Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов



Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи

Николай Кузанский – Об ученом незнании — часть 1

Перевод Лопашова


ОБ УЧЕНОМ НЕЗНАНИИ

кардинал Николай Кузанский возлюбленному> богом, высокочтимому отцу, достойнейшему  кардиналу святого апостольского престола, господину Юлиану, своему внушающему почтительный страх учителю

Твой высокий и уже испытаннейший природный ум изумится, и правильно, почему именно тебя я избрал моим судьею, стремясь неосмотрительно излагать свои причуды. Найдется ли у тебя досуг от твоих государственных дел величайшей важности на посту кардинала при апостольском престоле? Смогут ли тебя, превосходно знакомого со всеми блиставшими до сего времени латинскими авторами и ныне даже с греческими, привлечь новизной названия мои, возможно несуразные, размышления? Ведь тебе прекрасно известно, что я представляю собою? Но удивление, которое вызовет у тебя мой труд, без надежды найти в нем какие-либо неведомые до сих пор идеи, побудит, лелею мысль, твой жаждущий знаний ум познакомиться с моей книгой и убедиться, с какой смелостью я стану рассуждать об ученом незнании.

Природой установлено, что тягостное ощущение в желудке предшествует появлению аппетита; сама же природа, стремясь сохранить себя здоровой, возобновляет свои силы посредством возбуждения. Так вот и я считаю себя в праве думать, что удивление, влекущее за собой философствование, предшествует желанию знать, что разум, существо которого состоит в том, чтобы представить нечто понятным, возобновляет силы в искании истины. Редкие вещи обычно вызывают в нас волнение. Вот почему я прошу тебя, несравненного учителя, помнить, что в расчете на твою доброту заключено здесь нечто достойное тебя, и принять от немца некую манеру размышлять о божественных вещах в том виде, как она изложена здесь, ставшую в процессе моей ревностной работы в полном смысле весьма близкой для меня.

 

КНИГА ПЕРВАЯ

ГЛАВА I

Каким образом «знать»значит «не знать»?

Мы видим, что, по божьей милости, все в природе содержит в себе самопроизвольное стремление существовать лучше, поскольку это допускают естественные условия, и что те существа, которые обладают врожденным суждением, имеют для лучшего существования нужные им средства. Врожденное суждение соответствует цели познания, лишь бы потребность в нем не была напрасной и, чтобы там, куда его влечет стремление собственной природы, она могла найти покой. Если случайно почему-либо дело происходит не так, то это — следствие какого-нибудь непредвиденного явления; так, например, слабость извращает вкус, а предположение — образ мыслей. Вот почему здоровый и свободный разум, стремящийся ненасытно, в силу врожденного ему искания, постигнуть истину, познает ее, крепко охватывая любовными объятиями. Мы не подвергаем сомнению абсолютную истину — то, что доставляет удовлетворение здоровым умам. Так, все исследователи начинают суждение с неизвестного, сравнивая его с заранее полагаемым известным при помощи тех или иных соотношений. Всякое исследование основано на сравнении и пользуется средством сопоставлений. Если предмет исследования можно при помощи близкого, соответственного сведения к небольшому объему сравнить с заранее предположенным, то суждение понятия достигается легко. Но если мы имеем дело со многими посредствующими моментами, тогда возрастает и трудность для окончательного суждения. Это обстоятельство хорошо известно из математических работ, где первые положения легко приводят к весьма знакомым первоначалам, тогда как последующие потому именно и трудны, что они происходят через посредство первых. Итак, всякое искание состоит в легком или трудном сравнительном сопоставлении, и вот почему бесконечное, которое ускользает как бесконечное от всякой пропорции, — неизвестно. Пропорция, выражающая согласованность в чем-нибудь, с одной стороны, и разобщенность, с другой, не может быть понята без помощи числа. Вот почему число заключает в себе все способное быть пропорциональным, причем создает не только количественную пропорцию, но создает все то, что каким-либо образом, по сущности или случайно, может согласоваться или различаться. Так и Пифагор настойчиво утверждал, что все установлено и понято на основе чисел. Уточнение сочетаний в материальных предметах и точное применение известного и неизвестного настолько выше человеческого разумения, что Сократ полагал, что ничего не знает, кроме своего незнания. Равным образом мудрейший Соломон утверждал, что все вещи труднопостижимы и что язык не может их объяснить. И еще один вдохновенный духом божиим муж говорит, что мудрость — это седалище разума — скрыта от взоров всех живущих. Если же, как утверждает глубочайший Аристотель в своей «Первой философии», так обстоит дело с самыми известными в природе вещами и если мы испытываем трудности, подобно совам, пытающимся взглянуть на солнце, причем желание, заключенное в нас, не является тщетным, то мы желаем знать, что ничего не знаем. Если мы полностью достигнем этой цели, то тогда Достигнем и ученого незнания. Человек, объятый самым пламенным рвением, может достичь более высокого совершенства в мудрости в том лишь случае, если будет оставаться весьма ученым даже в самом незнании, составляющем его свойство, и тем станет ученее, чем лучше будет знать, что он ничего не знает. С этой целью я предпринял труд — кратко изложить мысли об ученом незнании.

ГЛАВА II Пояснение предыдущим последующего

Прежде чем излагать самую важную из доктрин — учение о незнании, — считаю необходимым приступить к выяснению природы максимальности.

Я называю максимумом нечто такое, больше чего ничего не может быть. Изобилие связано в действительности лишь с единым. Вот почему единство совпадает с максимальностью и также является бытием.

Если же такое единство универсально абсолютно, вне всяких отношений и всяких ограничений, то, так как оно является абсолютной максимальностью, очевидно, ничто ему не противостоит.

Абсолютный максимум единственен, потому что он — все, в нем все есть, потому что он — высший предел. Так как ничто ему не противостоит, то с ним в то же время совпадает минимум, и максимум тем самым находится во всем. А так как он абсолютен, то воздействует в действительности на все возможное, не испытывает сам никакого ограничения, но ограничивает все. Этот максимум, который непоколебимая вера всех народов почитает так же, как бога, явится в первой книге о человеческом разуме предметом моих посильных исследований.

Хотя я и не буду никогда в состоянии постигнуть абсолютный максимум, но стану стараться познать его под руководством того, кто один обитает в недоступном для нас мире.

На втором месте как абсолютная максимальность находится абсолютное бытие, благодаря которому все вещи суть то, что они собой представляют.

От него, называемого абсолютным максимумом, исходит универсальное единство, и вследствие этого он пребывает в ограниченном состоянии, как вселенная, чье единство замкнулось в множественности, без которой она не может быть. Однако, несмотря на то, что в своем универсальном единстве этот максимум охватывает всякую вещь таким образом, что все, что исходит от абсолюта, находится в нем и он — во всем, — он не мог бы, однако, существовать вне множественности, в которой пребывает, потому что не существует без ограничения и не может от него освободиться.

Об этом максимуме, т. е. о вселенной, я добавлю замечания, что составит содержание моей второй книги.

В-третьих, для максимума окажется необходимость в третьем порядке рассмотрения. Так как вселенная существует лишь ограниченным образом во множестве, мы исследуем в самом множестве единый максимум, в котором вселенная существует в степени максимальной и наиболее совершенной в своем проявлении и достижении своей цели. Так как эта вселенная соединяется с абсолютом, являющимся всеобщей целью, ибо она представляет наиболее совершенную цель, превосходящую все наши возможности, — мы прибавим к этому максимуму, в одно и то же время ограниченному и абсолютному, который мы назовем вовеки благословенным именем Иисуса, прибавим несколько слов, поскольку сам Иисус вложит их в нас.

Чтобы постигнуть смысл того, что я сказал, надо поднять свой разум выше, чем сила самих слов, и не настаивать на их свойствах, ибо слова не могут применяться в своем значении к столь великим тайнам разумения. Необходимо пользоваться трансцендентными примерами, которые начертает моя рука, с тем, чтобы читатель, оставляя по ту сторону чувственные вещи, мог легко подняться до простого разумения сущности. Я трудился над отысканием такого пути в меру моих посредственных способностей, но с ясностью, на какую только был в состоянии, чтобы открыть, избегая всякой грубости пера, и представить в ясном свете самый корень ученого незнания в неуловимом восприятии истины.

ГЛАВА III Почему точная истина непостижима

Так как само собой разумеется, что нет соразмерности от бесконечного к конечному, то ясно, что там, где можно найти нечто превосходящее и нечто превзойденное, нельзя дойти до простого максимума. В действительности, что превосходит и что превзойдено — являются предметами конечными; напротив, простой максимум по необходимости бесконечен. Какой бы предмет мне ни давали, если это только не сам простой максимум, очевидно, что мне могут дать всегда еще больший предмет. И так как мы видим, что равенство состоит из степеней, причем одно является более равным этому, чем тому в силу сходства и различия родового, видового, местного и временного характера, на котором сказывается влияние со сходными вещами, — то становится ясно, что нельзя найти два или несколько до такой степени подобных или равных предметов, чтобы не могло существовать еще более схожих вещей в бесконечном числе. Как бы ни были равны меры и измеренные предметы, всегда будут различия.

Так, наш конечный разум не может из подобия с точностью постигнуть истину вещей. В действительности,    истина неспособна

воспринимать большее или меньшее, — она по природе своей неделима, и все, что не является само по себе истинным, неспособно с точностью измерять истину. Таким образом то, что не есть круг, не может измерять круга, ибо существо его состоит из чего-то неделимого. Так, разум, не являющийся истиной, никогда не постигает истины с такой точностью, которая не могла бы быть постигнута еще более точным образом через бесконечность. Разум так же близок к истине, как многоугольник к кругу, ибо, чем больше число углов вписанного многоугольника, тем более он приблизится к кругу, но никогда не станет равным кругу даже и в том случае, когда углы будут умножены до бесконечности, если только он не станет тожественным кругу.

Итак, ясно одно, что все, что мы знаем об истине, — это то, что истину невозможно постигнуть таковой, какова она есть доподлинно, ибо истина, являющаяся абсолютной необходимостью, не может быть ни большей, ни меньшей, чем она есть и чем представляется нашему разуму как некая возможность. Итак, сущность вещей, которая есть истина бытия, недостижима в своей чистоте. Все философы искали эту истину, но никто ее не нашел, какой она есть, и чем глубже будет наша ученость в этом незнании, тем ближе мы подойдем к самой истине.

ГЛАВА IV

Абсолютный максимум познается непостигаемо;

с ним совпадает минимум

Простой и абсолютный максимум, являющийся тем, больше чего не может быть, ибо он есть бесконечная истина, — нами постигается непостигаемо. В действительности, так как этот максимум по природе своей не допускает ничего превышающего и превзойденного, он господствует над всем, что может быть нами придумано, ибо все вещи, воспринятые чувствами, рассудком или разумом, настолько различаются между собой и одна от другой, что между ними нет точного равенства. Максимальное равенство есть такое, которое не является иным или различным ни от чего другого, превосходит всякий разум. Вот почему абсолютный разум, раз он есть все то, что может быть, целиком находится в действительности и, одновременно, не может быть большим и, на том же основании, быть меньшим, будучи всем тем, что только может быть. Минимум есть то, меньше чего не может быть. И так как таковым является максимум, очевидно, что минимум совпадает с максимумом.

Это станет тебе яснее, если ты сведешь максимум и минимум к количеству: максимальное количество есть максимально великое; минимальное количество есть максимально малое. Очищая максимум и минимум от количества, мысленно отбрасывая большое и малое, тебе станет очевидным, что максимум и минимум совпадают. Таким образом, в действительности, максимум, как и минимум, есть превосходная степень. Итак, абсолютное количество не более максимально, чем минимально, ибо в нем минимум и максимум совпадают.

