет ни раздельности, ни инакости. Они считали за необходимое, чтобы эти раздельные основы, согласно которым вещи раздельны, образовались после бога и до вещей, ибо основа предшествует вещи. Так обстоит дело и с разумом, повелевающим мирами. Из таких раздельных оснований образуются неразрушимые понятия вещей в самой душе мира. Что говорю я? — сама душа составлена из всех понятий обо всем; все понятия являются в ней ее субстанцией, но это трудно изложить, утверждали ученые, и преподать.

Наконец, Мыслители подкрепляли свои высказывания авторитетом священного писания. Бог сказал: «Да будет свет!». И стал свет. Если истина света естественно не предшествовала бы, как бы бог сказал: «Да будет свет!»? И раз свет этот появился во времени, почему бы эта истина света называлась тогда светом больше, чем другой вещью, если истина света не предшествовала бы? Философы, о которых мы говорим, приводят кучу подобных доказательств в подкрепление своего положения.

Перипатетики, всецело соглашаясь, что творение природы есть творение разума, не признают, однако, указанных нами образцов. Если под «разумом» они не представляют бога, то я считаю, что они ошибаются. Если в этом разуме не имеется знания вещи, каким образом повинуется он предопределенному намерению? Если же, напротив, имеется знание вещи, которая должна будет появиться во времени и является основанием движения, то такое знание не могло быть почерпнуто из вещи, так как последняя еще не существует во времени. Если же имеется познание без абстракции, то оно тогда, наверное, то, о котором говорят платоники, т.е. что оно не существует через вещь, ибо вещи существуют согласно ей. Платоники также считали, что эти основы вещей не представляют ничего разного и отличного от самого разума, но что, скорее, из различных между собой основ образуется единственный простой разум, заключающий в себе все основы. Так, хотя основа человека не есть основа камня и обе они — разные основы, однако само человечество, от которого происходит человек, как от белизны происходит белый предмет, имеет, с одной стороны, в самом разуме умопостигаемое бытие, соответствующее природе разума, а в самой вещи, с другой стороны, реальное бытие. Нет одного человечества Платона и некоего другого человечества, разделенных друг от друга, но одно и то же человечество, повинующееся различным модусам бытия, естественно существовавшее в разуме раньше, чем существовало в материи: это первенство не временное, а естественное, подобно тому как основание предшествует вещи.

Платоники говорили с большой проницательностью и уверенностью, и упреки, которые делал им Аристотель, лишены всякого основания: он старался опровергнуть их, скорее придираясь к их словам, чем проникая в ядро их учения.

Мы сейчас рассмотрим при помощи ученого незнания, какое из двух положений наиболее истинно. Было показано, что притти к простому максимуму нельзя и, таким образом, не может быть абсолютной возможности или абсолютной формы, или абсолютного действия, которое не было бы богом, что, исключая бога, всякое бытие ограничено, что имеется лишь одна форма форм, единственная истина из истин и что максимальная истина круга не что иное, как максимальная истина четырехугольника. Формы вещей не раздельны, если не в ограничении. В их абсолютном состоянии они являются одной единственной формой, не имеющей в себе никакого разделения и являющейся в теологии Словом.

Душа мира имеет бытие лишь с возможностью, через которую она ограничена, и дух не отделен, не отделим от вещей.

Рассмотрим дух. В той мере, в какой он отделен от возможности, он сам является божественным духом, который единственен и глубоко заложен в действии. Невозможно, чтобы было несколько различных образцов: каждый из них, будучи сопоставлен с предметом, образцом которого он являлся бы, был бы максимумом и истинным в максимуме, но невозможно, чтобы было больше одного максимума, истинного в максимуме. Достаточен и необходим только один бесконечный пример, в котором все вещи расположены в порядке и который заключает в себе наиболее адэкватным образом любые различные основы.

Бесконечная основа сама является наиболее истинной основой круга; она не очень велика, не очень мала, не различна, не иная. Сама она служит основой четырехугольника, ни очень большой, ни очень малой, ни различной и т. д., как об этом дает понятие пример бесконечной линии. Нас, замечающих разнообразие вещей, удивляет, каким образом имеется только одно единственное основание, бесконечно простое из всех отдельных вещей, но что ученое незнание учит нас считать как необходимое, открывая, что в боге многообразие есть тожество. В том, что мы видим, что разнообразие — основа всех вещей, существует истинное совершенство, и потому именно, что это совершенство истинно, мы постигаем одну единственную основу, самую истинную из всех, являющуюся самой максимальной истиной. Когда говорят, что бог создал человека по некой основе, а камень — по другой основе, тогда это верно относительно вещей, но не творца, как мы это видим в числах; тройственное есть совершенно простая основа, неспособная к поглощению большего или меньшего и являющаяся в себе единой, но раз это касается различных вещей, то по этой причине основа различна. В действительности, иная основа тройственности углов в треугольнике, иная материи, формы или строения в субстанции, иная основа отца, матери, основа трех людей и трех душ. Необходимость полноты не является, как думали платоники, меньшим духом, чем творец, но она есть Слово и Сын, равный Отцу в божественных вещах, и называется — Логос, или разум, ибо она есть основа всего. Ничего нет истинного в том, что говорили платоники о воображении форм, потому что имеется лишь одна бесконечная форма форм, все формы которой являются изображениями, как мы указывали выше в другом месте.

Все это надо понять с проникновением: душа мира должна рассматриваться как универсальная форма, заключающая в себе все формы, существующая в действительности в вещах лишь ограниченно и являющаяся в любой вещи ограниченной формой вещи, как было сказано выше о вселенной. Бог есть действенная, конечная и формальная причина всего, осуществляющий в Слове едином наивозможно разнообразные между собой вещи. Не может быть никакого творения, которое не было бы уменьшено, сжато через ограничение, свергаясь в бесконечном падении из творчества бога; один бог абсолютен, все остальные существа ограничены. Нет середины между абсолютным и ограниченным, как это воображают те, кто думает, что имелась еще некая душа мира после бога и до ограничения мира. Один только бог есть душа и разум мира в той мере, в какой душе представляется как нечто абсолютное, в чем действительно находятся все формы вещей. Но философы не были достаточно осведомлены относительно божественного Слова и абсолютного максимума и вот почему рассматривали разум, душу и необходимость находящимися или в проявлении абсолютной необходимости или в ограничении. В действительности нет форм, если это не Слово, само Слово по себе, и в вещах — форм ограниченного характера.

Формы, созданные в области интеллектуальной природы, хотя и более абсолютны соответственно интеллектуальной природе, существуют лишь с некоторым ограничением, как разум. Деятельностью последнего является мышление, разумение при помощи абстрагирующего подобия, как говорит Аристотель. Об этом мы будем говорить в отделе «О предположениях». Здесь же нами достаточно сказано о душе мира.

 

ГЛАВА Χ Дух вселенной

Некоторые мыслители считали, что движение, посредством которого совершается связь между формой и материей, является как бы посредствующим духом между формой и материей. Они думали, что оно распространено в небесном своде, планетах и земных вещах. Сначала они называли это движение шпроте, «то, что не вертится», потому что считали небесный свод просто движущимся с востока на запад. Затем они называли его клофо, что значит вращение, потому что планеты переходят с запада на восток посредством вращательного движения против небесного свода. Наконец, в-третьих, его назвали лахезисом, что значит — случай, потому что случай управляет земными вещами. Движение планет является как бы эволюцией первоначального движения, а движение временных и земных вещей — эволюцией движения планет.

В земных вещах скрыты причины событий, как жатва в посеве. Вот почему философы говорили» что то, что скрыто в душе мира, как в клубке, развертывается и принимает свои размеры благодаря такому движению. Философы думали, что, подобно тому как скульптор, желающий высечь статую из камня и имеющий в себе в состоянии идеи форму своей статуи, воплощает посредством инструментов, приведенных им в действие, самую форму статуи по представлению и образу своей идеи; так, подобным же образом дух или душа мира носила в себе образцы вещей и выявляла благодаря движению эти образцы в материи. Это движение, говорили философы, распространено во всех вещах, как душа мира. Движение это в небесном своде, в планетах и земных вещах является, как судьба, нисходящая в действительности со своего места назначения в субстанции, как проявление судьбы в субстанции, потому что она определена быть тем или этим через само движение или дух. Этот дух связи проистекает зараз и от возможности и от души мира, на деле — от материи, потому что от своей способности воспринимать форму материя эта заряжена желанием, подобно тому как плохое ищет хорошего, лишение стремится к обладанию, и потому, что форма желает стать в действительности и не может существовать абсолютным образом. Так как бытие формы не существует и не является богом, материя, говорю я, нисходит, чтобы стать некоторым ограниченным образом в возможности. Иными словами, в то время как возможность поднимается, чтобы стать в действительности, форма нисходит, чтобы закончить, завершить и положить конец возможности. И так-то, из подъема и падения рождается движение, которое связывает их. Движение есть средство связи возможности и действия, потому что факт движения возникает из подвижной возможности и определенного формующего двигателя.

Дух, о котором мы говорим, распространен в ограниченном состоянии по всей вселенной и в каждой ее части. Его-то и называют природой. Природа есть, так сказать, то, что содержит все вещи, кои себя производят благодаря движению. Каким же образом движение это отграничивает себя от универсального до частного, сохраняя свой порядок следования через все ступени? Поясним это примером: когда я говорю «бог есть», тогда это молитвенное выражение движется известным образом, но в частном порядке: вначале я произношу буквы, затем слоги, после этого — слова, наконец, самую молитву, хотя ухо и не различает ступени этого порядка. Так-то движение нисходит но ступеням из вселенной к частному и здесь ограничивается при посредстве временного и естественного порядка.

Это движение, или дух, нисходит от духа божия, который посредством самого движения все приводит в движение. Как в том, кто говорит, имеется дух, исходящий от того, кто говорит, и ограниченный в молитве, так происходит и в боге, который есть дух, от коего возникает всякое движение. Истина указывает нам: «Это говорите не вы, а дух вашего отца говорит в вас». Так равно происходит со всеми другими движениями и действиями. Этот созданный дух есть дух, без которого ничто не является единым или не может существовать, но весь этот мир целиком и все вещи, находящиеся в нем благодаря духу, наполняющему все, являются естественным и связным образом тем, что они суть, чтобы возможность стала действительностью своими средствами и действие в возможности своими. В этом движение любовной связи увлекает все вещи к единству, чтобы образовать из них всех одну единственную вселенную. В действительности, тогда как все вещи движутся особняком, индивидуально, чтобы стать тем, что они суть наилучшим образом, причем ни одна не проделывает точно того же, что другая, — каждая из них ограничивает по-своему движение чего-либо и принимает участие в нем, причастна ему посредственно или непосредственно (подобно тому как стихии и то, что их составляет, причастны движению неба или, подобно всем членам тела, движению сердца), дабы вселенная была едина. Благодаря этому движению вещи являются в лучшем, насколько могут, виде и движутся, чтобы сохраниться в самих себе или в своем виде благодаря естественной связи полов, ибо природа, заключающая в себе движение, соединяет их даже тогда, когда они находятся в ограниченном состоянии, в способном к разделению виде в особях, в индивидуумах. Простое максимальное движение не существует, ибо последнее совпадает с покоем. Потому и абсолютного движения нет, ибо оно является абсолютным покоем: оно бог, — а бог заключает в себе все движения. Как всякая возможность находится в абсолютной необходимости, которая является вечным богом, и как всякая форма, всякое движение находится в абсолютной форме, являющейся Словом Отца и Сына в божественных вещах, так всякое движение связи, всякое соотношение, всякая соединяющая гармония находятся в абсолютной связи божественного духа для того, чтобы единственной основой всех вещей был бог, в котором все есть и через которого все есть в единстве троичности. Последняя ограничивается, всецело сохраняя сходство, подчиняясь большему и меньшему между простыми максимумом и минимумом, и проходит через ступени — с одной стороны, ступени возможности, силы, действия и движения, единения в разумных существах, движение которых состоит в мышлении, с другой — через ступени материи, формы и связи в телесных вещах, движение которых состоит в том, чтобы быть. Об этом предмете мы будем говорить в другом месте, но для данного момента этих замечаний о троичности с нас довольно.

ГЛАВА XI Королларий к движению

Может быть, те, кто прочтет эти совершенно новые рассуждения, удивятся тому, что ученое незнание показывает их истинность. Они научили нас уже тому, что вселенная троична, что нет ни единого предмета во вселенной, единство которого не было бы составлено из возможности действия и движения связи, — ни один из этих трех элементов не может существовать абсолютным образом без другого; они по необходимости находятся во всех вещах согласно весьма разным степеням и столь различным, что не может при этом быть во вселенной двух просто равных во всем предметов. Потому-то и невозможно, принимая в соображение различные движения звезд, чтобы двигатель мира имел нечто, например, ощутимую землю или воздух, или огонь, или что-либо другое, как неподвижный и недвижимый центр. В движении нельзя дойти до простого максимума как неподвижного центра, ибо необходимо, чтобы минимум совпадал с максимумом и центр мира совпадал с окружностью. Мир не имеет окружности, ибо если бы он имел центр и окружность, то имел бы, таким образом, в себе свое начало и конец, и сам был бы завершен в отношении чего-то другого. Тогда вне мира было бы нечто другое и еще некая связь, но все это не представляет ничего истинного. Раз невозможно, чтобы мир был заключен между материальным центром и окружностью, то мир непостижим, ибо центр его и его окружность суть бог, и так как наш мир не бесконечен, все же нельзя считать его конечным потому, что он не имеет границ, между которыми заключен. Так, земля, не могущая быть центром, не может быть абсолютно лишена движения, даже необходимо, чтобы она имела такое движение, чтобы могла иметь еще бесконечно менее сильное движение.

Как земля не есть центр мира, так и окружность его не является сферой неподвижных звезд, хотя, если сравнивать землю с небом, земля кажется ближе к центру и небо ближе к окружности. Земля в центре не является ни восьмой, ни какой-либо иной сферой, и видимость шести звезд над горизонтом не доказывает, что земля в центре была бы восьмой сферой. Если бы даже она была на некотором расстоянии от центра и в окрестностях оси полюсов таким образом, что с одной стороны она поднималась бы к одному полюсу, а с другой — склонялась бы к другому, тогда людям, находящимся от полюсов на некотором расстоянии, настолько великом, насколько простирается горизонт, представлялась бы только половина сферы, что совершенно ясно. Даже центр мира находится скорее не внутри, а вне земли, и земля не имеет больше центра, чем любая сфера. В действительности, центр есть точка, равноотстоящая от окружности, и невозможно, чтобы существовали сфера или круг настолько правильные, чтобы нельзя было получить еще более правильных; также ясно, что нельзя обрести еще такого центра, чтобы не найти еще более точного и более правильного, так как вне бога нельзя отыскать точной, равноотстоящей от различных точек окружности, потому что он один — бесконечное равенство.

Тот, кто является центром мира, иными словами, бог, да святится имя его, является и центром земли и всех сфер, и всего того, что есть в мире, и он же вместе с тем есть бесконечная окружность всяких вещей.