Противоположности существуют лишь для вещей, допускающих нечто превосходящее и превзойденное, с которым они различно сходны. Нет никакого противопоставления абсолютному максимуму, ибо он выше всякой противоположности. Так как абсолютный максимум непременно содержит действительно все вещи, какие только могут быть вне какой бы то ни было противоположности, то минимум совпадает с максимумом; равным образом максимум находится и над всяким утверждением и над всяким отрицанием. Все то, что мыслится несуществующим, есть и не есть в одинаковой степени. Но тогда всякий отдельный предмет оказывается бытием всех, соединенных вместе вещей, и все собранные воедино вещи оказываются ничем, и то, что есть в максимуме, существует одновременно и в минимуме. В действительности нет никакого различия между утверждением: «бог, являющийся абсолютной максимальностью, есть свет», и утверждением: «бог, который: в минимуме есть свет, и в максимуме также свет». Абсоютная максимальность не была бы всем возможным в действительности, если бы не была бесконечна, если бы не ограничивала все вещи и если бы не могла быть ограниченной ни одной из них. Мы это объясним на следующих страницах по вящшей милости самого бога.

Правда, эта истина выше нашего разумения, ибо разум в основе своей не может сочетать противоречия рассудком; мы бродим среди вещей, которые сама природа обнаруживает перед нами. Рассудок наш спотыкается оттого, что далек от этой бесконечной силы и не может связать противоречия, разделенные бесконечностью. — Итак, над всяким ходом суждения мы видим непостижимым образом, что абсолютная максимальность бесконечна, что ничто ей не противостоит и с ней совпадает минимум. Однако максимум и минимум в том смысле, как они применяются в этой работе, являются понятиями трансцендентной значимости, абсолютного значения, таким образом, что все вещи взяты в их абсолютной простоте, вне зависимости от количества массы и силы.

ГЛАВА V Максимум — един

Из вышесказанного, светлейший, с ясностью вытекает, что абсолютный максимум может быть познан непостигаемо и может быть назван неизреченно, что мы более ясно разъясним в последующем изложении. Ничто не может быть наименовано или названо, что не было бы дано в большей или меньшей степени, потому что названия присваиваются усилием рассудка вещам, допускающим в некоей степени превзойденное или превосходящее.

И так как все является в лучшем виде, какой только может быть, то тем самым множественность бытия не может встречаться без числа. Отнимите число, и не будет тогда возможности различать вещи, и не будет порядка, пропорции, гармонии и даже самой множественности бытия. Кроме того, если само число было бы бесконечно, тогда оно простиралось бы до максимума, и с ним совпадал бы минимум, и равным образом отпали бы все предшествующие предпосылки. Это возвращает нас на деле к тому, что число бесконечно и сведено к минимуму.

Если даже, поднимаясь по лестнице чисел, действительно доходить до максимума, потому что число конечно, все же нельзя достигнуть такого максимума, больше которого ничего не может быть, потому что такой максимум будет бесконечен. Вот почему становится очевидным, что восхождение числа действительно конечная вещь, что в возможности оно может притти к другому числу и что при нисхождении число поступало бы таким же образом, потому что, как бы мало в действительности оно ни было, посредством вычитания всегда можно из него сделать еще меньшее; как и для повышения, можно сделать из числа еще большее при помощи сложения; результаты получаются те же. В противном случае в числах нельзя было бы найти ни различия между вещами, ни порядка, ни множественности, ни превышений, больше того — не было бы вовсе самого числа.

Вот почему необходимо, чтобы в понятие числа включалось понятие такого минимума, меньше которого ничего не могло быть, т. е. единица, и поскольку меньше единицы нет ничего, то она является простым минимумом, а последний совпадает, как только что было показано, с максимумом.

Единица не может быть числом, потому что число поскольку оно допускает излишек, не может ни в каком виде быть ни минимумом, ни простым максимумом. Единица есть начало всякого числа, так как она минимум; она — конец всякого числа, так как она — максимум. Она, следовательно, абсолютное единство ничто ей не противостоит; она есть сама абсолютная максимальность: всеблагой бог. Это единство, являясь максимумом, не может быть множественным, так как оно есть все то, что может быть, следовательно, оно не может само стать числом.

Взглянем, к чему нас привело число: для нас понятно что именно к богу, которого мы не сумеем наименовать весьма точно подходит понятие абсолютного единства, что бог един таким образом, что действительно являете всем, что может быть. Вот почему само единство не получает ни йоты больше, ни йоты меньше и увеличить его не представляется выполнимым. Также и божественность есть бесконечное единство. Тот, кто сказал «Слушай, Израиль: бог твой един и один у вас учитель один отец небесный», не мог бы сказать ничего более истинного, и тот, кто сказал бы, что имеется множество богов, утверждал бы весьма ложно, что нет ни бога, ни ничего из того, что составляет вселенную. Это будет показано на последующих страницах. В действительности, как число, являющееся измышлением рассудка при помощи нашей способности сравнительного различения, необходимо предполагает единство, которое есть в такой степени принцип числа, что без него невозможно существование числа, — так, равным образом, и множество вещей, берущих начало от этого бесконечного единства, находится с последним в столь тесной связи, что без него это множество не могло бы существовать. В действительности, без бытия не может быть и единства.

Итак, абсолютное единство есть бытие, что в дальнейшем мы и увидим.

ГЛАВА VI

Максимум есть абсолютная необходимость

В предшествующем изложении было указано, что все, за исключением простого максимума, — конечно и ограничено относительно него. Но конечное, ограниченное имеет начало и конец. Нельзя, однако, сказать, что максимум больше, чем некое конечное данное, и что он конечен, даже если таким путем продвигаться все дальше в бесконечность, ибо посредством превосходящего и превзойденного продвижение в бесконечность не может произойти в действительности, если только максимум по своей природе относится к конечному. Итак, максимум, во необходимости, действительно есть принцип, начало и конец всего конечного. Кроме того, ничто не могло бы быть, если бы не было простого максимума. На самом деле, так как всякий предмет, не являющийся максимумом, конечен и изначален, то совершенно необходимо, чтобы он исходил от другого предмета; в противном случае, если бы это исходило от него самого, он уже был бы даже до того, как ему быть.

Невозможно, как это явствует из правила, чтобы из первоначала можно было бы достигнуть бесконечности.

Ничто не существовало бы, если бы просто не существовал максимум.

Попробуем ограничить максимум бытием и скажем: ничто не противостоит бытию максимума ни небытие, ни минимальное бытие.

Как же понять, что максимума может и не быть, когда, находиться в минимуме значит быть в максимуме? Больше того, нельзя представить ничего, что не имело бы бытия. Абсолютным бытием не может быть ничто иное, кроме абсолютного максимума. Так, нельзя понять ничего, что существовало бы без максимума.

Кроме того, максимальная истина есть абсолютный максимум; так, истинно в максимуме то, что сам простой максимум существует или, наоборот, что он не существует, или существует и не существует. Больше ничего ни сказать, ни помыслить нельзя. Мне могут привести любое из этих предположений как истинное в максимуме, что мною уже доказано. Я имею в виду м, истину-максимум, максимальную истину, т. е. простой максимум.

Вследствие этого, хотя в предпосылках и было сказано, что имя это — бытие и какое бы то ни было другое наименование не есть точное наименование максимума сущим, не есть выше всякого имени, — все же надо признать за ним то, что оно находится в максимуме и, таким образом, не может быть названо максимумом, как сущее над всяким бытием.

На этих основаниях, подобных по бесконечности м основе высших оснований, ученое незнание видит, что простой максимум существует таким образом, что является абсолютной необходимостью. Так, было доказано, что он не может быть ничем другим, как единым максимумом, так как воистину максимум един.

ГЛАВА VII О троичности и единой вечности

Никогда не существовало ни одной нации, которая не чтила бы бога и не признавала бы его за абсолютный максимум. Нам известно, что Марк Варрон в своих «Древностях» пометил: «Сиссениты обожествляли выше всего единство». Так, знаменитый Пифагор, авторитет которого в его время был непоколебим, считал, что это единство троично. Выводя истину из такого суждения, подымем дух наш гор (выше), размыслим соответственно с предпосылками. Все, что предшествует всякому видоизменению, инакости, вечно, в этом никто не сомневается. Перемена на деле есть изменчивость; так, все, что естественно предшествует изменчивости, неизменно, значит, вечно. Но инакость составлена из одного и иного, и вот почему она, как число, следует за единством. Так, единство по природе предшествует инакости, и так как оно ей предшествует, то оно вечно.

Кроме того, всякое неравенство состоит из равенства плюс излишек. Неравенство же по природе является последующим относительно равенства, что можно доказать весьма основательно посредством умозаключений. На деле всякое неравенство разрешается в равенстве, ибо равное находится между большим и меньшим. Если отнять то, что больше, получится равное, а если напротив, будет меньшее, то отними от остатка то, что больше, и получится равное. Так можно поступать до тех пор, пока посредством уменьшений не дойдем до простых элементов.

Очевидно, всякое неравенство возвращается посредством уменьшений к равенству. Вследствие этого равенство, естественно, предшествует неравенству. Неравенство и инакость идут по своей природе совместно. Действительно, там, где имеется неравенство, в том же месте по необходимости есть инакость и обратно. На самом деле последняя будет, по крайней мере, между двумя вещами. Вещи эти относительно одной из них составят двойственность, — вот почему получится неравенство. Следовательно, инакость и неравенство будут по природе своей следовать вместе, в особенности потому, что двойственность есть первая инакость и первое неравенство, но доказано, что равенство предшествует по природе неравенству и тем самым инакости, — вот почему равенство вечно.

Кроме того, если из двух причин одна предшествовала другой, действие первой будет по природе своей предшествовать действию второй, и, таким образом, единство является то связью, то причиной связи. Вот отчего наделе некоторые вещи называются «связанными», потому что они соединены. Двойственность бывает то делением, то причиной деления. Двойственность есть первое деление. Если же единство оказывается причиной связи, то двойственность оказывается причиной деления.

И как единство по природе своей предшествует двойственности, так связь предшествует делению. Но деление и инакость следуют совместно по природе, и вот почему связь, как единство, вечна, ибо предшествует инакости. Доказано, что так как единство само вечно и равенство вечно, то, одинаковым образом, связь вечна.

Множества вечностей быть не может. Если бы действительно было несколько вечностей, тогда из-за того, что единство предшествует всякой множественности, было бы нечто предшествующее по природе вечности, что невозможно. Кроме того, если бы было несколько вечностей, то одна недоставала бы другой, и ни одна из них не была бы совершенна. Тогда могла бы быть некая вечность, которая не являлась бы вечной, так как не была бы совершенна. Из того, что это невозможно, не может быть, чтобы было несколько вечностей, ибо единство вечно и равенство вечно, а равно и связь. Итак, единство, равенство и связь есть одно и то же. Это есть то тройственное единство, которому Пифагор, первый из всех философов, гордость Италии и Греции, учил поклоняться. Прибавим еще несколько более точных замечаний о возникновении равенства через единство.

ГЛАВА VIII О вечном рождении

Покажем теперь без промедления, что посредством единства неравенство порождено из единства, и больше того, что связь возникает из единства и равенство из единства. Единство есть синоним от греческого слова c6v, которое по-латыни переводится ens (сущий), единство и сущность. Бог есть действительно сама сущность вещей, ибо он — принцип бытия и потому является сущностью. Так, равенство единства есть синоним равенства сущности, т.е. равенства бытия, или существования.

Равенство бытия есть то, что в какой-либо вещи не воспринимаемо ни больше, ни меньше, ни слишком много, ни слишком мало. Действительно, если вещь имеет не что больше, чем ей нужно, то это противоестественно, а если она имеет нечто меньше, то нет возникновения равенства через единство. Ясным представляется при: изучении природы возникновения то, что возникновение есть либо повторение единства, либо умножение той же природы через отца посредством повторения в сыне. По правде говоря, возникновение этого рода встречается лишь в одних только бренных вещах. Напротив, порождение единства через единство есть единственное повторение единства, иначе говоря, единство однажды. Если я умножаю единство дважды, трижды или больше, единство породит нечто двойственное, нечто тройственное или какое-либо другое число. Единство, повторенное только однажды, порождает равенство в единстве, что не может быть понято иначе, как только происхождение единства через единство, и, поистине, это возникновение вечно.

 

ГЛАВА IX О связи вечного движения

Как возникновение единства через единство есть единичное повторение единства, так движение вперед одного и другого является повторением повторения этого единства, или, если это предпочтительнее, единством единства и равенства самого этого единства.

Движением вперед называется некоторого рода протяжение одного в другом в том случае, когда имеются две равные вещи, причем равенство простирается от одной к другой вещи, чтобы их соединить и связать каким бы то ни было образом. С полным правом говорится о связи, что она происходит от единства и от равенства единства, и, на самом деле, нет связи одной единственной вещи; единство проистекает от единства в равенстве и от равенства единства в единении. Совершенно правильно говорят, что связь происходит от двух вещей, так как она простирается некоторым образом от одного к другому.

Однако мы говорим, что связь не порождается ни через единство, ни через равенство единства потому, что она не рождается от единства ни через повторение, ни через прибавление, и хотя равенство единства происходит от единства и связь проистекает от одного и от другого, все это — одна единственная вещь: единство, равенство единства; связь, проистекающая от двух начал так, как если бы называли одну и ту же вещь — это, то, то же. То, что называется тем, отнесено к первому, а то, что называется тем же (idem), связывает предмет и присоединяет его к первому. Если же из местоимения то было образовано существительное тожество, чтобы можно было говорить единство, тожество, то последнее указывает на некое соотношение, с единством, а тожественность отмечает связь идентичности и единства. Термины эти довольно близко соответствуют понятию о троичности. Несомненно, наши пресвятые наставники называли отца единством, сына равенством и духа святого связью, но они так называли это по подобию с преходящими вещами. В отце и сыне есть общая природа; сын равен отцу, ибо в сыне нет ни больше, ни меньше человеческого, чем в отце, и между ними существует известная связь. Действительно, естественная любовь связывает одного с другим, и это вследствие подобия той же природы, какая существует в них и которая передается от отца к сыну. В силу этого отец любит сына больше, чем кого-либо другого, потому что сын подобен отцу.

Согласно такому подобию, как бы оно ни было отдаленно, единство названо отцом, равенство — сыном и связь — в действительности любовью, или духом святым, — только имея в виду творения, как мы покажем ниже, когда дойдем до этого. Вот, по моему мнению, согласно свидетельству пифагорейцев, весьма очевидное показание относительно троичности в единстве и единства в троичности, достойное вовеки поклонения.

ГЛАВА X

Каким образом понимание троичности в единстве превосходит все

Постараемся теперь коснуться того, о чем намерен сказать Мартианус, когда он поучает, что философия, захотевшая подняться до понимания троичности, извергла круги и сферы. Выше было показано, почему простейший максимум является единственным и что представление о наружном виде тел, как сфера, равно как и представление о поверхности, как круг, о прямых линиях, как треугольник, о простой прямизне, как прямая линия, — несовершенно, ибо сам максимум выше всего этого настолько и столь совершенен, что необходимо отвергнуть все, что постигнуто, благодаря чувствам, воображению или суждению, дойти до самого простого и наиболее абстрактного разумения, в котором все вещи суть единство, где прямая линия есть треугольник, круг — сфера, единство — троичность, и обратно, в котором акциденция есть субстанция, тело есть дух, движение — покой и так далее для всего остального. С того момента, как только будет понято, что всякий предмет в самом единстве есть единство, станет очевидным, что само единство есть все вещи и что вследствие этого в нем самом каждая вещь есть все вещи сразу. Если не было понято, что само высшее единство является необходимо троичным, то все же полностью еще не стремились отвергать сферу, круг и т. п.

В действительности, никоим образом нельзя будет окончательно постичь единство как высшее, если не понимать его как тройственное, чтобы можно было усвоить примеры, соответствующие этому воззрению.

Мы видим, что акт разумения в своем единстве составляется из разумного существа, умопостигаемого предмета и факта понимания. Если же от этого исходного пункта — разумного существа — переместиться в максимум и сказать, что максимум есть разумное существо в максимуме, и если не прибавить, что само оно — умопостигаемый предмет в максимуме и факт понимания в максимуме, то точной концепции максимального и совершенного единства не получится. Если же на деле единство является максимальным и совершенным разумением, то без этих трех слагаемых оно не может быть ни разумением, ни точной концепцией единства, ни постижением троичности самого единства. Нет на деле единства без троичности, ибо Слово выражает нераздельность, различая последнюю и связь. Нераздельность в сущности исходит от единства, равно как и различение, а также и соединение, или связь, ибо максимальное единство есть не что иное, как нераздельность, различение и связь, и, так как оно является нераздельностью, оно вечно без начала, как вечное неотделено ни от чего. Поскольку оно — различение, то исходит от неизменной вечности, и, так как единство есть связь, или соединение, оно исходит от двух начал. Так, когда говорил «единство есть максима», я разумею троичность. На деле, говоря «единство», я разумею начало без начал «максима» — начало, исходящее от начала, и, когда в слове отражены связь и некое соединение, я выражаю движение, исходящее от двух терминов. Если же было с очевидностью доказано выше, что имеется только один максимум, потому что минимум, максимум и связь вместе одно и то же, и что, таким образом, само единство одновременно является минимой, максимой и связью, то отсюда вытекает, насколько необходимо для философии отвергнуть все, что добыто посредством воображения, рассуждения, если философия желает понять при помощи простого разумения, что максимальное единство троично.

Однако тебя удивляет то, о чем я говорю: если необходимо, чтобы тот, кто хочет постигнуть максимум простым разумением, возвысился над понятием о различии и разнообразии вещей, то как же я поместил понятие о прямой, поверхности, круге и сфере в максимуме. Но это так потому, что рука моя, которая приложит все усилия, чтобы привести тебя к обострению твоего разума, проделает это легче, с большей уверенностью. Ты увидишь, что все эти идеи необходимы и правильны что совершенно непосредственно они приведут тебя к изумительной благодати, когда ты будешь подниматься от символа к истине, вознося твой разум высоко над словами ибо в ученом незнании ты будешь продвигаться вперед по пути, на котором, поскольку дозволено человеку с пламенным усердием, поднявшемуся в меру сил человеческой природы, ты сможешь увидеть самый максимум, единственный и высший, превосходящий всякое понимание бога в его вовеки благословенном единстве и троичности.

ГЛАВА XI

О могущественной помощи математики в усвоении различных божественных истин

Все наши мудрейшие и святейшие ученые согласны между собой в утверждении, что видимые вещи суть доподлинно образы невидимых вещей и что создатель наш может быть видим и познаваем через создания, как в зеркале и в загадке (чувственном символе). Факт возможности исследовать символически духовные истины, которые не поддаются нашему пониманию, состоит в том, что было уже сказано выше. Все вещи находятся между собой в связи, скрытой, без сомнения, от нас и непостижимой, но такой, что из всех вещей проистекает одна единственная вселенная и что все вещи суть самое единство в единственном максимуме. И, хотя всякий образ, как видим, возвышается до сходства с образцом, однако исключен максимальный образ, являющийся этим образцом в единстве природы. Нет образа до такой степени сходного или даже равного образцу, чтобы не имелось возможности иметь бесконечно более сходного и более равного ему образа, что мы хорошо теперь понимаем. Если производить исследование при помощи образа, необходимо, чтобы не было ничего, что возбуждало бы то или иное сомнение в образе, соотносительно с которым непознанное исследуется в надлежащей степени, происходит освоение непознанного, ибо нет иного пути к неизвестному, как только через предварительно предположенное и известное. Так, все чувственные вещи беспрерывно неустойчивы вследствие материальной возможности колебаний, изобилующих в них. Напротив, если взять более абстрактные образы, чем первые, в которых вещи рассматриваются таким образом, что, не будучи лишены совершенно материальных средств, без коих их нельзя было бы представить себе, они не полностью подвержены колебаниям возможного. Мы видим, что эти образы очень стойки и хорошо нам известны. Так обстоит дело в математике. И вот почему мудрецы с большим рвением искали в математике примеров, чтобы разумом проследить эти вещи, и ни один из великих умов древности не изучал трудных вещей при помощи иного какого-либо сходства, кроме как математического. Так, Боэций, самый ученый из римлян, утверждал, что ни один человек, будучи совершенно чуждым математической практике, не мог постигнуть понятия о божественных вещах. Разве Пифагор, первый из философов по достоинству и на деле, не направил искание истины на числа? Так, платоники и даже первые из наших мыслителей следовали математике настолько строго, что св. Августин и вслед за ним Боэций утверждали, что число неоспоримо было в мысли творца его основным образцом для создания вещей.

Каким образом Аристотель, желавший выделиться отрицанием взглядов и мыслей своих предшественников, мог бы обосновать для нас в метафизике различие видов, если бы не сравнивал их самих с числами? Тот же философ, когда хотел обосновать свое учение об естественных видах, показывающее, как каждый вид подразумевается в другом, должен был прибегнуть к математическим формам, говоря: «Как треугольник вмещается в четырехугольник, так низшая форма находится в высшей». Я умалчиваю о многочисленных подобных же примерах. Аврелий и даже Августин платоник, производивший свои исследования о душе, ее бессмертии и о других весьма глубоких темах, также прибегают к помощи математики. Путь этот показался до такой степени заманчивым нашему Боэцию, что он постоянно утверждал: «все учение об истине содержится в действительности и в величине». Короче говоря, разве теория эпикурейцев об атомах и пустоте, теория, отрицающая бога и уничтожающая всякую истину, не погибла от математического доказательства пифагорейцев и перипатетиков? Они установили с очевидностью, что нельзя притти к неделимым и простым атомам, в чем заключался основной принцип, выставленный Эпикуром. Мы двигаемся по этому пути, сталкиваемся с ними и утверждаем, что, так как никакой путь, приводящий к божественным вещам, если это только не символы, не открыт, мы можем ныне избрать себе путеводителем математические знаки вследствие их не подлежащей спору убедительности.

 

ГЛАВА XII

Как пользоваться математическими знаками

для предположений

Как видно из предшествующего, простой максимум не является ни одной из известных нам или предполагаемых величин. Мы намерены обследовать это при помощи символов, причем необходимо преодолеть простое подобие. В действительности, так как все математические величины конечны, без чего их нельзя было бы представить, то, когда мы захотим воспользоваться, как примером, конечными вещами в нашем стремлении к простому максимуму,  необходимо:  во-первых, рассматривать конечные математические фигуры с их влечениями и их разумением; во-вторых, перевести, заставляя их соответствовать друг другу, в бесконечные фигуры, которые были бы такими же, как и основания; в-третьих, надо более глубоко обследовать самые основания конечных фигур, доведя их до простого максимума, абсолютно очищенного от всякой фигуры. В этот момент наше незнание постигнет непонятным образом, каким точным и верным чувством о высшем должны обладать мы, взыскующие, пребывая в полной загадке.