В небе нет неподвижных и определенных полюсов, хотя небо неподвижных звезд кажется описывающим своим движением круги возрастающей величины и круги более малые, чем колурии или чем экваториальные круги равноденствия, и тому подобное для всех посредствующих моментов. Но по необходимости любая часть неба находится в движении хотя и неравномерно, принимая во внимание круги, описываемые движением звезд. Вот почему кажется, что одни звезды описывают максимальный круг, другие минимальный, но не встречается ни одной звезды, которая не описывала бы никакого круга. И так как неподвижного полюса на сфере нет, то ясно, что нельзя найти для звезд середины, равноотстоящей от полюсов. Нет на восьмой сфере звезды, которая описывала бы в своем обороте максимальный круг, ибо тогда по необходимости она была бы на равном расстоянии от полюсов, а этих полюсов не существует; равным образом нет и такой звезды, которая описывала бы минимальный круг.

Полюсы сфер совпадают с центром, чтобы центр не был ничем иным, как полюсом, т.е. богом, коего мы благословляем. А так как мы не можем уловить движения иначе, как лишь относительно чего-либо неподвижного, полюсов или центров, и так как мы заранее предполагаем их в размерах движения, то отсюда следует, что, теряясь среди догадок, мы видим, как заблуждаемся во всем, и удивляемся, когда, согласно правилам древних, не находим звезд на их месте, хотя считали точными их представления о центрах, полюсах и размерах.

Отсюда выводят с очевидностью, что земля находится в движении. И так как мы узнали, что элементы движутся благодаря движению кометы, воздуха и огня и что луна движется менее с востока на запад, чем Меркурий, Венера и Солнце и т. д., то отсюда следует, что земля еще менее находится в движении, чем все звезды, и, однако, не является подобной звезде, описывающей вокруг центра или полюса минимальный круг, и восьмая сфера или всякая иная не описывает максимального круга, как только что доказано.

Рассмотрим же, проникая все дальше, что, подобно звездам, движущимся вокруг предполагаемых полюсов, на восьмой сфере, земля, луна и планеты являются, как звезды, движущиеся на некотором расстоянии и по-разному вокруг одного полюса, который, по предположению, находится на месте, где, как полагают, расположен центр. И хотя земля подобна более близкой к центральному полюсу планете, она все же движется и в своем пробеге не описывает минимального круга, что было уже показано. Да что говорить: ни солнце, ни луна, ни земля, никакая сфера, хотя бы противоположное и казалось нам истинным, не могут описывать в своем пробеге правильного круга, так как не движутся над какой-нибудь неподвижной точкой. Невозможно дать такого правильного круга, чтобы нельзя было дать еще более правильного, и никогда никакая звезда не движется в данный момент точно так, как в другой момент, или описывает круг, равный по всем видимым данным.

Если желательно понимать относительно движений вселенной нечто другое, чем то, что уже сказано, то надо смешать центр с полюсами, прибегая, насколько возможно, к помощи воображения. Предположим, что кто-нибудь находится на земле и под арктическим полюсом, а кто-либо другой — на арктическом полюсе таким образом, что тому, кто находится на земле, полюс покажется помещенным в зените, а другому, находящемуся на полюсе, центр представится находящимся в зените. Подобно тому как антиподы имеют, как и мы, небо над собой, так и для людей, находящихся на любом из полюсов, земля покажется замкнутой в зените. И всюду каждому, где бы он ни был, кажется, что он — в центре. Смешаем же эти разноречивые представления таким образом, чтобы центр оказался в зените и наоборот. Тогда при помощи разума, коему ученое незнание приносит большую пользу, станет ясно, что невозможно достигнуть мира, его движения, его фигуры потому, что он представится подобно колесу в колесе, сфере в сфере, не имея нигде центра или окружности, о чем уже было сказано выше.

 

ГЛАВА XII Земные условия

Того, о чем мы только что говорили, древние не касались, ибо относительно ученого незнания они находились в заблуждении. Нам уже ясно, что земля на самом деле движется, хотя это нам не кажется, ибо мы ощущаем движения лишь при сравнении с неподвижной точкой. Если бы кто-либо не знал, что вода течет, не видел бы берегов и был бы на корабле посреди вод, как мог бы он понять, что корабль движется? На этом же основании, если кто-либо находится на земле, на солнце или на какой-нибудь другой планете, ему всегда будет казаться, что он — на неподвижном центре и что все остальные вещи движутся. Всегда, наверняка, такой человек представит себе другие полюсы; если бы он оказался на солнце, то еще новые; если бы оказался на земле — иные; иные — на луне, на Марсе и т. д. Машина мира имеет, так сказать, свой центр повсюду, а свою окружность нигде, потому что бог есть окружность и центр, так как он везде и нигде.

Даже земля не сферична, как это говорили, хотя стремится к сферичности, ибо фигура мира ограничена в своих частях, как и движение. Бесконечная линия рассматривается как ограниченная таким образом, что не может иметь более совершенной ограниченной фигуры, охватывающей большее число свойств. Она кругообразна, так как в такой фигуре начало совпадает с концом. Более совершенное, чем другие фигуры, движение кругообразное, и наиболее совершенная фигура — сферичная. Всякое движение части направляется к целому, как совершенству, так, тяжелые вещи стремятся к земле, легкие поднимаются, земля направляется к земле, вода — к воде, воздух — к воздуху, огонь — к огню. Вот почему движение всего старается, насколько может, быть кругообразным, и всякая фигура быть сферичной. То же мы наблюдаем в членах животных, в деревьях, в небе. Отсюда проистекает то, что одно движение более кругообразно и более совершенно, чем другое, а равно различествуют и фигуры.

Фигура земли подвижна и сферична, ее движение кругообразно, не будучи всецело совершенным. И потому, что максимум в мире не существует в совершенствах движения и фигуры, как это понимается согласно предшествующему, то неверно, будто земля — самая презренная, низменная из планет; без сомнения, она кажется более центральной, чем остальное в мире. На том же основании она ближе к полюсу, как об этом было говорено

Сама земля не имеет пропорциональной связи с миром, не является его аликвотной частью И потому что мир не имеет ни максимума, ни минимума, он не имеет также и середины, ни апиквотных частей У него нет больше, чем одного человека или одного животного. Рука не является аликвотной частью человека, хотя его вес кажется имеющим пропорциональное отношение к телу, равно как его величина и его фигура. Кроме того, черный цвет земли не доказывает того, чтобы она была презренной. Если бы кто-нибудь находился на солнце, он не видел бы той яркости, которую видим мы. Если рассматривать тело солнца, то можно увидеть в центре род земли, на окружности — свет, подобный свету огня, а между ними двумя водянистое облако, так сказать, и более ясный воздух: земля обладает теми же элементами. Вот почему, если бы кто-нибудь находился вне области огня, наша земля казалась бы на окружности своей области по причине огня светящейся звездой, — так и солнце кажется нам чрезвычайно светлым, находящимся вне окружности солнечной области. Луна не представляется нам достаточно светлой, вероятно, потому, что мы находимся недалеко от ее окружности, ближе к ее более центральным частям, как бы в ее, так сказать, водянистой области, и, следовательно, мы не замечаем ее света, хотя она имеет собственный свет, видимый для существ, расположенных на крайних пределах ее окружности, нам же видим только ее отраженный от солнца свет. Даже по этой причине теплота луны, которая, без всякого сомнения, вырабатывается в большем количестве вследствие движения на окружности, где движение больше, не передается нам, как в солнце. Земля кажется расположенной между областями солнца и луны и через них испытывает влияние других звезд, которых мы не видим, потому что находимся вне их пределов. В действительности мы видим лишь области тех звезд, которые сверкают.

Земля — звезда благородная, имеющая свет, теплоту и влияние иное, чем влияние всех других звезд. Как каждая звезда отличается от любой другой своим светом, своей природой и влиянием, так она передает другой свет и влияние, но ненамеренно, ибо все звезды находятся только в движении и сверкают, чтобы стать лучше. Тогда и возникает, как следствие, взаимное участие: свет изливается по своей собственной природе, но не для того, чтобы я видел; соучастие же происходит тогда, когда я пользуюсь светом, чтобы видеть.

Так, бог — да благословенно имя его — сотворил все вещи: когда каждая вещь старается сохранить свое существование как божий дар, она совершает это сопричастно с другими предметами; например, нога не только полезна самой себе, но и для глаза, для рук, тела, для всего человека, потому что служит для передвижения. Также обстоит дело с глазом и другими членами тела и частями мира. Платон говорил, что мир — животное. Если понимать бога, как душу этого мира, без всякого поглощения ее им, то многое из того, что мы сказали, станет ясно.

Нельзя говорить, раз земля меньше солнца и находится под его влиянием, что она презренней его на этом основании; в действительности, вся область земли целиком, простирающаяся до круга огня, велика. И хотя земля меньше солнца, как это очевидно по ее тени и затмениям, однако неизвестно, насколько область солнца больше или меньше области земли. Она не может быть ей строго равной, ибо ни одна звезда не может быть равной другой. Земля не является самой малой звездой, ибо она, как показывают затмения, больше луны и даже Меркурия, а, может быть, и еще других звезд. По соображениям о размере земли нельзя заключать, чтобы она была презренной звездой.

Даже то, что земля испытывает влияние, не является доказательством ее несовершенства. Так как она — звезда, то равно влияет, без сомнения, на солнце и на его область, о чем сказано выше, а так как подтверждает опыт, что мы находимся в центре слияния влияний, то и не можем судить об этих влияниях.

Земля есть как бы возможность, солнце как бы душа, или формальная разумность относительно нее, а луна — связь между ними таким образом, что звезды эти, находящиеся внутри одной области, взаимно связываются своими влияниями, а также связывают их с другими звездами: Меркурием, Венерой и всеми звездами, существующими за пределами, как говорили древние и даже некоторые из современных мыслителей. Таким образом, ясно, что имеется соотношение влияний, при котором одно не может существовать без другого. Это влияние будет единым и троичным, в чем бы оно ни проявлялось одинаковым образом, но в различных степенях. Поэтому ясно, что человек не может знать, какая область земли более совершенна или менее благородна в сравнении с областями других звезд: солнца и луны.

С точки зрения места также не более того. Бесспорно, наше размещение в мире есть обиталище людей, животных и растений и по степени благородства менее благородных, чем жители солнечной области и других звезд.

Хотя бы бог и был центром и окружностью всех областей звезд и от него проистекали бы различные благородные породы, обитающие в каждой области, чтобы не дать пустовать стольким небесным и звездным пространствам, а не только земле, населенной, быть может, менее благородными существами, однако не представляется возможным найти более благородную и более совершенную породу, чем разумная порода, населяющая землю как собственную область. И это даже в том случае, если на других звездах имеются жители иного рода. Человек не желает, в действительности, другой природы, другой натуры, но старается быть совершенным в своей, ему присущей.

Жители других звезд находятся вне всяких соотношений, какова бы ни была их природа, с жителями этого мира, даже если совокупность их области вместе с совокупностью нашей области состоит в незримой для нас связи относительно конца вселенной так, что жители нашей земли или области имеют с другими жителями при посредстве вселенской области взаимные отношения, подобно тому как отдельные движения пальцев руки имеют при посредстве руки пропорциональную связь с ногой, а отдельные движения ноги при ее посредстве — пропорциональную связь с рукой так, что все пропорционально распределено относительно всего тела. Вся вселенская область нам неизвестна, и жители ее совершенно для нас неведомы. Равным образом, случается на земле, что животные одного единственного вида, составляя как бы особую область, соединяются между собой и разделяют в силу своей областной общности то, что принадлежит их области, не смешиваясь ни в каком случае с другими и ничего по-настоящему не осваивая.

Так, животное одного вида не может усвоить понятий животного другого вида, ибо оно выражает их посредством голосовых звуков, да и то лишь очень малого числа их, да и то поверхностно и посредством длительной привычки, и все-таки всегда без уверенности. Мы еще менее сможем узнать жителей другой области, предполагая их в области солнца более солнечными, яркими, озаренными, разумными, более одухотворенными, чем на луне, обитатели которой более сдержанны, и на земле, обитатели которой более материальны и грубы, таким образом, что эти разумные натуры солнца менее в действии и более в возможности, тогда как земные жители суши менее в возможности и более в действии и что обитатели луны являются пофедствующими.

Об этом мы догадываемся по огненному влиянию солнца одновременно с водяным и воздушным влиянием луны и материальной тяжестью земли. Таким же образом мы рассуждаем относительно других звездных областей, предполагая, что ни одна из них не лишена жителей, подобно тому как если бы существовало столько отдельных частей единой вселенной, сколько имеется звезд (а они бесчисленны), таким образом, что единый универсальный мир ограничен тройственно посредством своей четверной прогрессии, могущей перейти в столь многочисленные частности, что им не будет числа, если только не к тому, кто сотворил все в числе.

Даже тленность вещей на земле, с которыми мы имеем дело на опыте, не есть действительное доказательство недостатка благородства. Так как мир универсален и все отдельные звезды оказывают одни на другие взаимные влияния, нельзя установить с уверенностью, что нечто является целиком тленным. Когда ограниченные влияния в индивиде, так сказать, растворяются, он может существовать в другом модусе бытия таким образом, что тот или другой модус отдельного бытия исчезает, но смерти нет, как говорит Виргилий. Смерть оказывается не чем иным, как распадом состава на отдельные части, а, кто знает, не происходит ли такого распада лишь у жителей земли?

Некоторые говорили, что имеется столько видов вещей на земле, сколько звезд. Если земля, таким образом, влияние всех звезд сводит к отдельным видам, то почему не может происходить подобным же образом в областях других звезд влияний еще других областей? И кто может знать, что все влияния, сначала сведенные в некий состав, не восстанавливаются при распаде, — так животное, являющееся ныне ограниченным индивидуумом некоторого вида в области земли, не освобождается при распаде от всякого влияния звезд, чтобы возвратиться к первоначальному состоянию, при этом только форма возвращается к своей собственной звезде, от которой вид получил действенное бытие на земле, являющейся его матерью? Если форма возвращается только к образцу или душе мира, как говорят платоники, а материя — к возможности, тогда как дух связи остается в движении звезд и освобождается, лишь только прекращает соединение, потому что органы больше для него не приспособлены или по другим основаниям, и, так, вследствие разнообразия движения, он создает разделение: он возвращается, так сказать, к звездам, форма воспаряет над влиянием звезд, и материя низвергается вниз. Или же, если формы той или иной области покоятся в более высокой форме, например, разумной интеллектуальной, и через нее достигают цели, являющейся целью мира, каким образом через высокую форму низшие формы достигают этой цели в боге? Каким образом она поднимается до окружности, являющейся богом, тогда как тело нисходит к центру, где тоже — бог, таким же образом и движение всех вещей направляется к богу, в котором центр и окружность составляют единое, тело и душу. Несмотря на то, что тело кажется нисходящим к центру, а душа восходящей к окружности, они вновь соединяются в боге, причем движение не прекращается, кроме лишь того, что будет служить продолжением рода, поколение исчезнет, ибо части, составляющие, главным образом, по существу мир, без которых он не может существовать по необходимости, возвратятся снова, когда возвратится дух единения, связывающий возможности со своей формой.

Все это человек не сможет узнать, если не будет особого соизволения бога. Однако никто не сомневается, что бог, по великой благости своей, сотворил все для себя и не хочет, чтобы что-либо погибло из того, что он создал. Известно, что он наделяет дарами всех тех, кто служит ему. Один бог все знает, ибо в этом — его собственное творчество, модус этого его божественного творения, его настоящее и будущее воздаяние. Ниже я скажу, поскольку бог осенит меня, несколько слов об этом, но для данного момента то, что мы увидели в нашем незнании, для нас достаточно.