Раз мы поступаем таким образом и начинаем действовать под руководством максимальной истины, мы говорим, что святые и весьма высокого ума люди, которые занимались фигурами, имели различные мнения. Блаженный Ансельм сравнивал максимальную истину с бесконечной прямизной. Последуем за ним и остановимся на образе прямизны, которую мы представляем себе прямой линией. Другие весьма ученые мыслители сравнивали с всеблагой троицей треугольник, имеющий три равных и прямых угла. И так как такой треугольник по необходимости имеет бесконечные стороны (что будет показано), его можно назвать бесконечным треугольником. Мы также следуем этим мыслителям. Другие ученые старались представить бесконечное единство и говорили, что бог есть бесконечный круг. Но те, кто размышлял о самом действенном, актуальном бытии бога, утверждали, что бог — бесконечная сфера. Что касается нас, то мы покажем, что все эти мыслители одновременно имели правильное представление и что все они были одного единодушного мнения.

ГЛАВА XIII Тяготение максимальной и бесконечной линии

Я утверждаю, что, если бы имелась бесконечная линия, она была бы прямой, треугольником, была бы кругом и была бы сферой. Таким же образом, если бы имелась бесконечная сфера, она была бы треугольником, кругом и линией. То же следует сказать о бесконечном треугольнике и бесконечном круге. Прежде всего очевидно, что бесконечная линия — прямая. Диаметр круга — прямая линия, а окружность — кривая линия, большая, чем диаметр. Если же кривая линия тем менее крива, чем окружность является окружностью большего круга, то окружность максимального круга, который не может быть еще большим, минимально крива или пряма в максимуме. Так, минимум совпадает с максимумом, и для глаз является необходимостью, чтобы максимальная линия была в максимуме прямой и в минимуме кривой. Здесь не может остаться никакого сомнения, если поглядеть на фигуру тут же, что дуга cd, дуга большего круга, удаляется больше от кривизны, чем дуга ej, дуга меньшего круга.

Вследствие этого прямая линия ab будет дугой максимального круга, т. е. такого, который не может быть еще большим. Отсюда видно, каким образом максимальная и бесконечная линия по необходимости — прямая и что ей не противоречит кривизна; больше того, что сама кривизна максимальной линии есть окружность, а это ж надо доказать прежде всего.

Уже было сказано, что бесконечная линия есть максимальный треугольник, круг и сфера, и, чтобы это показать, надо увидеть в конечных линиях то, что есть в возможности конечной линии, и, потому что бесконечность в действительности есть все то, что имеется конечного в возможности, предмет наших изысканий станет для нас более ясным. Мы знаем, в первую очередь, что конечная линия по длине может быть более длинной и более прямой, как было уже доказано, что максимальная линия является самой длинной и самой прямой.

Во-вторых, если линия ab, при неподвижности точки а, описывает оборот вокруг а до тех пор, пока b не придет в с, то получается треугольник, и если оборот завершится и b вернется на исходное место, получится круг. Если же снова, при неподвижности а, — b достигнет места, противоположного своему первоначальному положению, которое есть d, по линиям ab и ad, то получатся непрерывная линия и описанный полукруг. Если вокруг диаметра bd, остающегося неподвижным, описан полукруг, то получится сфера.

Сама же она есть последняя фигура, которую имеет линия в своей возможности полностью осуществиться в действии, потому что сфера в возможности отнюдь не является дальнейшей фигурой. Если же эти фигуры суть в возможности в конечной линии и если бесконечная линия в действительности есть все, чем конечная является в возможности, то отсюда следует, что бесконечность есть треугольник, круги сфера.

Если, быть может, ты хочешь более ясно представить себе, каким образом бесконечное в действительности есть то, что — в конечном в возможности, я и об этом поставлю тебя в известность.

ГЛАВА XIV

Каким образом бесконечная линия, есть треугольник

Способность воображения, не возвышающаяся над видом чувственных вещей, не в состоянии представить, что линия может быть треугольником, потому что это — неоднородные количества, но разумом это так легко понять. На деле ясно, что есть лишь один бесконечный и единственный максимум, который возможен. С другой стороны, очевидно, что так как две соединенные стороны любого треугольника не могут быть меньше, чем третья, то при бесконечности одной из сторон треугольника, другие не будут меньшими. Ввиду того что всякая, какая бы ни была, часть бесконечности бесконечна, необходимо, что, если у треугольника какая-либо сторона бесконечна, тем самым и другие бесконечны. Так как не может быть больше одной бесконечности, ты поймешь сверхчувственным разумом, трансцендентально, что бесконечный треугольник не может быть составлен больше, чем из одной линии, хотя бы он был максимальным треугольником, наиболее истинным, нераздельным и бесконечно простым. И ввиду того что он — самый истинный треугольник, не могущий быть без трех линий; необходимо, чтобы сама бесконечная и единственная линия была в нем тройной и чтобы три линии были бесконечно просты. Так обстоит дело с углами, потому что в треугольнике может быть только единственный и бесконечный угол, а он-то и есть три угла, и три угла суть лишь один угол. Этот максимальный треугольник не состоит из сторон и углов, но в нем бесконечная линия и угол — единственная одна и та же линия. Таким образом, линия есть угол, потому что треугольник есть линия.

Ты можешь помочь себе уяснить эту истину, не переходя от измеримого треугольника к треугольнику который выше всякой меры. В действительности ясно, что каждый измеримый треугольник имеет свои равные двум прямым углы и, таким образом, что чем больше один угол, тем меньше другие, и, хотя каждый угол может быть увеличиваем до двух прямых исключительно, но не полностью, согласно нашему первому принципу, тем не менее примем, будто он увеличен до двух прямых включительно, но без исчезновения самого треугольника. Тогда будет ясно, что треугольник имеет один угол, который составляет три, а эти три суть один. Можно также видеть, что треугольник есть линия: на самом деле, две смежные соединенные стороны измеримого треугольника тем длиннее третьей, чем составляемый ими угол меньше двух прямых. Так, потому, что угол Ъас гораздо меньше, чем два прямых, смежные линии Ьак ас гораздо длиннее, чем be. И, чем больше будет этот угол, как, например, bde, тем поверхность будет меньше. Если, по положению, один угол был бы одинаков двум прямым, треугольник представлял бы целиком простую линию. Это положение, недопустимое при измеримых треугольниках, дает тебе возможность вознестись мыслью к тому, кто выше всякой меры, в котором ты видишь, что то, что невозможно в измеримом, является совершенно необходимым, и отсюда явствует, что бесконечная линия есть максимальный треугольник, как было показано.

ГЛАВА XV

Почему? вышеупомянутый треугольник есть круг и сфера

Теперь ты увидишь ясно, что треугольник есть круг. Возьмем треугольник abc (рис. 5), образованный вращением линии ab до того, как b попадает в с при неподвижности а. Если бы линия ab без всяких сомнений была бесконечной, когда b проделала бы полный оборот до того, как возвратиться в свое первоначальное положение, то получился бы максимальный круг. Будучи частью бесконечной дуги, be становится тогда прямой линией и потому, что всякая часть бесконечности — бесконечна, be — не меньше, чем полный оборот бесконечной окружности; be не будет только некоторой частью, но окружностью. Вот почему необходимо, чтобы треугольник abc был максимальным кругом и, потому что окружность be — прямая линия, ab не будет большей, чем бесконечная линия, так как нет ничего самого большего, чем бесконечность, и они не являются двумя разными линиями, так как не может при этом быть двух бесконечностей. Бесконечная же линия, которая представляет треугольник, является также и кругом С. Q. F. D.

Еще и другим образом очевидно, что бесконечные линии суть сфера: ведь линия ab есть окружность максимального круга. Больше того, она — максимальный круг, что уже было доказано. В треугольнике она шла от b в с, но be — линия бесконечная.

Таким образом, ab возвратилась в с при помощи полного оборота вокруг себя, а когда это произошло, то отсюда следует, что получилась сфера вследствие одного такого полного оборота круга вокруг себя. Выше было доказано, что abc есть круг, треугольник и линия, теперь мы доказали, что он также и сфера.

ГЛАВА XVI

Каким образом перенесенный максимум встречается во всех вещах, как максимальная линия в линиях

После того как стало очевидно, каким образом бесконечная линия представляет действительно все те части в бесконечной степени, которые конечны в возможности, — мы видим через перенесение таким же путем простого максимума, каким образом сам максимум является в высшей степени всем, что имеется в возможности в абсолютной простоте. На самом деле, сам максимум в действительности есть в высшей степени все то, что возможно, по возможность — не максимум, подобно треугольнику, исходящему от линии, однако бесконечная линия не есть треугольник, как это следует сказать относительно конечной линии, но в действительности она — бесконечный треугольник, который есть то же самое, что и линия. Кроме того, сама абсолютная возможность не иное что в максимуме, как самый максимум в действительности, подобно тому как бесконечная линия в действии есть сфера.

Иначе — в немаксимуме, ибо возможность в нем не есть действие, — так, конечная линия не есть треугольник. Отсюда видно, что из этих сопоставлений можно извлечь важные замечания относительно максимума: каким образом сам он является таким, что минимум в нем есть максимум?

Так, бесконечность заставляет нас полностью преодолевать всякую противоположность. Из этого принципа можно было бы почерпнуть столько отрицательных истин, что получилась бы целая книга. Больше того, вся теология, какую мы можем постигнуть, вытекает из этого великого принципа. И вот почему величайший исследователь божественных вещей, знаменитый Дионисий Ареопагит, в своей «Мистической теологии» говорит, что присноблаженный Варфоломей чудесным образом постиг теологию, высказывая мысль, что она является одинаково и максимой и минимой.

В действительности, кто понимает это, понимает все и превосходит всякий разум. Действительно, бог, который сам максимум, как тот же Дионисий говорит об этом в своем труде «О божественных именах», не является предпочтительно таким-то предметом перед другим, в таком-то месте больше, чем в другом.

В действительности, так как бог есть всё, он — также и ничто. «Ибо, — так заключает свое рассуждение тот же ученый в конце своей «Мистической теологии», — сам бог является над всяким положением совершенно особенной, необычайной причиной всех вещей, и господствуя над исчезновением всех вещей, полагает свое присущее себе преобладание независимым от всех вещей и выше всех их». Отсюда Дионисий делает вывод в «Письме к Гайусу»: бог ведом сверх всякого разума и всякого сознания. В согласовании с этим воззрением, ученый Соломон говорит, что все мудрецы единодушны в мысли, что науки не постигают творца, и только он один постигает то, что есть; наше же представление о боге страдает недостатком доступности для постижения. «А потому, — заключает тот же ученый, — да будет прославлен творец! Перед пониманием его бытия научные исследования останавливаются, мудрость слывет незнанием и словесная изысканность — аффектацией».

Вот оно, это ученое незнание, которого мы ищем! При помощи его одного Дионисий старался путем многочисленных примеров показать, что самого творца можно обрести, опираясь не иначе, думаю, как на положения, которые мы многократно выставляли на вид.

Рассуждение, которое мы выводим из нашего замечания «бесконечная кривизна есть бесконечная прямизна», производит некое перемещение в максимуме относительно его совершенно простой и бесконечной сущности, потому что она сама есть простейшая из всех сущностей.

Посмотрим, как всякая сущность вещей, какая есть, была или будет действительно, постоянно и вечно пребывает в себе самой, являясь ею самой, сущностью, — таким образом, что все сущности суть сама сущность всего; как сама она, т. е. сущность всего, является, таким образом, любой, какой бы то ни было сущностью, потому что она есть все сущности одновременно и ни одна в отдельности; как сама максимальная сущность, подобно тому как бесконечная линия является наиболее адэкватной мерой всех линий, есть так же точно наиболее адэкватная мера всех сущностей. На самом деле, максимум, так как минимум ему не противоположен, является наиболее адэкватной мерой из всех: ни слишком большой, так как имеется минимум, ни слишком малой, так как имеется максимум. Всякая измеримая вещь находится между максимумом и минимумом. Веско печная сущность есть адэкватная всем сущностям и самая точная из всех них.

Чтобы это положение было понято еще яснее, пусть поразмыслят над тем, что если бы одна бесконечная линия была построена из линий в один фут бесконечного числа, а другая — из линий в два фута бесконечного числа, то было бы необходимо, чтобы эти линии были безусловно равны, иначе будет неверно, будто бесконечность больше бесконечности. Как один единственный фут в бесконечной линии не меньше, чем два фута, так неверно, что бесконечная линия могла бы иметь больше различия с одним футом, чем с двумя. Больше того, всякая часть бесконечного бесконечна; так, один фут бесконечной линии перемещается, вращается со всей бесконечной линией в целом, и два фута — так же. Таким же образом, как всякая сущность в максимальной сущности есть сама максимальная сущность, максимум является только самой адэкватной мерой из всех сущностей, и нельзя найти другого точного мерила какой-либо сущности, чем эта, — все остальные на деле недостаточны, как это весьма ясно показано выше.

ГЛАВА XVII

Глубочайшие доктрины, извлеченные из того же основ положения

До сих пор вокруг все то же: конечная линия делима, бесконечная линия нераздельна, потому что бесконечность не имеет частей и максимум в ней совпадает с минимумом. Но конечная линия неделима до нелинии, потому что большая величина не ведет к такому минимуму, чтобы не могло было быть еще меньшего, как это показано выше: таким образом, конечная линия нераздельна, поскольку она является линией. На самом деле, линия длиной в фут тоже линия, как и линия в локоть. Следовательно, бесконечная линия — основа конечной линии. Таким образом, простой максимум есть основа всего; отсюда — основа есть мера. Так и Аристотель справедливо говорит в своей «Метафизике», что прежде всего существуют размер и мера всех вещей, потому что в этом — основа всего.

Равным образом, как бесконечая линия нераздельна, будучи основой конечной линии и, вследствие» этого неизменной и непрерывной, так и основа всех вещей (которая есть всеблагой бог) вечна и неизменна.

Здесь становится понятной идея великого Дионисия, который говорил, что основа вещей нетленна. Кроме него и другие мыслители утверждали, что основа вещей вечна. Равным образом, божественный Платон, по сообщению Хальцидиуса, указывает в своем «Федоне»: «Одно есть образец или идея всех вещей: вещи в себе; но когда глядят на вещи, которые многочисленны, то видят многочисленные образцы». На самом деле, когда я рассматриваю одну линию в два фута и другую в три фута и так далее, получаются две вещи: основа линии, являющаяся одной и равной в двух футах и во всех других, и затем разница, существующая между линией в два фута и линией в три фута. Линия в два фута представляется мне имеющей одну основу, а линия в три фута — другую основу. Однако очевидно, что в бесконечной линии нет разницы между линией в два фута и линией в три фута, а она-то и есть основа конечной линии. Обе линии имеют одну основу, разнообразие же вещей или линий проистекает не от разнообразия основы, ибо есть только одна основа, но от случайностей, акциденций, потому что они непричастны равным образом основе. Следовательно, имеется лишь одна основа вещей, которые причастны ей по-разному.

Почему же тогда встречаются разные виды такой причастности? Потому что, как уже было доказано выше, не может быть двух вещей одинаково схожих, следовательно таких, которые были бы совершенно одинаково причастны одной основе. На самом деле, нет при совершенном равенстве иной основы, из которой могло бы что-либо проистекать, кроме максимума, потому что сам он является бесконечной основой, — нет, равным образом, ничего, кроме максимального единства. Таким образом, в нем может быть только одно равенство единства. А так как оно является максимальным равенством, то и представляет основу всего.

Действительно, есть только одна бесконечная линия, служащая основой всех конечных линий, и, потому что конечная линия причастна той, которая является бесконечной, тем самым именно она не может быть своей собственной основой, как не может быть равно конечной и бесконечной. Как две конечные линии не могут быть никогда точным образом равными, потому что точное равенство, являющееся максимумом, есть лишь сам максимум, так не встречается двух линий, причастных единственной для всех основе.

Кроме того, бесконечная линия не больше одной линии в два фута, чем линия в два фута, и ни меньше, как было уже выше сказано. То же самое относится к линии в три фута и так далее. И так как эта линия нераздельна и едина, она — вся целиком в любой из конечных линий. Однако она не находится целиком в какой угодно из конечных линий, сообразно причастности и конечной цели, иначе же, если она была бы целиком в линии в два фута, она не могла бы быть в линии в три фута, как линия в два фута не является линией в три фута.

Бесконечная линия находится целиком в любой линии, не будучи ни в одной, ибо она — одна и отлична от других по конечной цели их.

Бесконечная линия целиком находится в любой линии, как любая линия находится в бесконечной. Нужно рассматривать это связно. Ясно видно, каким образом максимум находится в любой вещи и не находится ни в одной; это значит, что как максимум находится на том же основании в любой вещи, так любая вещь пребывает в нем самом, и так как максимум является самим этим основанием, то он пребывает в себе. Не то же ли самое, что сказать: максимум есть размер и мера всего, или: простой максимум в себе самом, или: это — максимум. Никакая вещь не в себе самой, если она не максимум, и всякая вещь, как пребывающая в его основе, пребывает в себе самой, потому что она — максимум.

Отсюда, разум может помочь себе, подобно бесконечной линии, сильно продвинуться к простому максимуму, в священном незнании, оставаясь выше всякого разумения, ибо тогда мы начинаем ясно видеть, каким образом обретаем бога, упраздняя свою причастность к творениям.

Действительно, все творения причастны к бытию. Если лишить все существа этой причастности, остается совершенно чистая сущность, являющаяся бытием всех существ, и мы обретаем такую сущность лишь в ученом незнании. На самом деле, когда я упраздняю мысленно все, что причастно сущности, ничего как будто не остается и по причине того, как говорит великий Дионисий, что разумение бога приводит скорее к небытию, к ничему чем к чему-либо. Но священное незнание поучает меня тому, что то, что кажется разуму ничем, есть непостижимый максимум.

 

ГЛАВА XVIII

Каким образом то же положение приводит нас к разумению причастности бытия

Наш ненасытно побуждаемый разум стремится с большим увлечением как можно яснее установ ить пр ич астность ед инств енно го максимума и, снова прибегая к помощи примера бесконечной прямизны линии, заявляет невозможно, чтобы кривизна, способная к восприятию большего и меньшего, была максимумом или минимумом кривизна не есть нечто кривое, ибо она — некое падение прямой. Бытие же, пребывающее в кривой, исходит от причастности к прямизне, ибо кривая в максимуме и в минимуме есть прямая.

Вот почему, чем кривая менее крива, как окружность большего круга, тем более она причастна прямизне не потому, что принимает в ней участие, так как бесконечная прямизна неделима по частям, а чем конечная прямая линия больше, тем больше представляете она причастной бесконечности максимально бесконечно линии. Конечная же прямая, поскольку она пряма той прямизны, в которой разрешается минимальна кривизна, причастна бесконечности в зависимости о более простой причастности. Кривая, напротив, становится кривой, согласно такой причастности, которая на столь проста и непосредственна, но скорее посредственна и отдалена относительно прямизны, к которой она причастна.

Некоторые существа более непосредственно причастны максимальной сущности в себе; это — простые конечные субстанции; другие, напротив, причастны сущности не через самих себя, но через субстанции; это — акциденции. Несмотря на разнообразие причастностей, прямизна, как говорит Аристотель, есть мера самой себя и косой линии, как бесконечная линия есть мера прямой и кривой, — таким образом, максимум есть мера всех существ причастных [ей], как бы ни были разнообразны их виды. В этом смысле и понимается следующее выражение: субстанция не имеет ни большего, ни меньшего. Вот каким образом верно это положение: прямая конечная линия, поскольку она прямая, не имеет ни больше того, ни меньше, но потому именно, что она конечна и причастна к разнообразию бесконечности, одна в отношении к другой — больше или меньше, но никогда нельзя встретить равных. Кривая в причастности к прямизне способна воспринимать большее и меньшее, и, следовательно, даже в зависимости от прямизны, к которой она причастна, она приобретает больше или меньше прямизны. Отсюда: чем больше акциденции причастны к благородной субстанции, тем более благородны они. И, таким образом, видно, что могут быть только существа, причастные то сами, то через других к сущности изначального, равно как существуют лишь прямые или кривые линии.

Ввиду этого Аристотель справедливо делит все, что есть в мире, на субстанции и акциденции. Но мера для субстанции и акциденции совершенно адэкватная: она — весьма простой максимум, и, хотя последний не является ни субстанцией, ни акциденцией, из наших первых исследовании очевидно, что по названию существ, которые причастны к нему непосредственно, для него более подходит название субстанции, чем акциденции.

Так, великий мыслитель Дионисий называет максимум большим, нежели субстанция, — то суперсубстанциальностью, то суперакциденциальностъю, потому что гораздо больше сказать, что вещь суперсубстанциальна, чем суперакциденциальна. Вот почему первое название дано ему с гораздо большим основанием.

Говорится — суперсубстанциально, потому что субстанция ниже, чем максимум, а он находится над субстанцией, Таким образом, отрицательное название подходит к максимуму более правильно, как мы выясним это ниже относительно имен, которые можно дать богу. На основании изложенного на предыдущих страницах можно сделать много наследование относительно разнообразия и благородства акциденций и субстанций, но у нас нет места для выяснения этого.

ГЛАВА XIX

Переключение безконечного треугольника в максимальную троичность

На основании того, что было сказано, каким образом максимальная линия является максимальным треугольником, почерпнем теперь знание из незнания.

Было отмечено, что максимальная линия есть треугольник, и, потому что линия бесконечно проста, она станет бесконечно простой троичностью. Всякий угол треугольника станет линией, так как весь треугольник целиком есть линия. Вот почему бесконечная линия тройственна. Невозможно, чтобы было больше одной бесконечности, — так и эта троичность есть единство. Кроме того, как противоположный большей стороне угол является большим, что доказывается в геометрии, и так как перед нами здесь треугольник, имеющий лишь бесконечные стороны, то углы будут максимальны и бесконечны. И как один из них не меньше других и два не являются больше третьего, потому что вне бесконечного количества не может быть и количества, так и вне одного единственного и бесконечного угла не может быть других углов. Вот почему они будут находиться один в другом и все три станут одним максимумом.

Кроме того, как линия максима скорее не линия, а треугольник, круг или сфера (но что она поистине есть все эти фигуры вне многосложности — это было показано), так, равным образом, простой максимум, как линейный максимум, мы можем назвать сущностью; максимум треугольный может быть назван троичностью, максимум круговой — единством, максимум сферический — сущим, существованием. Итак, максимум есть троичная сущность, единая в действительности, а сущность — не что иное, как единство; троичность — не что иное, как единство; сущее — не что иное, как единство, троичность и бытие, несмотря на то, что истинно, что максимум есть тожественность и высшая простота. Как верно, что есть максимум и что он — един, так же верно, что сам он троичен таким образом, что истина троичности не противоречит бесконечно простому единству, но сама по себе есть единство. Достигнуть этого невозможно иначе, как лишь благодаря уподоблению максимальному треугольнику.

Вот почему, представляя, согласно тому, что изложено, истинный треугольник и простейшую линию возможной только для восприятия человеком, мы познаем троичность в ученом незнании. На самом деле, мы видим, что не бывает один угол, затем другой иной угол и потом еще третий иной угол, как в конечных треугольниках, на деле же один, другой и затем третий угол не могут существовать в единстве треугольника без сложности, но только один, который есть троичность вне числовой многосложности.

Вот почему справедливо говорит ученый Августин: «Как только ты начинаешь со счета троичности, ты покидаешь истину». Действительно, в теологии необходимо, насколько возможно, разом охватить простым мышлением все противоречия, преодолевая их самих.

Знай, что в теологии не следует разделять раздельности и нераздельности, как только две противоречивые вещи, но нужно их представлять в их самой простой основе, преодолевая их там, где нет разницы между различением и неразличением; тогда становится более понятным, что троичность и единство — одно и то же.