ГЛАВА XIII

Изумительное искусство бога в творении мира и его элементов

Мудрость древних единодушно провозглашала, что по величию, красоте и стройности вещей, которые мы лицезреем, искусство и превосходство бога поражают нас. Мы уже знаем о некоторых явлениях величественного творчества, изумительной науки бога. Прибавим же вкратце несколько соображений, способных вызвать удивление о сотворении вселенной, о месте и порядке расположения ее элементов.

Бог пользовался при сотворении мира арифметикой, геометрией, музыкой и астрономией, всеми искусствами, которые мы также применяем, когда исследуем соотношение вещей, элементов и движений. При помощи арифметики бог сделал из мира одно целое. При помощи геометрии он образовал вещи так, что они стали иметь форму, устойчивость и подвижность в зависимости от своих условий. При помощи музыки он придал вещам такие пропорции, чтобы в земле было столько земли, сколько воды в воде, сколько воздуха в воздухе и огня в огне. Он сделал так, чтобы ни один элемент не мог раствориться полностью в другом, откуда вытекает, что машина мира не может износиться и погибнуть, и если бы даже какая-нибудь часть ее внедрилась в другую, все же никогда весь воздух целиком, как бы он ни был смешан с водой, не сможет превратиться в воздух, потому что этому препятствует окружающий воздух так, что всегда получается смешение элементов. Вот почему бог заставил взаимно растворяться некоторые элементы, и, когда это происходит с запозданием, нечто возникает из соединения элементов ввиду того, что может возникнуть, и это продолжается столько, сколько длится соединение элементов, а как только оно прерывается, то то, что произошло, прекращается, распадается, растворяется.

Потому-то и можно говорить, что элементы созданы богом в изумительном порядке, ибо бог все сотворил в числе, весе и мере; число принадлежит арифметике, вес — музыке, мера — геометрии. Тяжесть удерживается легкостью, которая на нее давит; земля, являющаяся тяжелой, как бы находится в подвешенном виде в своей среде благодаря огню. Легкость напирает всеми силами против тяжести, как огонь против земли. Вечная мудрость, приводя все это в порядок, применяла невыразимые словами соотношения, пропорции с таким расчетом, чтобы предвидеть, насколько такой-то элемент должен был бы опережать другой, уравновешивать элементы так, чтобы вода во столько раз была легче земли, во сколько воздух легче воды и огонь легче воздуха. Вечная мудрость заставила соперничать вес с величиной и содержащее занимать большее пространство, чем содержимое. Она упорядочила их взаимоотношения таким образом, чтобы одно необходимо оказывалось в другом.

Земля, говорит Платон, подобна животному: у нее камни являются костями, реки — венами, деревья — шерстью, а живые организмы, питающиеся в последней, подобны насекомым, находящимся в шерсти животных. Земля относительно огня есть то же, что мир относительно бога. И действительно, огонь по отношению к земле представляет много сходства с богом: сила, возможность его не имеют конца, так как он действует, проникает, озаряет, различает и образует все вещи на земле при помощи воздуха и воды, и все, чем обладают все предметы, рождающиеся из земли, является работой огня в ином направлении так, что формы вещей исходят из многообразия блеска огня. Однако огонь погружен в сами вещи; без них — нет его.

Бог существует только как абсолют и, так сказать, является абсолютным всепожирающим огнем и абсолютным светом: бог, называвшийся древними «светом» и «тем, в ком мрак не существует», из пламени и света которого все существующие вещи стремятся, насколько могут, как мы видим, распределиться, стать причастными всем звездам, где имеется таковой ограниченный материально свет, и свет этот скрытно и проникновенно, как бы имматериально ограниченный, пребывает в умственной жизни живущих.

Кто же не изумится этому рабочему, применившему в создании сфер, звезд и звездных областей такое искусство, благодаря которому лишенные всякой точности и всецело различествующие одна от другой, они находятся в универсальной связи, заранее упорядочивая в едином мире величину звезд, их место и их движение, устанавливая расстояния звезд в таком порядке, что если бы каждая область не была тем, что она есть, то и не могла бы быть собою в месте, где она находится, и в том порядке, в каком пребывает, и сама вселенная не могла бы существовать. Бог дал всем звездам разнообразие яркости, влияния, фигуры, цвета и тепла, сопутствующего свету не без влияния на него. Он построил      пропорционально  взаимное

соотношение частей таким образом, чтобы в любой из них движение частей направлялось к целому вниз и в середину в тяжелых предметах и вверх от середины в легких вещах и вокруг середины, как мы воспринимаем кругообразное движение звезд.

В этих столь изумительных, столь разнообразных и различных вещах мы восходим дальше благодаря ученому незнанию в соответствии с нашими предпосылками, ибо мы не можем знать ни одной основы, ни одного из творений бога, но можем удивляться, в простоте нашей, величию господа, не имеющего конца.

Бог, эта абсолютная максимальность, есть одновременно творец всех своих созданий, единственный, знающий их и ту их цель, чтобы все было в нем и ничего не было бы вне его; он, являющийся началом, средством и концом всего, центром и окружностью вселенной таким образом, что он есть предмет всех исследований, ибо без него все вещи — небытие.

Если им одним обладать значит обладать всем, ибо он — все; тогда познаешь все, ибо он — истина всего. Бог хочет также, чтобы столь удивительная машина мира наполняла нас изумлением и, однако, тем более скрывает он ее от нас, чтобы мы тем сильнее изумлялись, ибо он — тот, кто хочет быть искомым всем сердцем и всей любовью. А потому, что он обитает в недостижимом свете, которого ищет все живущее, он единственный может дать тем, кто стучит, и тем, кто просит.

Никакое творение не имеет возможности открыться самому себе, когда оно стучится, и выказать себя тем, что оно есть, ибо оно — ничто без бога, находящегося всюду. Но, поистине, оно ответит тем, кто в ученом незнании спросит его, что оно есть, как оно есть и почему: «О себе не смогу тебе ответить ничего другого, как ничего, ибо не имею знаний о себе самом, но тот, единственный, по мысли которого я есмь то, чего он хочет во мне, повелевает и знает. Все мы созданы и все мы немы. Это он говорит в нас, он сделал нас и один он знает, что мы, как и почему».

«Если ты хочешь узнать о нас что-либо, спроси его о смысле и основе нашего существования, но не ищи этого в нас. Там же, в нем, напротив, ты обретешь все, ища только одного. Ты не сможешь обрести себя, если только не в нем одном».

«Старайся же, — говорит наше незнание, — найти себя в нем, итак как все — в нем, то ты и обретешь все».

«Нам не дано достигнуть недостижимого, но дано это тому, кто дал нам облик, обращенный к нему, с величайшим желанием искать его. И когда мы делаем это, он, по бесконечной доброте своей, не оставит нас, не покинет нас, но сам явит себя нам, и когда слава его предстанет перед нами, он обретет нас навеки, да святится имя его вовеки веков. Аминь!».

 

КНИГА ТРЕТЬЯ

После того как мы высказали некоторые размышления о вселенной, показав, каким образом она существует в ограничении, имея в виду ее конечность, здесь мы постараемся наивозможно кратко изложить то, что знаем об Иисусе Христе, чтобы предпринять исследования о максимуме одновременно и абсолютном и ограниченном — Иисусе Христе, вовеки благословенном, в некотором ученом в незнании виде, чтобы умножить нашу веру и наше совершенство. Воззовем ко Христу, чтобы он стал путем к себе самому, к истине, благодаря которой мы оживем в нем и через него, сущего вечной жизнью, ныне при посредстве веры, позднее — путем достижения его.

ГЛАВА I

Ограниченный тем или иным максимум, являющийся наибольшей возможностью, не может существовать без абсолюта

В первой книге показано, что абсолютный единый максимум, не передаваемый и не сводимый ни к тому, ни к другому, существует в себе постоянно и вечно одним и тем же, одинаково, в неподвижности. Во второй книге ограничение вселенной было ясно показано, потому что то и это существует только ограниченным образом. Вот почему единство максимума абсолютно в себе.

Единство вселенной ограничено во множественности.

Многое, в котором вселенная ограничена действительно, абсолютно несовместимо с высшим равенством. В действительности тогда многое перестало бы существовать.

Необходимо, чтобы все вещи взаимно различались или в роде, виде, числе или в виде и числе или в роде и числе, чтобы каждая могла существовать в своем собственном числе, весе и мере. Вот почему предметы вселенной и различаются одни от других по степеням, чтобы ни один из них не совпадал с другим. Ни один ограниченный предмет не может точно быть причастным к той же степени ограничения, что и другой. По необходимости любой из них превосходит другой или превзойден им. Все ограниченные предметы находятся между максимумом и минимумом. Пусть будет дан любой из них и можно будет ему придать большую или меньшую степень ограничения, без ущерба, что этот процесс развернется действительно в бесконечность, потому что бесконечность степеней невозможна: одно и то же, что сказать: степени в действительности бесконечны, или что: не существует ни одной степени. Мы это утверждали в первой книге, говоря о числах. В ограниченных предметах не может существовать восхождения до абсолютного максимума или нисхождения до абсолютного минимума. Отсюда вытекает, что божественная природа, являющаяся максимальной и абсолютной, не может терпеть уменьшения, дабы стать конечной и ограниченной природой. Ограниченная природа также не может созерцать уменьшения своего ограничения так, чтобы не стать целиком абсолютной.

Всякий ограниченный предмет, так как он может быть более или менее ограниченным, не достигает границы ни вселенной, ни рода, ни вида. В действительности, первое ограничение рода во вселенной происходит через множественность родов, которые должны по необходимости различаться по степеням, согласно некой градации.

Роды существуют лишь в ограниченном состоянии в видах, а виды, равным образом, в индивидуумах, особях, которые одни только существуют в действительности.

Равно как нельзя иметь индивидуума в силу природы ограниченных вещей, который не был бы ниже границы своего вида, так как никакой индивидуум не может достичь границы своего рода и вселенной.

Среди многих индивидуумов одного и того же рода невозможно, чтобы не было многообразия степеней совершенства. Вот почему ни один из них в соответствии с данным видом не будет столь совершенен, чтобы нельзя было найти более совершенного, равно и нельзя дать столь несовершенного, чтобы нельзя было встретить еще более несовершенного. Ни один не достигает границы своего вида.

Имеется лишь одна граница видов как родов, как вселенной, и это — центр, окружность и связь всего; вселенная не исчерпывает абсолютным образом бесконечной и максимальной возможности бога, чтобы стать простым максимумом, ограничивающим возможность и силу бога. Вот почему вселенная не достигает абсолютной максимальности, ни роды — границы вселенной, ни виды — границы родов, ни индивидуумы — границы видов, чтобы все вещи были тем, чем они являются в лучшем виде между максимумом и минимумом. Бог есть начало, средство и цель вселенной и отдельных предметов, чтобы все вещи, поднимаясь, опускаясь, или стремясь к середине, достигали бога.

Связь со вселенной совершается им с тем, чтобы все вещи, несмотря на свои различия, были также связанными. Вот почему между родами, ограничивающими единую вселенную, имеется такая связь между низшим и высшим, что они совпадают в своей середине. Между различными видами существует такой порядок сочетаний, что самый высокий вид рода совпадает с самым низким родом, непосредственно зависящим от высшего, чтобы вселенная представляла из себя совершенное содержание.

Всякое соединение идет по степеням, по градации, и нельзя достигнуть максимального соединения, потому что оно — бог. Различные виды низшего и высшего рода не связываются в нечто нераздельное, которое не было бы способно воспринимать больше или меньше, но в третий вид, особи которого различаются постепенно таким образом, что никто из них не причастен одинаково к двум первым. Индивидуум состоит из видов, без сомнения, но ограничивает в своей степени одну только природу чистого вида. По φавнению с другими видами природа этого вида кажется составленной из вида, находящегося под ней и над ней, но в них она не является одинаковой, ибо ни одно соединение не может быть образовано из двух точно одинаковых вещей, и, попадая в середину между самими видами, оно выделяет их, следуя по необходимости то одному высшему, то низшему виду, как мы узнаем из примеров, собранных в трудах философов, относительно устриц, морских раковин и т. п.

Ни один вид не опускается до точки минимального бытия какого-нибудь рода, потому что до того, как достигнуть минимума, вид изменяется в другой вид до того, как стать минимальным.

В роде животных человеческий вид в своем стремлении достигнуть среди чувственных предметов высшей степени оказывается уже возвышенным по существу своей умственной природы. Однако низшая часть осиливает его, в потому-то человек именуется животным.

О возможности существования других разумных созданий мы будем говорить в «О предположениях», и если считается, что они принадлежат к человеческому виду по причине своей чувственной природы, то их скорее можно было бы назвать духами, чем животными, хотя платоники и считают их разумными животными.

Вот почему делается вывод, что вид подобен числу, развивающемуся в порядке и являющемуся по необходимости конечным. Порядок, гармония и соотношение, пропорции связаны в многообразии, как мы показали в первой книге. Необходимо спуститься до самого низкого рода, не имеющего в действительности ничего более малого, чем вид, подняться и до наиболее высокого вида в наиболее высоком роде, который таким же образом не имеет в действительности ничего большего и ничего более высокого, чем вид. Необходимо достигнуть таких видов, коим можно придать еще больший или меньший вид, не прибегая к бесконечному процессу.

Таким образом, если мы будем считать сверху вниз, начиная с абсолютного единства, являющегося богом, виды будут подобны числам, которые, чтобы дойти до нас, берут начало от минимума, являющегося максимумом, и от максимума, которому минимум не противоречит. Во вселенной нет ничего, что не радовалось бы особенностям, которых не было бы в другом предмете, и, таким образом, ни один предмет не перевешивает во всем всех других или одинаково не преобладает над многими, таким образом, что никогда не может оказаться предмета, равного в чем бы то ни было другому. Даже если однажды один предмет и был меньше или больше себя сравнительно с другим, он проделывает этот переход особенным образом, никогда не достигая точного равенства, как вписанный в круг четырехугольник достигает величины описанного четырехугольника, начиная с четырехугольника меньшего, чем круг, кончая четырехугольником большим, чем круг, но никогда не достигая четырехугольника равного себе, равно как и угол падения поднимается от низшей прямой к высшей прямой без посредства равенства. Об этом можно извлечь еще больше замечаний в дополнительной книге «О предположениях».

Начала обособленно не могут встретиться ни в одном, ни в другом индивидууме в таком гармоническом соотношении, чтобы какой-либо предмет оказался единым самим собой и наивозможно для себя совершенным. Без сомнения, в любом роде, например в человеческом, можно в какой-нибудь момент найти более совершенные и более возвышенные известным образом индивидуумы, чем другие; так, Соломон выделяется своей мудростью, Авессалом — красотою, Самсон — силою, и те, что жили больше других умственной жизнью, заслужили больше почета. Однако множество мнений, проистекающее от множества верований, сект и стран, разнообразит сравнительные суждения — здесь вы одобряете одно, там осуждаете подобное же.

Многие люди, рассеянные на земле, неизвестны нам. И мы не знаем, кто более превосходен, чем остальные люди, так как мы не можем в совершенстве узнать даже одного из всех людей.

Бог сотворил так, чтобы каждый был доволен собой самим, хотя бы и восхищался другими людьми и своей родиной, чтобы родная земля казалась ему более милой и обычаями своей страны, своим языком и т. п., чтобы можно было видеть существующим единство и мир без вражды в наивозможно большей мере. Мир может существовать лишь для тех, кто господствует, и с тем, кто является нашим миром, царит над всем тем, что мы чувствуем.