На самом деле, там, где различение является неразличением, там троичность есть единство, и, обратно, где неразличение есть различение, единство есть троичность. Это касается также множественности лиц и единства бытия. Фактически там, где множественность есть единство, троичность — то же самое, что единство бытия. И, наоборот, где единство есть множественность, единство бытия есть троичность в лицах. В нашем примере также ясно видно, где простейшая линия есть треугольник и, обратно, где простой треугольник есть единство линии.

Здесь так же видно, каким образом углы треугольника не могут быть сосчитаны при помощи счета один, два, три так как любой имеется в любом, как говорит сын божий: «Аз есмь в отце моем, и отец во мне».

Еще раз истина треугольника требует трех углов. Так, здесь весьма вероятны три угла, и каждый есть максимум, и все они — один единственный максимум. Кроме того, истина треугольника требует, чтобы один из углов не был другим, и одновременно истина единства бытия бесконечно простого требует, чтобы эти три угла не были тремя различными углами, но одним, — и это еще раз верно.

Так соедини же, преодолевая, как я сказал, эти вещи, кажущиеся противоположными, и у тебя не будет одного и трех углов или обратно, но единотроичность или триединое. И вот в этом-то и есть абсолютная истина.

ГЛАВА XX

Еще вокруг троичности, и почему четверичность и еще боль шее невозможны в божественных вещах

Понятие о троичности, являющееся истиной, требует, чтобы триединое было одним потому, что говорится — триединое. Не входит это в наши размышления, если не является тем способом, по которому соотношение соединяет различимые вещи, а порядок их разделяет. Когда мы образуем один конечный треугольник, то вначале получается один угол, затем другой, наконец, третий после первых двух, и углы эти находятся в таком взаимном соотношении, что образуют лишь один треугольник, так является он бесконечно в бесконечном.

Однако надо понимать предшествование в вечности так, что последование не находится с ним в противоречии, — иначе не могло бы возникнуть ни предшествования, ни последования в бесконечном и в вечном. Отец не предшествует сыну (не первенствует над сыном), и сын не следует отцу, но отец предшествует сыну таким образом, что сын ему не последует. Отец есть первое лицо таким образом, что сын не есть второе лицо, но потому, что отец — первое лицо без первенства, сын есть второе лицо без по следования, и святой дух таким же образом — третье лицо. Но этого достаточно, ибо об этом было уже сказано выше.

Заметь же, однако, относительно навеки благословенной троичности, что сам максимум троичен, но не четверичен или пятеричен и множественен в еще большей степени. Это, без сомнения, достойно быть отмеченным. Оно на деле противоречит простоте и совершенству максимума; фактически всякая многоугольная фигура имеет в качестве бесконечно простого элемента треугольную фигуру, а эта последняя минимально многоугольна так, что меньшей быть не может.

Было доказано, что простой минимум совпадает с максимумом. Треугольник же в многоугольных фигурах представляет собой то же, что единство в числах. И как всякое число разрешается в единстве, так и многоугольные фигуры разрешаются в треугольнике. Максимальный треугольник, с которым совпадает минимум, охватывает все многоугольные фигуры.

На самом деле, треугольник максима образуется в отношении всякого многоугольника, как максимальное единство относительно всякого числа. Четырехугольная фигура — не самая малая, это очевидно, ибо треугольная фигура меньше, чем она. Четырехугольная же фигура, не имеющая возможности существовать без многосложности, так как она больше, чем минимум, не может никак подойти к бесконечно простому максимуму, могущему совпадать лишь с минимумом. Больше того, имеется противоречие между бытием максимума и бытием четырехугольника; так как мера треугольников в действительности не могла бы быть адэкватной, то всегда будет излишек. Каким же образом может быть максимум, который не является мерой всего? Больше того, как может быть максимум, который имеет нечто иное в своем построении и который, следовательно, конечен?

Теперь уже видно, почему сначала из возможности простой линии возникает простой треугольник, через который переходят к многоугольникам, после этого — простой круг, затем — простая сфера, и ни к каким другим фигурам не приходят, кроме как к этим элементарным, взаимно бесконечным фигурам, вне всякой соразмерности охватывающим в самих себе все фигуры. И как необходимо, если мы хотим придумать меры для всех измеримых количеств, сперва для длины иметь бесконечно максимальную линию, с которой совпадал бы минимум, таким же образом для прямолинейного пространства надо иметь максимальный треугольник, а для кругового пространства — максимальный круг и для глубины — бесконечную сферу.

Вследствие того что для других, кроме этих четырех фигур, исчерпать все измеримые вещи нельзя и все эти меры необходимо бесконечны и в степени максимума, с которым совпадает минимум, и так как не может быть больше одного максимума, то мы говорим, что сам максимум единственен.

Только максимум должен быть мерой всего, что способно воспринимать количества и является вещами, без которых не может быть максимальной меры, хотя, будучи рассматриваем в себе, невзирая на то, что он измеряется, максимум не является или не может быть поистине ни одной из этих вещей, но бесконечно и несравнимо выше всех их. Таким образом, простой максимум потому именно, что он есть мера всего, является сам тем, без чего не понять, что он сам может быть мерой всего. Вот почему, хотя максимум находится бесконечно выше всякой троичности, мы называем его троичным, ибо иначе мы не поняли бы, что он есть простая причина, измерение и мера вещей, единство бытия которой есть троичность, как в фигурах треугольника единство состоит в троичности углов. Если этого не принять во внимание, то ни название, ни наше понятие о троичности ничему не соответствовали бы в максимуме, но были бы бесконечно удалены от этой максимальной и непостижимой истины. Вот почему мы принимаем максимальный треугольник за совершенно простую меру всех вещей, существующих триединым образом, каковы суть действия, состоящие триедино в возможности, в предмете и в акте, а равным образом, и представления, разумения, желания, подобия, несходства, красоты, соразмерности, соотношения, естественный аппетит и все другие вещи, единство бытия которых заключается во множественности, каковы суть в основе своей бытие и деятельность природы, состоящие в сочетании действующего момента, претерпевающего с их общим результатом.

ГЛАВА XXI Переключение безконечного круга в единство

Мы уже кое-что сказали о максимальном треугольнике, прибавим к этому несколько слов о бесконечном круге. Круг есть совершенная фигура единства и простоты. Выше уже было отмечено, что треугольник есть круг, — так, троичность сама есть единство. Но это единство бесконечно, как бесконечный круг. Вот почему оно больше единого и более тожественно, чем всякое выразимое и постигаемое нами бесконечное единство.

На самом деле здесь имеется такое большое тожество, что оно выступает перед всем и даже перед относительными противоположностями, потому что другое и разнообразное не противоположны тожеству. Вот почему, как круг есть максимум бесконечного единства, так и все, что соответствует этому максимуму, является им самим без различия и несоответствия, потому что доброта его не отделима от его мудрости, но есть то же самое. На самом деле, всякая противоположность в нем есть тожественность. Как его возможность совершенным образом едина, так же совершенным образом она сильна и бесконечна. Его продолжение настолько едино в совершенстве, что прошлое в нем не что иное, как будущее, будущее же — как настоящее; они являются единым продолжением, т.е. вечностью без начала и конца.

И на самом деле, содержание начала столь велико, что конец в нем есть начало. Все это нам стало ясно из бесконечного круга, без конца и начала, нераздельно вечного, единого, нераздельного, все вмещающего в максимуме. И потому, что этот круг есть максимум, и диаметр его — максимум. Как не может быть нескольких максимумов, так и круг этот настолько совершенно один, что диаметр его есть окружность. Однако бесконечный диаметр имеет и бесконечную середину. Так, середина его есть его центр. Отсюда видно, что центр, диаметр и окружность — одно и то же. Отсюда наше незнание познает, что максимум непостижим, что минимум ему не противоположен и что центр в нем есть окружность.

Ты видишь, каким образом совершенный максимум целиком находится внутри всего, что просто и нераздельно, так как он — бесконечный центр и вместе с тем — вне всего.

Окружая все вещи, так как является бесконечной окружностью, и проникая все, так как является бесконечным диаметром, совершенный максимум представляет основу всех вещей, ибо является центром, концом всех вещей, окружностью, срединой всего, диаметром. Совершенный максимум также и причина, производящая действие, ибо он — центр, формальная причина, так как это — диаметр; финальная, конечная причина, так как это — окружность. Он осуществляет бытие, так как это — центр; руководство, так как это — диаметр; осуществляет сохранение, так как это окружность, и так далее для множества вещей.

Вот почему ты можешь охватить умом, каким образом максимум является не иным чем, как ничем, не отличным от ничего, и почему все в нем, от него и через него, почему он — окружность, диаметр и центр.

Совершенный максимум исследуется при помощи указанных φавнений не потому, что он является кругом или окружностью, диаметром или центром, но потому что он — в высшей степени простой максимум; убеждаются, что он окружает все, что есть, таким образом, что не быть в нем значит быть максимумом, подобно тому как минимум есть максимум. Максимум — мера всех движений, вращений, переходов от возможности в действительность и обратно от действительности в возможность, от построения, начиная с основ до индивидов, от индивидов в основы, от форм, от движений вокруг себя, возвращающихся к своему началу, и от всех подобных вещей, единство которых состоит в кругообразной непрерывности.

Здесь, из этой кругообразной фигуры можно было бы вывести множество заключений относительно совершенства единства, и, согласуясь с предпосылками, любой в состоянии их легко вывести, но чтобы быть кратким, я, не останавливаясь на этом рассуждении, предлагаю отметить, каким образом всякая теология кругообразна и опирается на круг до такой степени, что названия атрибутов не оправдывают одно другое: совершенная справедливость есть совершенная истина; совершенная истина есть совершенная справедливость, и так для всех вещей.

Если кто пожелает продолжить это исследование, то бесконечное число теологических вещей, еще остающихся далеко не выясненными, могло бы стать весьма очевидным.

ГЛАВА XXII

Каким образом божие провидение соединяет противоречия

Чтобы установить, каким образом мы постигли глубокие истины, отнесем наше исследование к провидению при посредстве того, что мы уже знаем. И, так как очевидно, согласно предшествующему изложению, что бог обнимает все, даже противоречия, ничто не может ускользнуть от его взора. Что бы мы ни совершили или ничего не сделали — все это в провидении. Ничто не может произойти без провидения.

Несомненно, бог мог бы предвидеть множество вещей, которых не предвидел и не предвидит; неоспоримо также, что он предвидел огромное количество вещей, которых мог бы не предвидеть, но ничто не может быть прибавлено к божественному провидению, ни быть от него отнято. Человеческая природа проста и едина: родится ли человек, появление на свет которого даже не ожидалось, ничто не прибавляется к человеческой природе и ничто от нее не отнимается, если человек не родится или рожденный умирает. Это потому, что человеческая природа включает в себе одинаково как тех, которые существуют, так и тех, которые не существуют и не будут, хотя могли бы быть.

Так, даже если случилось бы то, что случится некогда, ничего не прибавилось бы к божественному провидению, потому что оно само включает равным образом как то, что случается, так и то, что не случается, но может случиться.

Как в материи, имеется много возможностей, которые никогда не осуществятся, так, наоборот, есть много вещей, которые не появятся, когда могли бы появиться, если находились в провидении и пребывали там не в виде возможности, но в действии, из этого, однако, не следует, что эти вещи находятся в действительности.

Мы говорим, что человеческая природа заключает в себе и охватывает бесконечное число вещей, потому что это не только люди, которые были, которые есть и будут, но и те, которые могут быть, хотя не будут никогда. Таким образом, природа охватывает изменчивое неизменным образом.