 

ГЛАВА II

Ограниченный максимум также абсолютен, он — творец и творение

Уже достаточно показано было, что вселенная может быть только ограниченной при существовании в действительности многих вещей, потому что ни одна из них не касается простого максимума. Я прибавлю еще, что если бы можно было придать ограниченный максимум какому-нибудь виду, существующему в действительности, то он стал бы действительно, следуя виду данного ограничения, всем тем, что могло бы находиться в возможности этого рода или этого вида.

Абсолютный максимум есть все возможное в действительности абсолютным образом, и в этом он — бесконечный, абсолютный максимум, ограниченный в роде и виде. Таким же родом он в действительности есть возможное совершенство, согласно данному ограничению.

Подобно тому как в ограничении нельзя дать ничего большего, бесконечность окружает все, что есть в природе данного ограничения И подобно тому как минимум совпадает с абсолютным максимумом, так он же в ограниченном состоянии совпадает с ограниченным максимумом.

Для подтверждения этого вывода мы имеем весьма яркий пример в максимальной линии, не вызывающей никакого противоречия и являющейся всеми фигурами и адэкватной мерой всех тех, с какими совпадает точка. Это мы показали в первой книге.

Вот почему, если бы можно было найти максимального индивидуума какого-либо вида, то было бы необходимо, чтобы он оказался полнотой этого рода и этого вида, в некотором роде — жизнью, формой, основой и истиной в полноте совершенства всего того, что было бы возможно в самом виде. Такой ограниченный максимум, расположенный над природой всякого ограничения, стал бы конечным пределом, заключая в себе совершенство, находился бы в совершенном равенстве с любым данным предметом, над всяким соотношением, не был бы не больше и не меньше какого-либо другого предмета, ибо включал бы в своей полноте совершенства всех.

Очевидно, что сам ограниченный максимум не может существовать как чисто ограниченный, согласно тому, что мы показали на предшествующих страницах, потому что ничто ограниченное не может достигнуть полноты совершенства в роде ограниченного совершенства. Даже такое существо, как ограниченное, было бы равно богу, который абсолютно бесконечен, но было бы по необходимости ограниченным максимумом, т. е. богом и творением, абсолютным и ограниченным некоторым ограничением, которое не могло бы существовать в себе иначе, как пребывая в абсолютной максимальности.

В действительности имеется лишь одна максимальность, как мы показываем в первой книге, и через эту-то максимальность ограниченное может быть названо максимумом.

Если бы максимальная возможность соединяла в себе само ограниченное таким образом, что большего к нему не могло бы быть присоединено, оставляя природу их нетронутой, таким образом, что сам максимум был бы богом и всем, причем за ним сохранялась бы природа его ограничения, согласно которой он является полнотой ограниченного и сотворенного в ипостасном единении вида, то это изумительное единение превзошло бы все, что мы имеем от разума. Если бы это единение понималось как различные соединяющиеся вещи, то это было бы заблуждением. Абсолютная максимальность в действительности не есть инакое и различное, так как она — все.

Если бы имелось понятие о двух вещах вначале разделенных, а затем соединенных, то это было бы заблуждением. Божественность в действительности не поступает по-разному вначале и потом. Само ограниченное до соединения не могло быть тем или этим, ни подобно индивидуальному лицу, существующему по себе, ни подобно частям, сочетающимся в одно целое, ибо бог не может быть частью.

Кто мог бы постигнуть столь изумительное соединение? Оно также не подобно соединению формы с содержанием, ибо бог, будучи абсолютным, не может смешиваться с материей и не является формой. Поистине, оно было бы тогда больше всех умопостигаемых соединений, ибо ограниченное, так как тогда оно было бы максимумом, существовало бы лишь в абсолютной максимальности, ничего к ней не прибавляя, раз она — абсолютная максимальность, и не проникая в ее природу, так как она ограничена.

Ограниченное могло бы существовать в абсолютном в таком виде, что если бы мы его постигали как сущее самим богом, то мы ошибались бы, ибо ограниченное не изменяет природы. Если мы представили бы его сущим самой этой природой, то впали бы в заблуждение, ибо абсолютной максимальности, являющейся богом, нечего делать с природой.

Если бы мы думали о существе, составленном из двух начал, мы допустили бы ошибку, ибо нет возможного построения бога и творения, ограниченного и абсолютного максимума.

Мы должны создать в нашем представлении существо, как бы подобное богу таким образом, чтобы оно было также и творением, таким творением, чтобы было одновременно и творцом, творцом и творением без смешения одного с другим и без сочетания.

Кто может подняться настолько высоко, чтобы постигнуть многообразие в единстве и единство во многообразии? Это сочетание свыше всякого разумения.

ГЛАВА III

Каким образом лишь в природе человечества возможен такой максимум?

На основании того, что предшествует, можно легко исследовать, какой природы должен быть сам ограниченный максимум. Такой максимум по необходимости един, подобно тому как абсолютная, максимальность есть абсолютное единство и, одновременно, ограниченное тем или этим.

Ясно, прежде всего, что порядок вещей требует по необходимости, чтобы некоторые вещи были низшей сравнительно с другими природы, как не имеющие ни жизни, ни разума, чтобы некоторые могущие понимать были высшей природы и чтобы некоторые из них были посредствующими.

Если абсолютная максимальность есть бытие в самом универсальном смысле всех вещей и одной из них не более, чем другой, то ясно, что то существо может лучше всего соединиться с максимумом, которое является более общим для всеобщности существ.

Действительно, если рассматривать природу низших вещей и если одно из существ этого рода восходит к максимальности, то оно будет богом и самим собой, как имеется тому пример в максимальной линии. И потому, что оно бесконечно по абсолютной бесконечности и максимально по максимальности, то существо, которым соединяется максимальная линия, будет по необходимости богом через максимальность и останется линией через ограничение и, таким образом, в действительности будет всем, что может притти от линии.

Линия не содержит ни жизни, ни разума. Как же может линия сама вступить в максимальную степень, если не достигает полноты живых существ? Максимум мог бы быть тогда большим, но не имел бы всех совершенств.

Надо рассуждать таким же образом о высочайшей природе, ибо она не охватывает низшей природы, если только не в том смысле, что имеется скорее соединение, чем разделение низшего от высшего.

В максимуме, с которым совпадает минимум, какая-либо вещь охватывается лишь при условии, что другая не отбрасывается, но все объемпется зараз. Вот почему посредствующая природа, являющаяся средством связи низшего с высшим, есть единственная, могущая быть поднятой до максимума, — единственного приличествующего благодаря силе бесконечного максимума богу. В действительности, так как эта посредствующая природа заключает в себе все живые существа, подобно тому как природа высшего заключает в себе природу низшего, а мелкое, низшее — природу высшего, если сама она со всем тем, чем она является, никогда не поднимается до единения с максимальностью, — тогда ясно, что природа всех живых существ и вся вселенная достигнут в ней по всей возможной мере наивысшей степени.

Человеческая природа — такая природа, которая была помещена над всеми творениями бога и лишь немного ниже ангелов. Она заключает в себе умственную и чувственную природу и стягивает в себе всю вселенную: она есть микрокосм, малый мир, как называли ее с полным основанием древние. Она такова, что, будучи возведена в соединение с максимальностью, становится полнотой всех всеобщих и отдельных совершенств таким образом, что в человечестве все возведено в высшую степень.

Человечество существует только ограниченно в том или в этом. Вот почему не было бы возможно, чтобы больше чем один действительный человек был в состоянии подняться до соединения с максимальностью, и тогда он, без сомнения, был бы человеком так же, как и богом, и богом так же, как человеком, озабоченным в первую очередь совершенством вселенной.

В богочеловеке минимальная, максимальная и посредствующая природа, соединенные в абсолютной максимальности, совпадали бы так, что он оказался бы совершенством всего, и все, будучи ограничено, покоилось бы в нем, как в своем совершенстве. Мера его была бы «мерою человеческого, какова и мера ангела», как говорит Иоанн в «Апокалипсисе».

В действительности богочеловек стал бы всеобщим ограниченным бытием отдельных творений благодаря своему союзу с абсолютным бытием, являющимся абсолютным бытием всей вселенной, бытием, через которое все вещи приобрели бы начало и конец своему ограничению.

Через него, ограниченного максимума, зависящего от абсолютного максимума, все вошло бы в бытие ограничения и вернулось бы в абсолют при его же посредстве, поскольку он был бы началом эманации, божественным исхождением и концом ограничения.

Бог, так как он есть равенство всякого бытия, является творцом вселенной, так как последняя была создана им для себя.

Высшему и максимальному равенству присуще быть абсолютно всем, всеми вещами, с которыми соединяется сама природа человечества, ибо бог, вочеловечиваясь, становится, таким образом всем ограниченным в самом человечестве, равным образом являясь безусловно равным всякому существу.

Раз такой человек существовал бы благодаря своему союзу быть в равенстве максимуму, он был бы сыном бога, как Слово, в котором все сотворено, или равенство самого существа, называемого «сыном бога», как это было показано в предшествующих главах и, однако, не переставал бы быть сыном человека, равно как не перестал бы быть человеком, о чем будет сказано ниже.

И так как это не противоречит всеблагому и всесовершенному богу, потому что он может сделать это, не изменяясь, не будучи снижен и преуменьшен, но отвечает скорее его необъятной доброте, чтобы вселенная была создана им и для него в соответствующем порядке наилучшим и совершеннейшим образом, как с другой стороны, вне этого пути вещи не могли бы стать более совершенными, — то никто не может, не отрицая бога или его бесконечной доброты, не признать по справедливости всего только что сказанного.

Он далеко отбросил всякую ненависть, он, который наивысшим образом добр, он, который, осуществляя свое творение, не может оказаться в заблуждении. Но равно как он сам является максимумом, так и творение его, насколько возможно, достигает максимума.

Максимальная возможность не имеет границ, кроме как в себе самой, потому что нет ничего вне ее, и потому что она бесконечна. Она не имеет границ ни в одном существе; без того, давая нечто, бесконечная возможность могла бы сделать максимальную возможность лучшей и более совершенной. Если человек вознесен в единство с самой возможностью таким образом, что не является творением, существующим в себе, а в единстве с бесконечной возможностью, возможность эта не имеет предела, завершения в творений, но лишь в самой себе.

Вот где сказывается самое совершенное деяние бесконечного и безграничного всемогущества бога, в котором не может обнаружиться недостатков, иначе он не был бы ни творцом, ни творением.

В действительности, каким образом творение было бы ограничено абсолютным божественным существом, если ограничение не могло бы соединиться с ним? Через это ограничение все вещи, которые зависят от того, кто является некоторым образом абсолютным, существовали бы в ограниченном состоянии, и сами они, будучи в ограниченном состоянии, находились бы через того, к кому присоединяется ограничение, на высшей точке. Таким образом прежде всего был бы бог-творец

Во-вторых, бог-человек, который принял бы наивысшим образом в свое собственное единство сотворенное человечество, являющееся всеобщим ограничением всех вещей, связанным ипостасно и (в лицах) персонально с равенством всякого бытия так, что оно стало бы существовать по милости бесконечно абсолютного бога и через посредство всеобщего ограничения, являющегося человечеством.

В-третьих, всякая вещь входила бы в ограниченное существо с тем, чтобы иметь возможность быть тем, что оно есть в наилучшем порядке и виде.

Не следует рассматривать этот порядок как временный, как если бы бог во времени предшествовал первенцу творения или если бы первенец бог и человек опередил по времени мир, но надо рассматривать последний в природе и в порядке совершенства выше всяких времен, так как мир существует в боге над временем и до всех вещей в полноте времени, долженствующем приттив мир в конце долгого периода времени.

 

ГЛАВА IV

Каким образом этот максимум есть благословенный Иисус, бог и человек

Наша аргументация в той форме, в какой мы ее представили, привела нас к убеждению, впредь исключающему всякое сомнение. Она позволяет нам без колебания, совершенно обоснованно считать наши предпосылки хорошо установленными. Будем же продолжать. Мы говорим: полнота времени миновала, и Иисус (имя ему) — во веки благословенный — первенец всякого творения.

Ибо по делам его, самим им совершенным во время своего человеческого бытия, по доказательствам, которые он дал сам о себе и которые были точно подтверждены по всем пунктам, по свидетельствам близких к нему, доведенным до самого мученического конца Христа, мы можем с непоколебимой уверенностью, подкрепленной с давнего времени неисчислимыми доводами, с полным основанием утверждать, что он — тот, которого всякое творение с самого начала ожидало в будущем и который устами пророков сам возвестил о своем пришествии.

Наконец, он пришел и все свершил. Действием воли своей он возвращал людям здоровье. Он открыл им все таинственные сокровища своей мудрости, как тот, власть которого простирается надо всем, отпуская грехи, как бог, воскрешая мертвых, изменяя сущность вещей, повелевая духам, морю и ветрам, шествуя по водам, возвестил закон, полнота которого в исполнении всех законов.

В нем, по свидетельству апостола Павла, этого поистине единственного апостола, получившего в экстазе откровение свыше, мы имеем высшее совершенство, искупление и отпущение грехов. Это он — образ невидимого бога, первенец всякого творения, ибо в нем были созданы все вещи на небе и на земле, видимые и невидимые, престолы, господства, власти, силы. Все было создано им и для него. Он был до того, как стали вещи, и все вещи существуют в нем. Он же и водитель церковного воинства. Он есть начало, первенец среди смертных, и всегда во всем он в первых рядах. Ибо богу угодно было вселить в него всю полноту свою и примирить все с самим собой.

Эти свидетельства и многие другие, идущие к нам от святых, устанавливают, что он в одно и то же время бог и человек и что в нем сущность человечества соединилась с сущностью божества при посредстве Слова в том, что не в нем, но в Слове нашла она свое проявление, сообразно тому, что человечество на своей высочайшей ступени во всей своей полноте не может осуществиться иначе, как в божественной личности сына.

Чтобы уяснить сверх всяких умственных представлений, каковы наши представления, понять по ученому незнанию то лицо, которое связало с собой человека, станем на более высокую точку зрения и то, что бог, рассмотрим разумением нашим во всем, и что все, через все — в боге, как мы показали это выше.

Так как эти предложения должны быть рассмотрены соединенно, совместно с тем, что бог — во всем в той мере, в какой все — в боге, и так как божественное существование являет собой высшее равенство и простоту, то бог, раз он везде, он и нигде, согласно градации степеней, как если бы он восходил постепенно и частично.

Однако все не может существовать без многообразия степеней. Вот почему оно существует в боге сообразно своей природе, с многообразием степеней.

Ныне, так как бог во всем в мере, в какой все в боге, ясно, что бог, не сохраняя в себе равенства быть всем, не изменяя природы, оказывается вкупе с наибольшей человечностью Иисуса.

Так как максимальный человек может быть в себе самом лишь в максимальной степени, то то же относится к Иисусу, обладающему равенством быть всем, и к божественным существам, составляющим посредствующее звено. В Иисусе — и вечный отец и святой дух, и все в нем, как в слове, также всякое творение, обладающее высшим и совершеннейшим человечеством, включая все возможности творения в той точке, что Иисус есть абсолютная полнота, обретающаяся в нем.

Одно сравнение приведет нас, как за руку, к тому же заключению: познание через чув ств е н н о сть яв л я ется с о кр а щен н ы м, ограниченным познанием, ибо ощущение касается только частного. Познание умственное всеобще, потому что, по сравнению с познанием через чувственность, оно существует безусловно и лишено частной ограниченности.