Как бесконечное единство включает в себе всякое число, так провидение божие включает в себе вещи в бесчисленном множестве: и те, которые случатся, и те, которые не случатся, но могут случиться, причем их противоположность подобна тому, как род заключает в себе противоречивые различия, и то, что провидению божию ведомо, оно не знает о различии времен, потому что ему неведомо будущее, как будущее, ни прошлое, как прошлое, но ему ведомо извечно и неизменно все изменчивое.

Так как провидение неизбежно и неизменно и ничто не может его превзойти, — все, что касается самого провидения, явно имеет характер необходимости и это по всей истине, ибо все в боге есть бог, который является абсолютной нео бхо д имосп гью.

Таким образом, видно, что вещи, которые никогда не произойдут, существуют в божьем провидении в таком виде, о котором мы говорим, даже если эти вещи не были предвидены в своем появлении. Необходимо, чтобы бог предвидел то, что предвидит, ибо провидение необходимо, и это так даже тогда, когда бог мог бы предвидеть противоположное тому, что предвидел. Действительно, полагая, что объемпемо все, тем самым не представляют себе вещей, которые объемлемы, но если намерены подробнее объяснить это, то думают, что развить что-либо значит объять. Я смогу завтра читать или не читать, словом, как бы ни было то, что я сделал, я не ускользну от провидения, ибо оно объемпет противоположности, и все то, что я буду делать, произойдет по предвидению бога.

Итак, очевидно, каким образом, согласно нашим первым положениям, которые учат нас тому, что максимум, предшествуя всякой противоположности, объемпет, включает в себе все вещи всех видов, мы постигаем истину о божьем провидении и других подобных вещах.

ГЛАВА XXIII

Переключение безконечной сферы в действенное существование бога.

Следует еще поразмыслить о предмете бесконечной сферы. Мы находим, что в бесконечной сфере три максимальные линии сходятся в одном центре: линия длины, линия ширины и линия глубины. Но центр максимальной сферы равен диаметру и окружности. Этими тремя линиями бесконечная сфера уравнена с диаметром и окружностью, уравнена с центром; больше того, центр есть все вместе взятое: и длина, и ширина, и глубина. Тогда центр будет простой и бесконечный максимум; всякая длина, ширина и глубина, находящиеся в нем, есть единый, простейший и нераздельный максимум. Как центр предшествует всякой длине, ширине и глубине, являясь концом и серединой всего этого, служа центром в бесконечной сфере, так плотность и окружность являются одним и тем же, и, как бесконечная сфера целиком находится в действии и бесконечно проста, так максимум целиком находится в действии бесконечно простым образом. Как сфера есть действие линии, треугольника и круга, так максимум есть действие всех вещей. Вот почему всякое существование берет от максимума все, что есть действенного, актуального, и всякое существование бывает в действии столько, сколько оно находится само в действии в бесконечности; вследствие этого максимум есть форма форм, форма бытия или действительная максимальная сущность. Так и Парменид в одном весьма проницательном рассуждении говорил: «Бог есть всюду во всем и есть то все, что есть». Как сфера есть последнее конечное (высшее) совершенство фигур, больше которого не может быть, так и максимум есть совершенство, настолько совершенное из всех, что всякое несовершенство в нем бесконечно совершенно. Так, бесконечная линия есть сфера, и в ней кривизна есть прямизна, сложность — простота, различие — тожество, инакость — единство, и т. д. Да и как в максимуме могло быть какое-либо несовершенство там, где несовершенство есть бесконечное совершенство, возможность бесконечное действие, и т.д.?

Теперь мы ясно видим, что так как максимум есть максимальная сфера, то из всей вселенной и из всего, что существует во вселенной, он — единственная простейшая и адэкватная мера, ибо было бы ошибочным полагать, что всё больше части, что сфера больше бесконечной линии.

Бог — единственная простейшая основа целой вселенной, и, как сфера проистекает от бесконечных вращений, так бог, как максимальная сфера, есть наипростейшая мера из всех измерений. На деле всякое оживление, всякое движение, всякое разумение исходят от бога, находятся в нем, существуют через него. Наряду с ним вращение восьмой сферы не меньше, чем вращение бесконечной сферы, потому что бог — конец всех движений, потому что в нем всякое движение пребывает в покое, как в своем конце. Действительно, бог является максимальным покоем; в нем всякое движение есть покой. Так, максимальный покой есть мера всех движений, как максимальная прямизна — мера всех окружностей и максимальное присутствие или вечность — мера всех времен. В максимальном покое все естественные движения, как в своем конце, пребывают в покое, и всякая возможность совершенствуется в нем, как в бесконечном действии.

Итак, в нем самом все движения, природой произведенные, покоятся в конце движения; всякая возможность в нем приводит к конечному движению. Все существа стремятся к нему, но, так как они конечны и не могут быть равным образом причастны одно к другому, некоторые только оказываются причастными к этому концу при посредстве других, как линия приходит к сфере при посредстве треугольника и круга, а треугольник — при посредстве круга, круг же приходит к сфере через самого себя.

 

ГЛАВА XXIV Наименование бога и утвердительная теология.

После того как мы, по милости божьей, потрудились над математическими примерами вокруг первого максимума, чтобы стать более сведущими в нашем незнании, предпримем для большей полноты наших знаний исследование о наименовании максимума, и тогда это исследование, если мы надлежащим образом повторим мысленно, как делали это много раз, окажется для нас легкодостижимым обретением.

Очевидно, раз максимум есть сам простой максимум, которому ничто не противостоит, ни одно имя не может быть ему присвоено, ибо все имена произошли от особенного выбора нашим разумом, посредством которого различается одна вещь от другой, — но там, где все вещи суть единство, ни одно имя не может быть присуще богу.

Так и Гермес Трисмегист по праву говорит: «Потому что бог есть совокупность вещей, он не может иметь никакого присвоенного имени, потому-то необходимо называть бога именем всего или же все вещи его именем, так как сам он в своей простоте заключает всеобщность всех вещей».

Присущее богу имя должно пониматься, как «единый и все» или «все в едином», что лучше, ибо тогда максимальное единство будет стоять выше, так как оно то же самое, что «все в едином». Мы говорим, что это имя невыразимо, что оно четырехзначно, т.е. состоит из четырех букв; оно присвоено богу потому, что подходит ему не в каком-либо отношении к его созданиям, но по его собственному бытию. Больше того, одно имя представляется еще более близким и более подходящим, чем «все в едином», это — «единство». Вот почему пророк говорит: «Как пребудет бог один в этот день, и имя его будет едино». И в другом месте: «Слушай, Израиль (это значит: узри бога разумением своим), ибо бог твой — един».

Единство не есть прозвище бога того же рода, каким мы называем и под каким понимаем «единство», потому что бог превосходит всякий разум, тем более превосходит всякое наименование. Имена — результат движения рассудка, который гораздо ниже разума в деле различения вещей; и потому, что рассудок не может преодолеть противоречий, нет и имени, которому не было бы противопоставлено другое, согласно движению нашего рассудка. Вот почему «множественность»    или      «множество»

противоположны «единству», согласно движению нашего рассудка. Единство этого рода не подходит богу, но лишь такое «единство», которому не противоположны ни инакость, ни множественность, ни множество. Имя это — максимум, потому что заключает все в простоте своего единства и является тем невыразимым именем, что высится над всяким разумом.

В самом деле, кто может понять бесконечное единство, бесконечное, превосходящее всякую противоположность, в которой все вещи — в простоте, вне всякой многосложности, где тот или иной не существуют, где человек не отличается от льва, небо от земли и где в высшей степени правдивое существует не по своему ближайшему, конечному назначению, но находясь в том, кто сам собой поймет самое максимальное единство. Вот почему, если бы кто-либо мог понять или назвать такое единство, которое является всем, когда оно есть единство и максимум, когда оно — минимум, тот достиг бы наименования бога. Но так как название бога — «бог», то имя его неизвестно, разве только тому разуму, который есть сам максимум и носит название максимума. Вот почему в ученом незнании мы коснемся максимума, и хотя «единство» кажется очень близким понятием к максимуму, оно, однако, бесконечно далеко от настоящего имени максимум, являющегося самим максимумом. Теперь ясно, что утвердительные имена, которыми мы наделяем бога, присоединяются к нему, умаляя его бесконечно. Имена же, присваиваемые ему, имеют нечто от его творений.

Как никакое отдельной название, вследствие того, что оно имеет непременно нечто отличное от себя, нечто противоположное, не может подойти богу, разве только в бесконечном приближении, то следует, что одни утверждения недостаточно вески и понятны, как указывает Дионисий. На самом деле, если говорят, что бог — истина, то навстречу выступает ложь, если говорят — добродетель, то приходит порок, субстанции противостоит акциденция, и т. д. Но, как сам бог не является субстанцией, которая, однако, не все и не такая, что ничто ей не противоположно и что, далее, бог не есть истина, которая не была бы всем, вне всякой противоположности, — эти отдельные слова могут подойти богу, лишь бесконечно умаляя его. Действительно, всякое имя оставляет нечто от его значения, однако ни одно из имен не может подойти богу, который является также не чем иным, как всем. Вот почему положительные имена, если и подходили бы богу, то лишь в отношении его творений. Не то, чтобы творения были причиной, по которой они подходят богу, так как максимум ничего не может позаимствовать от творений, но подходят ему через бесконечное могущество в отношении творений. Бог извечно мог творить, потому что, если бы он не мог этого делать, он не обладал бы всемогуществом. Имя «творец» хотя и подходит богу, в отношении им созданного, но подобало ему лишь до того, как возникло какое-либо творение, потому что он мог творить извечно. Так же это относится к «справедливости» и ко всем положительным именам, приписываемым нами богу и заимствованным от живых существ, потому что эти названия обозначают некоторое совершенство. И это так, несмотря на то, что все эти имена были, -до того, как мы наделили ими бога, — извечно заключены в его высочайшее, совершенстве и в его бесконечном имени, как все вещи, обозначенные такими названиями, которые мы переносим на бога.

То, что мы говорим об утвердительных именах, до такой степени верно, что даже наименование триединства и его трех лиц — отца, сына и святого духа — дано по свойству созданий и потому из того, что бог — единство, что он — отец, порождающий из факта своего единства сына, порожденного из факта равенства единства, святой дух — из того факта, что он является связью обоих первых, ясно, что сын назван сыном, потому что он есть равенство единства, сущности или бытия. Очевидно, из факта, что бог мог бы извечно творить вещи, даже если бы он их и не сотворил, он называется сыном в отношении самих вещей. На самом деле, он — бог-сын, потому что является равенством бытия, выше которого и ниже которого вещи не могли бы быть. Таким образом, он является сыном потому, что он — равенство сущности вещей, которые бог мог создать, если бы не должен был их создавать; но если бы он их не мог создать, то бог не был бы ни отцом, ни сыном, ни духом святым; больше того, он не был бы даже богом. Вот почему, если ты глубже порассудишь о том, что отец порождает сына, все содержится в слове «творить». Согласно этому, Августин утверждает, что само слово есть выдумка и идея, созданные в применении к творениям. Бог есть отец — явствует из того факта, что он породил равенство из единства, а святой дух — из факта, что он есть их взаимная любовь, и все это в применении к творениям.

Действительно, творение начинает свое бытие из того, что бог есть отец, из того факта, что он есть сын, оно завершает себя; из того факта, что он есть дух святой, творение согласовывается со всеобщим, универсальным порядком вещей: таковы в каждой вещи следы троичности. Вот еще мысли на этот предмет Аврелия Августина, высказанные им при передаче следующих слов из книги «Бытия»: «Вначале бог сотворил небо и землю»; эти слова Августин толкует так: «бог создал основы вещей тем фактом, что он — отец».