Ощущение многообразно ограничено, соответственно разным степеням ограничения, откуда возникают разнообразные виды живых существ по степеням благородства и совершенства. И хотя ощущение не восходит просто до степени максимума, как мы показали выше, однако в том виде, какой является действительно наивысшим в человеческой природе, ощущение произвело такое создание, которое, будучи всецело животным, является также разумением.

Человек в действительности — это личное разумение, так как чувственное ограничение покоится на умственной природе, будучи ему подчинено, причем умственная природа является некоторой формой божественного, раздельного, абстрактного бытия, а чувственная природа остается временной и тленной, сообразно своей сущности.

Как бы отдаленно ни было сравнение, именно так надо понимать Иисуса; его человечность покоится ипостасно на его божественности, так как иначе она не могла бы быть максимумом в своей полноте.

Разумение Иисуса,  являющегося совершенством, существуя действительно во всей своей полноте, может основываться ипостасно в личной форме только на божественном разумении, которое одно есть все в действительности.

Разумением всех людей могут быть всякие вещи, переходящие по степеням от возможности к действительности, так что чем больше разумение в действительности, тем меньше его возможность.

Максимальное разумение, будучи высшим пределом возможности всякой умственной природы, не может существовать полностью в действительности, если оно только не является разумением в той мере, когда оно равно богу, являющемуся всем во всем.

Человеческая природа есть вписанный в круг многоугольник, а круг — божественная природа. Если многоугольник должен быть столь великим, насколько может, то он не существовал бы более сам по себе со своими определенными углами, но в фигуре круга, и таким образом не имел бы для своего существования собственной фигуры, которую можно было бы отделить мысленно от вечной фигуры круга.

Максимальность совершенства человеческой природы достигается в существенном и субстанциальном; в том, что относится к разумению, а то, что идет от тела, является рабом. Следовательно, человек, совершенный в максимуме, не должен возвышаться в случайном, кроме того, что касается разумения.

Нельзя требовать от великана или от карлика, чтобы у него было туловище, цвет, форма и т. п. другого. Можно настаивать только на одном, чтобы тело в достаточной степени избегало крайностей, чтобы стать орудием умственной природы совершенно чистым, послушным ей и без возражений подчиняющимся ей, без сетований, без устали.

Наш Иисус, в котором все сокровища знаний и мудрости даже во время пребывания в мире были скрыты и таились, подобно свету, во мраке, обладал, верим мы (согласно традиции святых свидетельств о его жизни), совершенным телом, всецело отвечавшим цели умственной природы, возведенной в свою самую высокую степень.

ГЛАВА V

Каким образом Иисус, зачатый через духа святого, родился от девы Марии Следует глубже изучить, каким образом современное человечество, подчиненное тому, что превосходит его, когда осуществляет в ограниченном свою наивысшую точку совершенства, не совлекает с себя полностью облика этой природы.

Подобное порождено подобным, и, следовательно, сообразно естественной связи, порожденное существо происходит от того, кто его породил. Однако подобно тому как предел не имеет предела, так нет ни ограничения, ни соотношения. Следовательно, максимальный человек не может быть порожден естественными средствами. Однако вид, из которого возникает высшее совершенство, не может быть полностью лишен начала. С одной стороны, он вступает в мир сообразно естественным человеческим законам, потому что он — человек. С другой — так как он является вершиной своего начала, непосредственно с ним связанный, он является самим началом, из которого непосредственно вытекает, поскольку он творит или порождает, поскольку он — отец и человеческое начало, поскольку он бездеятелен, являя собой послушную материю. Вот почему он родился от матери без мужского семени.

Всякое деяние происходит из духа и от любви, соединяющей деятельное с бездеятельным, как уже было показано в некоторых местах на предшествующих страницах.

Следовательно, максимальное деяние, превосходящее пропорцию всякой природы, по которой творец соединяется с творением, проистекая от максимальной любви, способной соединять, должно необходимо порождаться, без всяких возможных сомнений, от духа святого, который есть чистая любовь.

Благодаря одному духу без вмешательства какого-либо агента, действующего сверх границ ограниченного вида, мать могла зачать сына бога-отца. Равно как бог-отец создал все вещи посредством своего духа, вещи, не проистекавшие от замысла, который бог заставил бы осуществиться в жизни. Таким образом, на еще более высокой степени он действовал при помощи того же пресвятого духа, когда его деятельность, активность, совершала сама наиболее высокое творение. Один пример выправит наше незнание.

Когда весьма известный учитель захочет изложить своим ученикам словесную мысль, которую он создал в своем уме, чтобы они вкусили как духовную пищу от истины, созданной и раскрываемой им перед ними, то этот учитель облекает в звук мысль, переданную в словах, потому что не может передать ее своим ученикам, если она не облечена в чувственную фигуру.

Но это не может совершиться без дуновения природы, передаваемого учителю, который из воздуха, поглощенного им грудью, образует голосовой образ, соответствующий его словесной мысли, к которой он так тесно присоединяет свои слова, что самый голос начинает существовать лишь в слове.

И таким образом, через посредство голоса улавливают слушатели слово. Как бы ни было отдаленно сравнение это с тем, что может быть нами понято, оно способно оказать помощь в размышлении.

Вечный отец в своей необъятной доброте, желая развернуть перед нашими очами богатства своей славы ради полноты знания и мудрости, воплотил вечное Слово, сына своего, который есть полнота всего. Снисходя к слабостям нашим, ибо постичь его мы можем лишь в ощутительной форме, доступной нам, он явил славу перед нашими очами, сообразуясь с нашими способностями. Он воплотил ее в человеческую природу при посредстве святого духа, который ему единосущен.

Этот дух, подобно гласу вдохновенной мелодии, создал из непорочности и плодородия девственной крови живое тело, наделив его к тому же разумом, чтобы человек стал Словом бога-отца, и столь тесно объединил его, что он стал центром субстанции человеческой природы.

Все это произошло не путем последовательности, как наше разумение выражает это во времени, но через мгновенное действие, вне времени, в силу одной воли, соответствующей бесконечной возможности.

Мать, столь наделенная добродетелями, давшая плоть, материю, превзошла — в том не должно быть сомнения — всех дев совершенством своих добродетелей и была особо благословенна между всеми зачавшими женами. Будучи пред вечно предназначенной к этому девственному, столь необыкновенному, исключительному рождению, она должна была быть свободна от всего, что могло противостать чистоте или могучему единству столь высокого плода. Если бы избранница не была девственницей, как могла бы она девственно зачать без мужского семени? Если бы она не отличалась особой святостью и не была бы благословенна творцом, как могла бы она стать святилищем, в котором дух святой мог создать тело сына божия? Если бы она не осталась девственницей после зачатия сына, она не посвятила бы себя этому единственному среди прочих рождению, как средоточию своего материнского плодородия в высшем совершенстве своей чистоты. Ее деяние тогда было бы разделено, умалено и недостойно этого единственного и всевышнего.

Если же пресвятая дева вся целиком отдалась богу, которому через действие святого духа она посвятила всю глубину своей природы и своего плодородия, и осталась непорочной, то девственность свою она сохранила до, во время и после рождения сына, пребывая чистой, вопреки законам всякого обычного рождения.

От предвечного отца и смертной матери, преславной девы Марии, родился Иисус Христос, бог и человек. От отца, являющегося максимумом и абсолютной полнотой, и от матери в полноте ее девственного плодородия, осененный высшим благословением, в полноте времени родился Иисус Христос.

Ибо от девственной матери мог родиться только смертный, и от отца, который был бог, могло родиться лишь вечное существо, но рождение во времени вызвало во времени полноту совершенства, как в матери полноту плодородия.

Когда наступила полнота времени, если Иисусу надлежало родиться во времени, он родился во времени и пространстве, в совершенствах, пригодных для исполнения его назначения, хотя и скрытых от всех творений. Ибо высшая полнота не может приблизиться к повседневному опыту. Вследствие этого не было бы и знамения, которое позволило бы рассудку признать его, хотя бы и было передано некоторое число загадочных знаков, возникших из смутного пророческого вдохновения, прикрытых человеческими сравнениями и в которых мудрецы могли бы предвидеть рассудком воплощение Слова в полноте времен.

Точное определение места, времени и модуса деяний известно было одному только предвечному отцу, который расставил вещи таким образом, что, когда тишина простерлась над миром в беге ночи, сын спустился с небесных высот в девственные недра и в предписанную и надлежащую пору под обликом некоего раба, явил себя миру.

ГЛАВА VI Тайна смерти Иисуса Христа

Легкое отклонение необходимо для нашей задачи, чтобы яснее понять тайны креста. Несомненно, что человек образован из чувства и разума, связанных посредством рассудка, служащего для них посредником.

В порядке вещей чувство подчинено рассудку, который, в свою очередь, подчинен разуму. Разум не принадлежит ни времени, ни миру, от которого он абсолютно независим. Чувство принадлежит миру, будучи подчинено времени и движению.

Рассудок как бы находится на горизонте в отношении разума и как бы лежит пред глазами в отношении чувства. В нем совпадают вещи, которые существуют над временем и под ним.

Чувство неспособно воспринимать вещи сверхвременные и духовные.

Животное не воспринимает того, что есть в боге, ибо бог — дух и больше того, и в силу этого чувственное познание погружено во тьму незнания вечных вещей. Оно возбуждается плотию и направлено к желаниям, в силу своего похотливого вожделения. Оно неспособно оттолкнуть эти желания в силу своей пылкой страсти. Но рассудок, обладающий по своей природе возвышенной силой, возможностью через свою причастность к природе разума, заключает в себе некоторые законы, благодаря которым он упорядочивает, как ведущее начало, даже самые страстные вожделения и приводит их к мере из боязни, чтобы человек, полагая свою цель в чувственных вещах, не лишился таким образом духовных стремлений разума.

Наивысший из этих законов предписывает не делать другим того, чего не хочешь, чтобы делали тебе, и предпочитать вечные вещи вещам временным, вещи чистые и святые вещам преходящим и нечистым. В этом разделе участвуют законы, которые пресвятые законоведы вывели из самого рассудка, следуя многообразию времен и мест как средству спасения для разумения грешников.

Разум, простирая свой полет, видит, что, если бы даже чувственность подчинялась во всем рассудку и отказывала в послушании страстям, которые ей духовно родственны, все равно человек не мог бы сам по себе достигнуть конца своих умственных и вечных влечений, ибо человек рожден от семени Адама в вожделении плоти, в котором животное чувство, сообразно необходимости распространения вида, преобладает над духовностью.

Природа его сама по себе, погруженная корнями своего происхождения в сладости плоти, благодаря которым человек родится от своего отца и начинает существовать, остается коренным образом бессильной преодолеть временные вощи, чтобы охватить духовное.

Вот почему, если бремя наслаждений плоти обольщает рассудок и разум до того, что они согласны не противиться этим движениям, то ясно, что человек, таким образом обольщенный и отвратившийся от бога, целиком лишен радости высшего блага, которое для разума заключено в духовных и вечных вещах.

Если, напротив, рассудок господствует над чувственной природой, то надо, чтобы еще и разум господствовал над рассудком для того, дабы человек, сверх своего рассудка, благодаря вере прилепился к посреднику и бог мог бы присоединить его к славе своей.

Никто никогда не мог сам по себе в мере возмочь возвыситься над самим собой и над своей природой, послушной с самого своего начала грехам плотского желания, и никто не мог вознестись выше своего рождения к вечным и небесным вещам, кроме того лишь, кто сошел с небес, — Иисуса Христа.

Он возвысился через свою собственную добродетель, и в нем человеческая природа, рожденная не по велению плоти, но от бога, не нашла преград к тому, чтобы он вернулся во всей своей силе к богу-отцу.

В Христе человеческая природа была возвышена через единение свое с богом до своей высшей возможности и отвращена от бремени временных желаний, которые ее пригнетали. С другой стороны, Иисус Христос пожелал принять на себя все проступки, смертные грехи человеческой природы, привязывающие нас к земле, и попрать их глубоко в своей человеческой плоти не себя ради, ибо он не совершил греха, но нас ради, и стереть их, умерщвляя, дабы все люди, разделяющие его собственную человечность, нашли в нем прощение всех своих грехов.

Вольная и совершенно невинная, позорная и жестокая смерть человека-Христа на кресте ознаменовала искоренение всех плотских желаний человеческой природы, их искупление и всепрощение.

Всякий, кто может высказать себя вполне по-человечески противником любви к ближнему, находит высокое удовлетворение в полноте любви Христа, который сам отдал себя ради спасения своих врагов.

Человечество Иисуса Христа искупило все несовершенства всех людей. Ибо, так как его человечество является максимальным, оно охватывает все содержание вида на такой ступени, где существование того или другого человека становится безразличным, потому что Христос соединен с ним узами крепче, чем отец или самый близкий друг.

Такова сила максимальности человеческой природы Христа, что, каков бы ни был человек, связанный с ним узами веры, Христос является этим самым человеком благодаря совершенству этого соединения, без ущерба для независимости той или другой его части.

Так подтверждается сказанное им о самом себе: «То, что вы сделали одному из малых сих, вы сделали мне». Отсюда следует обратно, что все, что заслужил Иисус своими страданиями, заслужили они, составляющие с ним одно без нарушения степеней в этом искуплении, согласно степени соединения каждого с ним, благодаря вере, вытекающей из любви. Вследствие этого в нем верующие обрезаны, крещены, в нем они мертвы; в нем они обретают жизнь через воскресение, в нем они соединены с богом и прославлены.

Не от нас, а от Христа проистекает наше оправдание. Так как он есть абсолютная полнота, то в нем мы достигаем всего, если обладаем самим им.

И так как мы можем его достигнуть в этой жизни посредством веры, то можем быть оправданы только через веру же, как это мы покажем далее более ясно.

Вот в чем неизъяснимая тайна крестной смерти и нашего искупления, через которое, выходя за пределы того, что мы излагали, Христос показывает, каким образом истина, справедливость, божественные добродетели должны быть предпочитаемы временной жизни, а вечные вещи — тленным, и что совершенный человек должен выказывать величавшее постоянство и твердость милосердие и человечность, как смерть Христа на кресте показывает, что Иисус, как максимальный человек, обладал в максимальной степени всеми добродетелями. Чем больше какой-нибудь человек возвышается в практике жизни в бессмертных добродетелях, тем более он подобен Христу, ибо максимум и минимум совпадают — максимальное смирение с возвышением, самая позорная смерть самого добродетельного из людей с преславной жизнью и так в остальном, как показывает нам жизнь Христа, его страдания и распятие.

ГЛАВА VII Тайна воскресения

Будучи подвержен страданию и смерти, поскольку он был человеком, Христос иначе и не мог достигнуть славы отца своего, который есть само бессмертие, ибо оно жизнь и абсолютная жизнь — лишь в том случае, если его смертное существо было облечено бессмертием. Это было невозможно по сю сторону смерти, ибо каким образом смертное существо могло быть облечено бессмертием, если бы не было лишено смертности?

Как могло бы оно быть освобождено от смерти, если бы не отняло у смерти того, что было ей должно? Вот почему сама истина говорит о том, что те — глупцы, и рассудок их вялый, которые не понимают, «что надлежало, чтобы Христос приял смерть и тем вошел во славу».

Так как мы показали выше, что Христос умер за нас и от самой жестокой смерти, то, следовательно, надо сказать, что человеческой природе пристало вступить в лоно бессмертия лишь через победу над смертью. И Христос претерпел смерть, чтобы вместе с ним род человеческий воскрес к жизни вечной, и его тело животного и смертного существа стало духовным и нетленным.

Христос не мог бы быть настоящим человеком, если бы не был смертным, ни возвысить смертную природу до бессмертия, если бы своею смертью не утратил смертности.

Внемлите прекрасным наставлениям, что дает нам само Слово истины, говоря: «Если семя пшеницы, попадая в почву не умрет, оно остается одиноким; но если то принесет многие плоды». Если бы Христос всегда пребывал смертным, даже никогда не умирая, как же бы он, смертный, мог даровать человеческому роду бессмертие? Если бы сам он не умер, он остался бы смертным один, не умирая. Надлежало поэтому, чтобы он освободился через смерть от возможности умереть, в которой пребывал, если эта смерть должна была принести множество плодов, чтобы, возвысившись таким образом, Христос мог повлечь за собою все, ибо сила его простирается не столько над бренным миром и землей, сколько в предвечном небе.

Мы сможем понять это в известной степени, если будем помнить, о чем так часто говорили.

Мы показали на предшествующих страницах, что Иисус, максимальный человек, не имеет в себе, будучи отделен от бога, возможности продолжения, ибо он — максимум. Потому-то и допускается обмен свойствами, чтобы человечество и божество совпадали, ибо человечность, нераздольная от божественности на основании их высшего соединения, не может, будучи, так сказать, перевоплощенным и вознесенным божеством до него самого, быть раздельно в своем ипостасном существовании.

Человек, напротив, есть союз души и тела, разделение которых производит смерть. И так как божественная личность предполагает максимальною человечность, то невозможно, чтобы душа или тело, даже после местного разделения, были в момент смерти отделены от божественной личности, без которой человек этот сам не может существовать.

Христос не умер оттого, что в его личности как будто имелись несовершенства, но если даже отвлечься от его местного внешнего разделения, то он оставался и будет оставаться в центре вселенной, на котором покоилась его человечность, ипостасно соединенная с божеством. Сообразно с его низшей природой, которая могла в соответствии с истиной его природы перенести разделение души и тела, это разделение достигло во времени и пространстве такой степени, что в момент смерти душа, и тело не были в одном и том же месте и в одном и том же времени. Вот почему для тела и для души тленность невозможна, ибо они соединены навеки, но рождение во времени подчинено было временной смерти и временному разделению.

Так, когда временное соединение, совершив свой круг, вернулось к единому и тело освободилось от своих движений во времени, человечество в своей истинной сущности, пребывающей над временем и нетленно, благодаря своему соединению с божеством, как о том возвещала истина его сущности, связало истинное тело с истинной душой, чтобы по рассеянии смутного образа истинного человека сам он, истинный человек, каким он явился во времени, воскрес, освобожденный от всякого временного страдания, чтобы сам Иисус, сущий превыше всех движений во времени, поистине воскрес, чтобы больше не умирать, через новое соединение души и тела, высшее из всех движений во времени.

Без этого соединения истинная сущность человечества, поистине нетленного и без смешения с природой, не могла бы ипостасно присоединиться к божеству.

Обратись в недостаточности твоего разума и твоего незнания к помощи притчи христовой о пшеничном зерне, в которой зерно погибает, распадается, поскольку является единым, тогда как присущая ему сущность остается нетронутой и позволяет природе дать произрасти целой куче зерен. Если бы зерно было максимумом и абсолютно совершенным и если бы погибло в тучной и плодородной почве, то не сотню и не тысячу злаков принесло бы оно, но столько, сколько природа его вида могла бы дать в своей возможности.

Вот что значит изречение «оно приносит многие плоды». Ибо множественность есть конечность без числа.

Пойми же хорошенько, что человечность Иисуса, в той мере как она рассматривается в отношении к Христу — человеку, ограниченному в той мере, в какой человечность эта понимается соединенной с божеством, и человечность Иисуса в полноте своей абсолютна, если рассматривать Христа как истинного человека, и человечность его ограничена, если оп — человек по своей человечности.

Таким образом, человечность Иисуса есть как бы посредствующий момент между истинным абсолютом и чистым ограничением. Вот почему она не была подвержена тленности, если не в части своей, а просто была нетленна.

Она была подвержена тленности сообразно с той временностью, которой была обусловлена, а согласно своей независимости и своему превосходству относительно времени и своему соединению с божеством она была нетленна.

Истина в своем ограниченном временем виде является как бы знамением и символом сверхвременной истины. Таким образом, истина тела временно ограничена, подобно тени истины сверхвременного тела. Равно и истина ограниченной души подобна тени души, освобожденной от времени. Она является в действительности скорее как ощущаемость или рассудок, чем разум, поскольку она — во времени, где ничего не познается без образов. Вознесенная над временем, она является освобожденным от времени разумом.

Так как корни этой человечности Иисуса неразрывно связаны с божественной нетленностью, с завершением временного, тленного земного существования, разрыв не может произойти, если только не в направлении к корню нетленности.

Вот почему в конце земного, временного существования, явившемся смертью, освобожденный от всего, что прибавилось во времени к истине человеческой природы, Иисус воскрес вовсе не в весомом, тленном, несовершенном теле, подверженном страданиям и т. п., но в истинном, славном, бесстрастном, деятельном и бессмертном теле, как этого требовала истина, свободная от временных условий.

Это соединение было вызвано настоятельной необходимостью истинного ипостасного соединения человеческой природы с божественным началом.

Вот почему было нужно, чтобы Иисус, благословенный богом, воскрес из мертвых, как о том сам возвещал:

«Надлежало, чтобы Христос претерпел страдания и на третий день воскрес из мертвых».

ГЛАВА VIII

Христос, первенец спящих в смерти, вознесся на небо

Показав это, легко видеть, что Христос есть первенец, первый воскресший среди мертвых. Ибо до него никто не мог воскреснуть, потому что человеческая природа не достигла еще во времени своего максимума и не познала, как во Христе, соединения с нетленностью и бессмертием.

Все были бессильны в этом отношении до той поры, пока не пришел тот, кто сказал: «Я имею власть отбросить свою жизнь и снова вернуть её себе».

Человеческая природа облекается в бессмертие только во Христе, являющемся первенцем спящих в смерти («начаток умерших бысть»).

Есть лишь одно нераздельное, присущее всему человечеству, это — сущность, благодаря которой все отдельные люди оказываются различающимися лишь количественно, числом, до такой степени, что Христос и все люди обладают одной и той же человечностью, хотя существует численная разница между отдельными индивидуумами. Отсюда ясно, что человечность всех людей, живших в порядке времени до и после Христа, будет жить, обретя во Христе бессмертие. Отсюда уже можно заключить, что Христос, поскольку он был человек, воскрес; следовательно, все люди воскреснут вне всякого движения временной тленности, чтобы стать навсегда нетленными.

И если бы даже единственная человеческая природа была общей для всех людей, имеются, однако, разнообразные и различные начала обособления, которые ограничивают ее в той или иной области. Лишь в одном Иисусе Христе они, эти начала, находились на своей высшей ступени совершенства и силы, весьма близкие к сущности человечества, соединенной с божеством, благодаря свойству которой Христос мог воскреснуть через свое собственное свойство, перешедшее ему от божества. Вот почему говорится, что бог воскресил Христа из мертвых, тогда как, будучи человеком и богом одновременно, он воскрес через свое собственное свойство, и пи один из людей, нежели он, если только то не будет в силу свойства Христа, который есть бог, — не сможет, как Христос, воскреснуть.

Через Христа, благодаря которому человеческая природа и приобрела бессмертие и благодаря которому мы также воскреснем, помимо времени, когда движение прекратится для нас, рожденных в глубоком подчинении движению, — что наступит в конце веков.

Христос, рожденный во времени, поскольку он произошел от матери, не выжидал в своем воскресении полного истечения времени, потому что время не охватывает целиком его рождения.

Ты видишь, если только я не заблуждаюсь, что нет никакой совершенной религии, ведущей людей к цели, которой они так хотят, к миру, не представляющему, себе Христа, как посредника и спасителя, бога и человека, как путь жизни и истины.

Какова же нелогичность сарацин, рассматривающих Христа как максимального и совершенного человека и утверждающих, что он родился от девы и живым поднялся на небо, и отрицающих его божественность! Они, несомненно, ослеплены, потому что утверждают несуразное.

Разум, обладающий верой яснее дня, может дать себе отчет только через такие исходные моменты, что ни один человек не в состоянии быть совершенным во всем и максимальным, рожденным, помимо законов природы, от девы, не будучи в то же время богом. Сарацины без основания преследуют крест, не знают таинств и не вкусили божественного плода искупления. По закону своего Магомета, обещающего лишь удовлетворение вожделений плоти, которые смерть Христа угасила в нас, они не чают ничего того, чего мы, в нашем предвкушении нетленной славы, жаждем до последнего нашего воздыхания.

Евреи, как и сарацины, исповедуют одинаково то же, а именно, что Мессия — максимальный человек, совершенный и бессмертный, но отрицают его божественность, будучи одержимы тем же дьявольским ослеплением; они не получат также, в противность нам, бедным рабам христовым, высшего блаженства — обладания богом, чего они даже не чают. Самым поразительным представляется мне то, что евреи и сарацины верят в общее воскресение из мертвых в будущем, но не признают, что оно возможно через посредство человека, который равным образом есть и бог.

Ибо, хотя и можно было бы сказать, что при прекращении воспроизведения и распада совершенство вселенной было бы возможно без воскресения, потому что человеческая природа есть существенная часть вселенной, без которой не было бы не только совершенства, но и вселенной, и на этом основании было бы необходимо, если бы движение прервалось однажды, чтобы вся вселенная погибла пли чтобы люди воскресли нетленными, и природа их охватывала бы всякие посредствующие виды до такой степени, что не было бы необходимости в воскресении животных, так как человек является самым совершенным из них. Хотя и можно было бы провозглашать необходимое воскресение, чтобы человек целиком мог получить от справедливого суда божия воздаяние по своим заслугам, однако же следует прибавить ко всем этим основаниям и до того, что надо верить в то, что Христос есть и человек и бог, через которого человеческая природа единственно может достигнуть нетленности, непорочности.

Слепы все те, кто верит в воскресение мертвых и не признает Христа за посредника этой возможности, ибо вера в воскресение есть утверждение божественности и человечности Христа, его смерти и его воскресения, согласно нашим посылкам.

Христос воскрес, чтобы войти в славу через вознесение на небо, что нужно понимать, как я думаю, выше всякого движения тленности и влияния неба, ибо хотя Христос — всюду, в силу своей божественности, однако ему присуще то место, где пет пи изменений, ни страданий, ни печали и т. п., всего того, что является акциденцией временности.

Это место вечной благодати и мира мы помещаем над небесами, хотя невозможно его постигнуть, описать и определить.

Христос есть центр и окружность природы разума, и так как разум охватывает все, то и господствует над всем.

Однако он покоится, как в своем храме, среди святых в разумных душах и разумных духах, которыми являются небеса, провозвестники его славы.

Вот как нами понимается вознесение над всяким временем и пространством до неразрушимой обители; выше всего того, что может быть выражено словами. Христос вознесся над всеми небесами, чтобы наполнить все, и, как бог, он есть все во всем. Христос царствует в небесах разума, так как он — сама истина. Его местопребыванием не является в области пространства более окружность, чем центр, ибо он есть средоточие, центр всех душ, наделенных способностью думать, как и жизнь их.

Вот почему он возвещает царство небесное среди людей, оп — источник жизни душ и их завершение.

ГЛАВА IX Христос — судия живых и мертвых

Кто справедливее судьи, являющегося самой справедливостью? Христос, действительно, глава и начало всякого разумного существа, есть в своем лице максимальное разумение, откуда проистекает всякое разумение.

Разумение есть способность делать требуемые суждения. Отсюда следует, что по всей справедливости судия живых и мертвых — это тот, кто принял вместе со всеми разумными существами человеческую природу, наделенную разумом, оставаясь всецело богом, являющимся подателем всего. Христос судит все вне всякого времени, через себя и в себе, потому что заключает в себе все творения, поскольку является максимальным человеком, обнимающим все.

Так как Христос — бог, то поскольку он — бог, он является бесконечным светом, в котором пот мрака, светом, все озаряющим до такой степени, что при этой свете все становится явным для самого этого света. Этот бесконечный умственный свет охватывает настоящее, как и прошедшее, как то, что живет, так и то, что мертво, подобно тому как физический свет является ипостасью всех цветов.

Христос подобен чистейшему огню, нераздельному от света и не существующему в себе, но в свете. Он есть огонь духовной жизни разума, поглощающего и вбирающего в себя все, обнаруживающего все и судящего все, исследуя все, подобно суду материального огня.

Все разумные духи судимы во Христе, как судимы в огне вещества, подверженные пламени, из коих некоторые превращаются в подобие огня; так, золото, лучшее и самое чистое, является в той степени золотом и в той степени поглощенным огнем, в какой нельзя различить ни золота, ни огня. Другие вещества не подвержены в такой степени сило огня, как очищенное серебро, бронза или железо.

Однако все кажется превращенным в огонь, хотя каждое из веществ обладает своей обособленной, присущей только ему, степенью быть поглощенным пламенем.

Это суждение относится исключительно к огню, по не к веществам, подверженным ему, потому что, каково бы ни было вещество, которое сжигают и в чем сжигают, виден лишь один пылающий огонь, без различения горящих веществ. Так, если мы видим смешанными золото, серебро или медь в очень сильном пламени, мы не различаем металлов, когда они приняли форму огня. Но этот огонь, если бы он обладал разумом, познал бы степень совершенства каждого вещества, а способность выносить напряженный огонь обнаружила бы разницу для каждого, сообразно степеням совершенства вещества.

Есть вещества, подверженные огню, но остающиеся незыблемыми в нем, способные к восприятию света и тепла и могущие в силу своей чистоты видоизменяться наподобие пламени. Это происходит более или менее соответственно степеням. Другие вещества, лишенные чистоты, даже если и способны воспринять теплоту, не могут, однако, превратиться в огонь.

Так, Христос в качестве судии, сообразно единственному совершенно простому и нераздельному суждению, сообщает единственный раз с совершеннейшей справедливостью, лишенной пристрастия, согласно естественному, но не временному закону, пламень сотворенного разума, чтобы, получив этот пламень, он мог распространить свыше божественный свет разума, чтобы бог был всем во всем и все было через него, посредника в боге, и равным ему, соответственно более или менее значительным возможностям и способностям каждого.

Тот факт, что некоторые вещи в силу их большего единства и чистоты не только чувствительны к теплоте, но и к свету, а другие едва чувствительны к теплоте, но вовсе нечувствительны к свету, вытекает из неблагоприятного расположения предметов.

Так как бесконечный свет есть сама вечность и истина, то отсюда необходимо, чтобы творение, наделенное разумом, желающее получить свет, обратилось к истинному и вечному свыше нашего мира и нашей порочной тленности.

Телесные и духовные вещи суть противоположности, ибо растительная способность тела усваивает посредством превращений пищу, полученную извне природой питаемого существа. Не животное превращается в хлеб, но, наоборот, хлеб — в животное. С своей стороны, дух, наделенный пониманием, разумом, действующим сверх времени, как на горизонте вечности, когда обращается к вечному, не может его усвоить, ибо оно вечно и нетленно. Сам он, будучи непорочен и нетленен, не присоединяется к вечным вещам до такой степени, чтобы перестать быть умственной субстанцией, но присоединяется к ним в такой степени, чтобы стать подобием вечности, однако в различии степеней.

Если он обращается к вечным вещам с большим рвением, совершенство его при посредстве их больше и более глубоко, и существо его скрывается в самом вечном бытии.

Так как Христос бессмертен и есть всегда, ибо он — и жизнь и истина, то кто бы ни обращался к нему, обращается к жизни и истине, и с чем большим рвением он это проделывает, тем больше поднимается он от мира и порочной тленности к вечности, до той степени, когда жизнь его таится во Христе. Свойства эти — вечная справедливость, которая продолжается из века в век, жизнь и истина.

Тот, кто обращается лицом к добродетелям, тот идет по путям Христа, которые суть пути чистоты и бессмертия. Истинные добродетели суть божие озарение. Вот почему тот, кто в этой жизни обращается через Христа, который есть добродетель, когда освободится от этой временной жизни, обрящет себя в чистоте духа и сможет познать радость вечного постижения.

Это обращение нашего духа происходит тогда когда со всей силой своего разума он обращается к вере, которой предпочитает все, к вечной истине в ее чистоте и выбирает и любит эту истину, как единственную достойную любви.

Обращение с непоколебимой верой к истине, которая есть Христос, состоит в том, чтобы бежать этого мира и победоносно попрать его ногами. Любить Христа пламенной любовью значит стремиться к нему движением разума, потому что он не только достоин любви, но и самого милосердия. Ибо тогда как разум стремится по степеням любви к самому милосердию, он проникает более глубоко в милосердие не временным, преходящим образом, но надвременно и свыше всякого земного движения.

Равно как всякое любящее существо живет в предмете своей любви, так и все те, кто любит добродетель, живут во Христе. Так же как всякое любящее существо любит своей собственной любовью, так все те, кто любит истину, любят ее через Христа.

Откуда кто-либо знает истину, если в нем пет духа божьего? Как невозможно, чтобы существо любящее было без любви, так же нельзя обладать богом без духа Христа, в котором одном мы можем прославлять бога.

Неверующие, в силу своей необращенности ко Христу, бесчувственные к свету славы преображения, обречены уже вечной тьме и мраку смерти. Они отвернулись от жизни, что есть Христос, совершенства которого могут через союз с ним приобщиться одни только те, кто пребывает в славе.

Об этом мы возобновим разговор ниже, где будем говорить относительно церкви, опираясь на те же основы, ради нашего утешения.

ГЛАВА X Приговор судии

Никто из смертных явно не в состоянии понять это суждение и приговор этого судии. Ибо, будучи вне всякого времени и всякого предела, суждение это не заключает пи сравнительной, ни предумышленной дискуссии. Оно свободно от необходимости выразиться словами или другими знаками этого рода.

Как все было сотворено в слове, как сказал он и как это произошло, то в слове же, которое называют равным образом разумом, все подвергается суду.

Нет промежутка между приговором и приведением его в исполнение, но оба действия происходят в одно и то же время. Воскресение людей и самое достижение конечной цели происходят по двум разным путям: с одной стороны — через прославление, заключающееся в присоединении к числу сынов божьих, а с другой — через осуждение пли отвержение тех, кто отвернулся от бога.

Разумная природа, господствующая над временем и не подверженная временному тлению, охватывая собой непорочные, нетленные формы, подобно математическим паукам, как умственная природа подобно абстрактным, а также и естественным наукам, которые сама она заключает в себе и которые могут разрешаться в ней, — эта разумная природа является явным знаком своей непорочности, ибо умственная природа есть непорочное, нетленное место нетленных вещей. Умственная природа движется естественным путем по направлению к самой абстрактной истине как к цели своих стремлений и последнему предмету своих совершеннейших вожделений. Так как этот предмет — все, ибо он — бог, то непорочное, нетленное и бессмертное разумение не в состоянии насытиться, пока не достигнет бога, ибо удовлетвориться о по может только вечным.

Когда разум, освобожденный от того тела, в котором он подчинен мнениям, идущим к нему от времени, не достигает желаемой им цели, но скорее впадает в незнание в поисках истины, когда он в своем последнем желании не хочет ничего, лишь бы только постигнуть истину не через загадки и символы, а прямо лицом к лицу и с уверенностью, — он падает, так как отвергает истину в час разделения и обращается лицом к порочности и тленности; он подчиняется желаниям порочности, неуверенности, ввергает чистую возможность в беспорядочное смешение с темным хаосом, и тогда с полным основанием говорят, что этот разум дошел до умственной смерти.

Ибо для души, наделенной разумом, последний является ее бытием, а дух ее желаний — самой жизнью.

Так же как вечная жизнь состоит для души в постижении последнего предмета своего желания, неизменного и вечного, так и вечная смерть состоит в отделении от желанной неподвижности, чтобы быть вверженной в самый хаос, где она подвергается мучениям посредством беспрерывного огня, которые мы не можем представить себе иначе, как через мучения существа, лишенного пищи и здоровья, умирающего в беспрерывной агонии, но все усерднее и усерднее баюкающего себя надеждой обладать бытием навсегда, не будучи в состоянии угаснуть и завершить свое бытие.

Эта цепь страданий превосходит все, что можно вообразить: жизнь, которая есть смерть, существование, которое является небытием, разумение вещей, которое является незнанием.

В предшествующем было показано, что воскресение людей выше всякого движения времени, количества и всего другого, зависящего от времени. Тленное становится нетленным, животное — разумным существом.

Было уже показано, что человек весь целиком есть разум, являющийся духом, что тело действительно поглощено в разуме настолько, что оно не существует в себе, как в своих качественных и временных отношениях, но отнесено к разуму в противоположность тому, что происходит в настоящее время в нашем теле, где выделяется вовсе не разум, а телесная оболочка, в которой сам разум представляется как бы заключенным в темницу.

В вышнем мире, напротив, тело поглощено разумом, как в здешнем дух — телом. И тогда как здесь душа отягощена телом, в вышнем мире тело облегчено духом.

Следовательно, как духовная радость умственной жизни — самая великая радость, к которой само прославленное тело причастно в разуме, так в аду печаль духовной смерти — самая великая печаль, какую только знает тело в разуме.

Так как бог, понимаемый как вечная жизнь, постижим лишь сверх всякого разумения, эти вечные радости, превосходящие всякое разумение, подобное нашему, слишком велики, чтобы можно было каким-либо знаком их передать. Подобным образом муки осужденных превосходят все муки, какие возможно вообразить и описать.

Вот почему изо всех заимствованных у музыкальной гармонии выражений радости, ликований и славы, которые отцы наши перенесли, как известные нам знаки для передачи суждений о вечной жизни, многие из этих знаков бесконечно далеки от радостей разума, ускользающих от всякого воображения.

Равно и муки ада, которые соединены с едким огнем, смолой и различными орудиями пыток, не могут быть сравниваемы с муками умственным огнем, от чего предохранил нас благой Иисус Христос, жизнь наша и наше спасение, благословенный вовеки веков. Аминь.

 

ГЛАВА XI Тайна веры

Наши предки утверждают единодушно, что вера есть начало умственной жизни.

В каждой области надо предполагать некоторые вещи, как первоначала, принципы, исходящие из одной веры, откуда возникает разумение предметов, которые изучают, обсуждают.

Всякий человек, желающий подняться до познания чего-либо, необходимо должен верить в то, без чего он не может подняться. Как говорит Исайя: «Если не поверите, то и не поймете».

Вера включает в себе все, что умопостижимо. Разум, в противовес этому, есть то, что включает вера. Разум направляется верой, а вера раскрывается разумом. Где нет здоровой веры, там нет и настоящего разумения.

Известно, к каким выводам приводят принципиальные заблуждения и неустойчивость оснований.

Нет веры более совершенной, чем сама истина, которая есть Христос. Кто не понимает, что высший дар божий — совершенная вера? Апостол

Иоанн говорит, что вера в воплощение Слова божия ведет нас к истине с тем, чтобы мы стали сынами бога, что апостол ясно показывает в первом своем поучении. Затем он рассказывает о многочисленных   деяниях Христа, соответствующих тому верованию, что разум получает свет свой от веры. Приходит он под конец к такому заключению: «Все это написано для того, чтобы вы уверовали, что Иисус есть сын божий».

Столь сладостная вера в Христа, крепко поддерживаемая в простоте сердца, может быть по ступеням раскрыта и продлена, согласно науке, которую мы развили, о незнании. Ибо таинства бога, самые великие и самые глубокие, скрытые от тех, кто, так сказать, «прогуливается» в мире, какова ни была бы их мудрость, открыты были малым и смиренным, имеющим веру в Иисуса, потому что он — тот, в ком заключены все сокровища мудрости и науки и без кого ничто не может быть.

Он — Слово и сила, посредством которых бог сотворил самые века. Иисус один имеет власть над всем, что на небе и на земле, он — существо высочайшее между в семи.

Он, неведомый в этом мире, где рассудок, мнение или наука ведут нас при помощи символов от познанного к непознанному, может быть постижим лишь там, где прекращается доказательство и начинается вера, через которую мы восхищаемся в простоте нашего сердца до такой степени, что созерцаем Христа сверх всякого рассудка и разума в третьем небе простейшей умственности, бесплотно в плоти его, но небесно и непостижимо для того, чтобы мы могли дать себе отчет также в том, что он непостижим в смысле своего бесконечного превосходства над всеми.

В этом-то и заключается ученое незнание, через которое сам апостол Павел возвысился до понимания, что Христа, которого он научился познавать только спустя некоторое время, он не знал, когда начинал возвышаться до него.

Мы же, верные Христу, ведомые в ученом незнании до этой горней высоты, которая есть Христос, достигнуть коего паша животность препятствует и является такой, что, когда мы делаем усилия увидеть оком нашего разума, мы погружаемся во мглу, зная одно лишь, что эта мгла скрывает от нас горнюю высоту, что только те могут обитать в ней, кто обладает силой духа.

Если мы приближаемся к этой горней высоте с незыблемой верой, то в наших глазах, блуждающих в мире чувств, мы охвачены восторгом до такой степени, что слышим внутренним ухом голоса, громи и грозные знамения величия бога и легко зрим самого господа, которому послушно все сущее, восходящее ступень за ступенью по его нетленным стопам, как по невыразимо божественным письменам.

Внимая голосу но смертных творений, но самого бога в его святых органах и в знамениях пророков его и святых пророков, мы созерцаем его как бы сквозь пелену разума. Верующих, проникнутых более жгучим желанием беспрестанно возвышаться, охватывает восторг, переходя поверх всего чувствующего словно от сна к бодрствованию, от слышания к виденью, туда, где видишь своими глазами то, что незримо, ибо нет уха, которое могло бы все это воспринять, ни голоса, который мог бы это пояснить. Ибо, если то, что обнаружено там, должно быть выражено, то выражалось бы невыразимое и слышалось бы невнятное, равно как и незримое было бы зримо.

Иисус, благословенный вовеки веков, предел всякого разумения, ибо он — истина, — конец всего чувствующего, ибо он — жизнь, — конец в конечном счете всякого существа, ибо он — бытие, — совершенство всякого сотворенного существа, поскольку он есть бог и человек, — в высшем мире, услышан непостижимо, как высший предел всякого звука. Из него возникает и к нему возвращается всякая мысль. Все, что есть истинного в мысли, исходит от него.

Всякая мысль имеет конечною целью поучение, назидание, т. е. его самого, который есть сама высшая мудрость.

Все, что было написано, сделано для нашего назидания. Мысль воспроизводит себя в писании, небеса поддерживаются Словом божьим. Все созданное есть знамение Слова божьего.

Всякий телесный голос есть знак духовного Слова. Мерило всякого духовного тленного слова есть нетленное Слово, разум.

Христос воплощает разум всякого разумения, потому что Слово стало плотью. Следовательно, Иисус есть конец всего.

Таковы истины, что раскрываются по ступеням тому, кто восходит ко Христу через веру. Божественная действенность веры необъяснима, ибо, если она велика, она соединяет верующего с Христом до такой степени, что он возносится надо всем тем, что не находится в общении с Христом.

Верующий, вера которого всецело покоится во Христе с коим он соединен, обладает полнотой власти над природой и движением, повелевает даже духами зла и совершает чудеса не сам, но через Христа, как это показывают деяния святых.

Надо, чтобы совершенная вера в Христа была абсолютно чиста, наивозможно велика, создана любовью к ближнему, милосердием, насколько только возможно. Она не терпит никакого смешения, ибо она — вера в самую чистую и всесильную истину.

Мы очень часто говорили в предшествующем изложении, что максимум совпадает с минимумом. То же относится и к вере, не могущей стать в своем бытии и силе максимальной у скитальца, не понимающего ее в той же степени, как Иисус. Для земного странника, стремящегося обладать максимальной верой, какой Иисус обладал в действительности, вера должна достигнуть такой степени неоспоримой прямоты, чтобы даже при минимальной вере последняя была полной и свободной от каких бы то ни было колебаний.

Таково всемогущество веры, являющейся максимальной и минимальной в понимании, что она охватывает все, имеющее повод к вере в то, что есть истина. И если случается, что вера одного не достигает степени другого, потому что абсолютное равенство невозможно, и все, как нечто видимое, не может быть зримым всеми одинаково, — надо, однако, чтобы каждый обладал в действительности максимальной верой.

Тогда и тот, кто в сравнении с другими достигает веры не больше горчичного семени, будет обладать такой силой власти, что горы станут ему повиноваться, если он будет им повелевать силой Слова божьего, с которым он находится в максимальном соединении благодаря вере, против коей ничто не может устоять.

Нет ничего более могущественного, чем дух разума, пребывающий в добродетели Христа, если дух этот предан ей до такой степени, что живет только ею и через нее в союзе, охраняющем его личную независимость, как если бы он покоился ипостасно в ней.

Так как это возможно лишь через переход разума, которому послушны все чувства, во Христа благодаря максимальной вере, то необходимо, чтобы она была создана через любовь к ближнему, которую влечет за собой союз, ибо вера не может быть максимальной без любви и ближнему.

Раз всякое живое существо любит жить, а всякое разумное существо — понимать, как же можно верить, что Иисус — жизнь бессмертная и истина бесконечная, если максимально не любить его? Через него-то жизнь в действительности становится, достойной любви, и если твердо верить, что Иисус есть вечная жизнь, его нельзя не любить. Ибо иначе это не живая, но мертвая вера, не единая вера, а вера без любви к ближнему.

Любовь к ближнему со своей стороны его форма веры. Она дает ей ее настоящее бытие, — она есть знак постоянства веры. Если мы предпочитаем Христа всему, если считаем ничтожными перед ним наше тело и нашу жизнь, то это — показатель максимальной веры, а вера пе может быть великой без святого упования обладать самим Иисусом.

Каким образом возникла бы твердая вера, если бы мы по верили обещаниям Христа?

Если не надеяться на вечную жизнь, которую обещал Христос верным сынам своим, как же верить Христу, как верить, что он — сама истина? Если нет веры в его обещания, то как же тот, кто не надеялся бы на бессмертие, мог избрать смерть за Христа? И так как верующий уповает, что Христос не покинет того, кто надеется на него, по даст ему вечное блаженство, то считает малой жертвой пострадать всячески за Христа в надежде на небесную награду.

Велика, без сомнения, сила веры. Она уподобляет человека Христу до такой степени, что он оставляет чувственные удовольствия, отрешается от плотских вожделений, шествует по пути бога, пред которым испытывает священный трепет, следует по стопам Христа и с готовностью принимает на себя крест. В теле живет он, как чистый дух. В этом мире умереть за Христа, разлучиться с миром, лишь бы быть с Христом — вот в чем жизнь верующего.

Велик тот дух, в котором при наличии веры присутствует Христос. Изумителен дар бога, когда он дал нам силу возвыситься через благо веры в нашем скитании, в нашем хрупком теле до высшего могущества надо всем, что не есть Христос, через союз!

Да возвысится каждый в умерщвлении шаг за шагом плоти своей путем веры до союза с Христом, до поглощения им в столь глубоком с ним единении, насколько лишь возможно в этой жизни. Там, минуя все видимое в этом мире, достигнет верующий полного совершенства.

Вот завершенная жизнь, какой сможем мы достичь во Христе через умерщвление плоти и греха, преобразование по образу и подобию божию. Это не та природа, представление о которой обязано воображению магов, утверждающих, что человек возвышается при посредстве веры до известной формы жизни какими-то особыми действиями духа, оказывающими предположительно на него влияние до того, что посредством веры производят множество редких чудес над огнем, водой, создают гармонические науки, видимые превращения, вызывают явления оккультных и других подобных сил.

Здесь явно имеются заблуждение и отход от истины, ибо маги связаны узами союза с духами зла до такой степени, что показывают в действии то, что думают в актах очищения и обожествления, которые применимы только к богу, и обращаются к духам так, как если бы те могли исполнить их желания и быть вызываемы в качестве посред ников в молитвах, полных почтительного благоговения.

Маги достигают иногда при посредстве своей веры преходящих благ, просимых ими, благодаря союзу с духом, с которым они пребудут связанными даже в вечных муках, будучи разделены навеки вечные со Христом.

Благословен господь, рассеявший для нас через сына своего тьму столь великого незнания, дабы знали: мы, что все вещи ложны и обманчивы, кои достигнуты через иного посредника, нежели Христос, с иной верой чем вера в Иисуса. Ибо есть один господь Иисус, могущество которого простирается надо всем, — тот, кто наполняет нас всяческим благословением, восполняет все наши несовершенства.

ГЛАВА XII О церкви

Хотя и можно на основании сказанного выше уяснить себе, что такое церковь христова, я все же прибавлю еще несколько кратких указаний, чтобы ничто уже не было упущено в моей работе.

Так как необходимо, чтобы вера была распределена неравномерно по различным степеням среди людей и чтобы от этого она сама приобретала в этих степенях большее или меньшее, никто не может достигнуть, максимальной веры, т. е. наибольшего могущества, какое только есть, так же как и максимального света. Ибо если бы максимальной верой, т. е. наибольшим могуществом, какое только есть, обладал странник мира сего, он должен был бы оказаться самым способным к постижению.

Максимум в любом роде, раз он является самым высоким пределом, представляет также и начало высшего рода. Вот почему максимальная вера не может просто существовать ни в каком человеке, который бы в то же время не был способен ее постичь. Равно любовь к ближнему не может быть просто максимальной у того, кто любит, не будучи одновременно любим. Потому-то ни вера, ни любовь к ближнему не могут быть максимальными ни у кого другого, как только у Христа, разума и странника, человека любящего и бога любимого.

В пределы максимума включено все, потому что оп охватывает все. Следовательно, в вере в Иисуса Христа заключена всякая истинная вера; в милосердии заключена всякая истинная любовь к ближнему, причем степени всегда остаются раздельными.

И потому что эти раздельные степени существуют ниже максимума, но выше минимума, никто по может, даже если действительно верит в Христа, поскольку обретается в нем, достигнуть максимальной веры в Христа, благодаря которой мог бы постигнуть Иисуса, как бога и человека.

Нельзя любить Христа так, чтобы по любить его еще больше, потому что он есть сама любовь и милосердие и, следовательно, достоин быть бесконечно любимым. Вот почему никто не может ни в этой жизни, ни в будущей любить Христа до того, чтобы самому вследствие этой любви стать Христом и человеком.

Всякий, кто либо в этой жизни через веру и милосердие, либо через постижение и обладание Христом в иной жизни связан с Христом, не связан с ним так, чтобы не быть еще больше с ним связанным (без ущерба в разнице степеней) до такой степени, чтобы никто не мог существовать в себе без этого союза и чтобы никто не утратил через этот союз своей собственной степени.

Таким союзом является церковь или собрание многих в одном, подобно тому как много тел собрано в единое тело, каждое на своем собственном месте. Ни один из членов тела не является другим и ни один из них не существует как только в теле через посредство того члена, с которым он связан. Ни один из них не может обладать независимыми от всего тела жизнью и существованием, ибо в теле ни один из членов не является всеми членами. Вот почему истина нашей веры в нашем странствовании по этому миру может существовать лишь в духе Христа без нарушения очередности верующих так, что множественность растворяется в гармонии в едином Иисусе.

Когда мы освободимся от воинствующей церкви при нашем воскресении, то воскреснем мы только в Христе, чтобы церковь, таким образом, стала единой, и каждый остался на своем месте верующего. Тогда истина нашей плоти не будет существовать в себе, но в истине плоти христовой, и истина тела нашего будет существовать лишь в истине тела христова, а истина нашего духа — в истине духа Иисуса, как виноградная лоза в винограднике.

Так, благодаря Христу есть одно человечество, единый разум Христа во всех разумах настолько, что каждый из них пребывает в нем, как есть один Христос, состоящий из соединения всех. И тогда тот, кто в этой жизни примет единого из всех, составляющих Христа («единого из малых сих»), примет Христа, и то, что будет сделано одному из малых сих, будет сделано Христу.

Кто ранит руку Платона, ранит Платона, и кто ранит самую малую часть человека, ранит всего человека. И тот, кто в своей стране радуется самому смиренному, радуется Христу и в каждом человеке видит Христа и через него — бога. Вот каким образом бог через сына своего является всем во всем и каждый — в сыне, и через него с богом и со всем до того, что наполняется радостью без зависти и укоризны.

Так как вера может постоянно возрастать в нас во время нашего земного странствования, то хотя каждый по в состоянии действительно оставаться на такой ступени, чтобы своими собственными силами подняться на более высокую ступень, — милосердие, достигающее некой степени, способно подняться до следующей ступени, хотя прогрессия не может итти до бесконечности. Отсюда следует, что мы должны, по милости господа нашего Иисуса Христа, переносить нашу возможность в действительность, чтобы таким образом переходить от добродетели к добродетели и со ступени на ступень через него, который есть вера и любовь к ближнему, без коего мы ничего не в состоянии извлечь из себя, насколько только возможно, но все, что мы можем, мы можем в нем, единственно способном восполнить наши несовершенства, чтобы обрести себя сущими одними из его членов, полных здоровья и благородства, в день всеобщего воскресенья.

Приобрести эту благодать, возрастая в вере и милосердии, веря и любя всеми нашими силами, можем мы в ревностной молитве, приближаясь с доверием к престолу божию, ибо Христос полон неизъяснимой нежности и никого не отпускает неутоленным в святом желании.

Если размыслишь над этими вещами, каковы они суть, со всей глубиной твоего разума, ты почувствуешь чрезвычайную умственную негу и испытаешь в глубине своих чувств ощущение как бы окутанной фимиамом невыразимой благодати божией, которая пронижет тебя и от которой ты можешь насыщаться, повторяю, без устали, ибо эта бессмертная пища есть сама жизнь.

Как непрерывно растет желание жить, так постоянно алчут этой пищи жизни без внедрения этой пищи в природу того, кто питается ею. Ибо тогда она стала бы оскоминой, которая только обременяла бы и не приносила г. бы вечной жизни, потому что скрывала бы лишь недостатки и сделалась бы питаемым существом.

Стремление нашего ума заключается в том, чтобы жить согласно с разумом, т. е. непрерывно и все глубже вступать в жизнь и чувствовать радость. Так как жизнь бесконечна, то мы постоянно будем пребывать в ней в счастье по мере нашего к нему стремления.

Вот почему мы бываем насыщены подобно тем, кто жаждет и утоляет свою жажду в источнике жизни, и так как это утоление жажды непреходяще, ибо оно вечно, то те, кто утоляют жажду, всегда счастливы, никогда не прекращая утолять свою жажду или никогда не уставая.

Благословен бог, давший нам разум, не насыщающийся во времени, и безграничное стремление которого постигает само себя, как бессмертное и стоящее выше тленного времени, и ненасытное стремление во времени, в коем он признает, что не может быть насыщения умственной жизнью, к которой его влечет, кроме как обладать высшим безупречным благом, не преходящим, подобно аппетиту, не уменьшающемуся даже при насыщении.

Чтобы привести пример, заимствованный из плотской жизни, возьмем голодного человека, который, будучи посажен за стол могущественного властелина, может вкушать любое яство, какое только пожелает, до тех пор, пока не захочет других, такие яства, которые были бы способны возбуждать его аппетит, одновременно насыщая. Если бы в такой пище ему никогда не было недостатка, он, постоянно насыщаясь, требовал бы, очевидно, всегда одни и те же яства, к которым желание его никогда не оскудевало бы. Таким образом, он всегда был бы способен вкушать пищу, какая по своему составу постоянно привлекает к себе того, кого она питает, разжигая его аппетит.

Такова способность умственной природы: получая жизнь в себя, преобразовываться, подобно тому как воздух, получая от солнца лучи, превращается в свет. Вот почему разум с момента, когда природа его допускает переход в умозрение, постигает лишь всеобщее нетленное и непрерывное, потому что непорочная истина есть его объект, к которому разум умственно тяготеет, истина, постигаемая им в вечности и покое во Христе.

Вот в чем торжествующая церковь, в коей — наш бог, да будет благословенно имя его вовеки веков, в коей через высший союз Иисус Христос, истинный человек, соединен с богом-сыном так, что человечность его проявляется не иначе, как в его божественности.

Этот ипостасно небывалый союз таков, что, хотя и существует истина человеческого существования, союз этот не может быть возведен в более высшую степень простоты. Далее, всякое разумное существо, не теряя ничего от своей личной истины, соединяется до такой степени с Христом, что, если оно обращается к нему в этой жизни со всей силой веры, надежды и милосердия, любви к ближнему, то все, ангелы и люди, существуют лишь во Христе, при посредничестве которого все тяготеет к богу духовно и поглощается им, являющимся истиной каждого бытия, и так, что каждый из блаженных, сохраняя всецело истину своего собственного бытия, является Христом в Иисусе и через него богом в боге и что бог, пребывая всецело абсолютным максимумом, является в Иисусе Христе самим Иисусом и через него всем во всем.

Церковь не может быть более единой никакими иными средствами, ибо она провозглашает единство многих, не посягая на личную истину бытия каждого и без смешения существ или степеней. Чем церковь более едина, тем она больше.

Самая великая церковь есть церковь вечно торжествующая, ибо большее единство церкви невозможно. Возлюбим же здесь союз, в котором обретается божественный союз абсолютного максимума, союз в Иисусе божественности и человечности и союз торжествующей церкви в божественности Иисуса и блаженных.

Абсолютный союз не является ни большим, ни меньшим, чем союз существ во Христе или блаженных в лоне их, ибо максимальный союз есть союз всех союзов. Этот союз, являющийся всяким соединением, неспособен ни к большему, ни к меньшему восполнению и проистекает из единства и равенства, как это показано нами в первой книге.

Соединение существа во Христе не больше и не меньше, чем единство торжествующей церкви, потому что, будучи максимальным соединением существ, оно не признает иного большего или меньшего соединения.

Следовательно, все соединенные противоположности извлекают свое единство из максимального соединения творения в Христе — единство, через которое союз церкви есть то, что он есть.

Единство церкви есть максимальное единство церкви. Потому-то это единство, становясь максимальным, совпадает с ипостасным единством творений во Христе. Этот союз творений в Иисусе, когда становится максимальным, совпадает с абсолютным единством, которое есть бог.

Таким образом, единство церкви, являющейся единством предполагаемых ею вещей, хотя она не обнаруживает в этом себя единой, как ипостасное единство, являющееся лишь союзом творений или совершенно простым и божественным, где не может быть ни инакости, ни множественности, это единство церкви разрешается, однако, благодаря Иисусу в божественное единство, откуда и берет свое начало.

Это станет ясно, без сомнения, если вспомнить то, что мы повторяли выше.

Абсолютное единство есть святой дух. Ипостасное максимальное единство совпадает с абсолютным единством, потому что единство творений во Христе необходимо существует через абсолютное единство, являющееся святым духом и в себе. С другой стороны, единство церкви совпадает с ипостасным единством, как уже сказано раньше, потому что именно в разуме христовом обретается единство торжествующей церкви, заключающееся в святом духе. Так глаголет в слове истины апостол-евангелист Иоанн: «И славу, которую ты дал мне, я дал им, чтобы они стали единым, как едины мы, я — в них и ты во мне, дабы были они совершенны в единстве».

И это для того, чтобы церковь пребывала в вечном столь совершенном покое, чтобы она не могла стать еще совершеннее в столь неизреченном преобразовании человеческой славы, чтобы ни в чем не было видимо, кроме бога,? человеческой славы, которой мы в уверенности будущего торжества жаждем всей нашей пламенной душой, моля бога-отца умиленным сердцем, дабы восхотел он через сына своего, нашего господа Иисуса Христа, и в нем через духа святого воздать нам награду по великой милости своей — обладать вечно тем, кто благословен вовеки веков. Аминь.

ПОСЛАНИЕ АВТОРА ГОСПОДИНУ КАРДИНАЛУ ЮЛИАНУ

Прими же, высокочтимый отче, то, чего с давних пор желал я достигнуть путем различных учений, но вначале проделывал безуспешно. И лишь затем, во время моего возвращения из Греции, на море, наверное, по благости светов, от которого исходит всякое высшее даяние, мне было ниспослано объять непостижимое непостижимо ученом незнании, превосходя то, что люди могут извлечь из непорочных истин.

Его-то, это ученое незнание, в котором скрыта истина, я и развивал в этих книгах, кои можно или сжать еще больше или еще более расширить на той же первоначальной основе.

В глубине своей всякое усилие нашего человеческого разума должно быть направлено к тому, чтобы возвыситься до простоты, где совпадают противоположности: в этом намерении я и задумал мою первую книгу.

Вторая книга извлекает из этих предпосылок, следуя необычным путем философов, некоторые размышления о вселенной, мало привычные для многих людей.

Нынче я закончил мою третью книгу об Иисусе, превыше всех благословенном, развивая постоянно все дальше ту же основу. Господь Иисус непрерывно возрастал в моем сознании и моей любви благодаря возрастанию моей веры.

Действительно, ни один человек, исповедующий веру во Христа, не может отказаться от того, чтобы быть более глубоко воспламененным стремлением итти по этому пути таким образом, что после долгих размышлений, после частых восхождений, он узрел бы, что единственный сладчайший Иисус достоин любви. Он тогда все покинет с радостью, постигая Иисуса как сущую истинную жизнь и вечную радость.

Перед тем, кто так входит в Иисуса, все отступает. И ничто на свете не может оказаться для него трудностью, ибо и он преобразуется во Христе, потому что он имеет в себе дух Христа, который есть конец и цель разумных стремлений.

Обратись же к нему с ревностной молитвой и умиленным сердцем, благочестивый отец, и помолись за недостойного грешника, каков я есмь, чтобы нам обоим заслужить обладание Христом в вечности.

Написано: admin

Март 5th, 2016 | 3:49 пп