Вот почему некоторое утверждение, высказываемое о боге в теологии, основано на применении к творениям, живым существам, даже божественных наименований, в которых скрыты самые глубокие таинства познавания бога. Имена эти приняты у евреев и халдеев, из этих имен ни одно не выражает бога, если не относится к отдельному свойству, исключая имени в четыре буквы, которые суть гют-хе-вау-хе; это неизреченное имя, которое мы разъяснили выше. Иеронимус и ученый Соломон много упоминают о нем в книге «Ducis neutrorum» («О водителе бесплотных сил»), к которой можно обратиться.

 

ГЛАВА XXV

Народы различно именовали бога во внимание к творениям

Язычники называли бога в зависимости от различных представлений о творениях: Юпитером — за его удивительную доброту (Юлий Фирмикус говорит, что Юпитер — столь благоприятное небесное светило, что, если бы Юпитер царил один в небе, люди были бы бессмертны); Сатурном — по глубине мыслей и изобретению необходимых в жизни вещей, называли бога Марсом — на основании побед в войнах; Меркурием — вследствие осторожности в советах; Венерой — как носительницей любви, сохраняющей природу, Солнцем — по причине жизненной силы для всего, рожденного природой; Луной — по причине сохранения соков, от которых зависит жизнь; Купидоном — вследствие дружбы обоих полов, и называли его даже Природой, потому что он сохраняет виды вещей посредством двойственности полов.

Гермес говорит, что все животные и неживотные имеют два пола, вот почему причина всех вещей — бог — заключает пол мужской и пол женский, — факт, объяснение которому Гермес видел в Купидоне и Венере. Даже римлянин Валерий, утверждая то же самое, воспевал всемогущего Юпитера, бога-отца и мать, находя, что Купило, поскольку одна вещь стремится к другой, есть дочь Венеры, т.е. сама естественная красота. Говорили, что Венера была дочерью всемогущего Юпитера, от которого происходит природа, так же как и все, что к ней относится. Даже храм мира, вечности и согласия, Пантеон, в котором находился алтарь бесконечного Терминуса, не имеющего границы, стоявший посредине храма под открытым небом, и другие подобные факты, показывают нам, что язычники называли бога различным образом в применении к пониманию живых существ. Все эти имена раскрывают то, что заключает в себе единственное невыразимое имя. И как присвоенное имя-бесконечно, оно вмещает в себе в бесконечном числе все имена отдельных видов совершенства.

Вот почему, как бы многочисленны и разнообразны в своем выражении ни были эти наименования бога, никогда они не будут велики и достаточны, чтобы их не могло быть еще больше, потому что любое из них относится к приевояющему, к невыразимому, как конечное к бесконечному.

Древние язычники смеялись над евреями, поклонявшимися единственному и бесконечному богу, которого они не знали, но которого чтили в его проявлениях и преклонялись перед ним там, где видели его божественные деяния. Между народами мира существует та разница, что если бы все люди верили в единого и максимального бога, такого, больше которого не могло бы быть в мире, то одни, как евреи и сиссениты, поклонялись бы ему в его бесконечно простом единстве, заключающем в себе все вещи, а другие поклонялись бы ему в вещах, в которых находили объяснение его проявлениям, опираясь на чувственные знания, как на путь к причине и основе.

Этим путем были привлечены простые люди, народ, но они отнеслись к этому не как к изображению идола, а как к истине. Идолопоклонство было введено в массу в то время, когда мудрецы обладали весьма определенной верой в единство бога: весь мир может дать в этом себе отчет, достаточно лишь внимательно прочитать труды древних философов, как, например, Туллия «О природе богов» и Цицерона.

Однако мы хорошо знаем, что некоторые язычники не поняли, что бог как сущность вещей пребывает вне вещей, иначе, чем абстрактно, подобно тому как первоначальная материя существует вне вещей только как абстракция нашего разума. Эти язычники поклонялись богу в творениях, даже когда основывали свое идолопоклонство на разумных основаниях. Многие даже думали, что его можно называть богом по перевоплощениям. Они прозвали его именем ангелов, как сиссениты. Язычники признавали его в деревьях, именуемых древами солнца и луны, а другие — в воздухе, в воде или в храмах, слагая в честь его песнопения. Все эти названия являлись игрой иллюзий и были весьма далеки от истины, что и подтверждается нашими перв оначал ьными д оказател ьств ами.

ГЛАВА XXVI Отрицательная теология

Так как почитание бога, которому должно поклоняться в духе и истине, неизбежно основывается на положительных утверждениях о боге, всякая религия по необходимости поднимается в своем культе средствами утвердительной теологии, поклоняющейся богу как единому и троичному, как мудрейшему, справедливейшему, недосягаемому свету, жизни, истине. Руководясь всегда в своем культе верой, которой религия достигает более действительно посредством ученого незнания, веруя, что тот, которому воздается поклонение, будучи единым, представляет все вещи и что тот, кому воздается поклонение, будучи недосягаемым светом, не является подобным материальному свету, которому противоположна тьма, но наиболее простым и бесконечным, в котором тьма оказывается бесконечным светом, — религия эта верит, что сам бесконечный свет всегда будет сиять во тьме незнания, но тьма охватить его не сможет. Таким образом, отрицательная теология так необходима для теологии утвердительной, что без нее бог не является предметом поклонения как бесконечный бог, но скорее как творены, Этот культ — идолопоклонство, приписывающее изображению то, что подходит только истине.

Будет небесполезным прибавить несколько слов об отрицательной теологии. Священное незнание учило о невыразимом боге тому, что он бесконечен, что он больше всего того, что может быть вычислено, и тому, что бог пребывает на высшей ступени истины. О нем говорят с наибольшей правдивостью. Великий Дионисий хотел, чтобы бог не был ни истиной, ни разумом, ни светом, ничем из того, что может быть высказано. Мысль Дионисия разделяют ученый Соломон и все мудрецы. Согласно этой отрицательной теологии, нет ни отца, ни сына, ни духа святого, но есть только бесконечное. Бесконечность как бесконечность не порождает, не порождена, ни отчего не происходит.

Вот почему Илларион из Пуатье, проводя разделение между понятиями о лицах, очень остроумно выразился: «Бесконечность — в вечности; вид, форма — в образе; осуществление — в дарении». Этим он хотел сказать, что, без сомнения, мы можем видеть в вечности лишь бесконечность. Однако сама бесконечность, которая есть вечность и которая не может быть понята как нечто порождающее, но именно как вечность потому, что вечность есть утверждение единства или максимального присутствия, — вот почему она есть начало без начала. «Вид, форма — в образе» выражает начало относительно начала; «осуществление — в дарении» означает исхождение от двух начал.

Это нам хорошо теперь известно. На самом деле, хотя вечность есть бесконечность таким образом, что вечность не является причиной отца в большей мере, чем бесконечность, однако, согласно способу исследования, вечность приписана отцу, а не сыну или духу святому. Но бесконечность не принадлежит одному лицу больше, чем другому, потому что сама бесконечность есть отец со стороны единства, сын со стороны равенства единства, дух святой со стороны связи; но, согласно простому рассмотрению, бесконечность есть ни отец, ни сын, ни дух святой, хотя она сама и могла бы быть бесконечностью и вечностью любого из трех лиц, и обратно, не может быть, чтобы любое из трех лиц могло быть бесконечностью и вечностью, потому что, согласно рассмотрению бесконечности, бог ни один, ни многие, и в нем, как учит отрицательная теология, нет ничего другого, кроме бесконечности. Потому-то бог не познаваем ни в веках, ни в будущем, что всякое творение есть относительно него — мрак, ибо оно не может понять бесконечный свет, но познает само самого себя.

Теперь становится ясно, почему в теологии верны отрицания и недостаточны утверждения. Отрицания, отстраняющие от совершенного то, что более несовершенно, настолько же верны, насколько верны и утверждения. Правильнее говорить, что бог не есть камень, чем сказать, что он не есть жизнь или разум; говорят, что он — опьянение, что он — не добродетель. Это — противоположность в утверждениях, ибо гораздо более верно утверждать, что бог — разум и жизнь, чем говорить, что он — земля, камень или тело

После того, что нами было сказано выше, все становится очень ясным. Отсюда мы заключаем, что уяснение истины озаряет непостижимым образом темноту нашего незнания Вот оно, это ученое незнание, которое мы старались найти, при помощи которого можем постичь бога по бесконечной его доброте, максимум, триединство, следуя по ступеням учения о незнании, чтобы мы могли обладать достаточной силой постоянно прославлять бога всеми нашими силами, его, благословенного, над всеми вещами, пребывающего вовеки веков…

 

КНИГА ВТОРАЯ

Теперь, когда представление о незнании вопроса о природе, абсолютного максимума изложено при помощи некоторых символистических обозначений, исследуем и о милости самой этой, мерцающей нам во мраке природы более полно вещи, являющиеся всем тем, что составляет суть самого абсолютного максимума Как следствие вытекает целиком из причины и ничего не берет от себя, ибо оно наиболее близко и, насколько ему доступно, с наибольшим сходством сопутствует причине, своему началу и основанию, по которому следствие есть то, что есть, — то все это свидетельствует, насколько трудно добраться до природы противоречия, ибо абсолютное, его образец неведомо Нам надлежит быть учеными в некотором незнании, стоящем над нашим пониманием, чтобы, не рассчитывая уловить точно истину, как она есть, получить возможность видеть, что существует эта истина, постигнуть которую мы не в состоянии. Это и будет концом моей работы в этой второй части книги, и да примет и судит ее твое милосердие.

ГЛАВАI

Предварительные королларии к построению бесконечного универсального единства

Предварительные королларии весьма существенно помогут учению о незнании, которое мы извлечем с самого начала из нашей основы, нашего принципа. Они облегчат бесконечное число других, подобных короллариев, которые могут быть выведены таким же способом и внесут больше ясности в то, о чем будем говорить.

В начале нашей работы мы рассмотрели, что через избытки нельзя было притти к максимуму в бытии и в возможности. Вслед за тем мы показали в предыдущих главах, что безусловное равенство присуще лишь одному богу, откуда следует, что все, что не он сам, несет в себе противоречия. Одно движение не может быть ни равным другому, ни мерой другого, потому-то по необходимости мера отличается от измеряемого.

Хотя эти рассуждения будут полезны тебе для бесконечного числа случаев, но если ты обратишься к астрономии, то увидишь, что счисление страдает неточностью потому, что предполагает, будто можно по движению солнца измерить движение всех других планет. Даже положение неба относительно какого-нибудь места или восход и заход звезд, или поднятие небесного свода, или все то, что имеет отношение к этим вопросам, с точностью непознаваемо. И так как нет двух мест, которые были бы согласованы с точностью во времени и в пространстве, то ясно, что астрономические суждения в их своеобразной особенности далеки от точности.

Если затем применить математическое правило к геометрическим фигурам, то видно, что в действительности равенство невозможно и что в фигуре, как величине, никакая вещь не может с точностью совпасть с другой вещью. И хотя мерило было бы верно в своем расчете, чтобы описать фигуру, равную какой-либо данной фигуре, равенство в действительности не было бы возможно во множестве других, совершенно различных фигур. Отсюда становится понятным, каким образом истина, раз освобожденная от материальных вещей, какой является она в разуме, обнаруживает равенство, которое ей абсолютно недостижимо в вещах, ибо она не встречается в них безошибочно. В музыке правило не гарантирует точности. Ни одна вещь не согласуется с другой в весе, длине или плотности: нельзя найти гармоническую соразмерность между различными звуками флейты, колоколов, людских голосов и различных музыкальных инструментов с такой точностью, чтобы не могло быть еще более полной. На самом деле не существует пропорционального соотношения для разных инструментов, как его нет и в различных людских голосах, но во всех них необходимо многообразие, связанное с пространством, временем, выражением и т. п. Вот почему точное соотношение обнаруживается лишь в своей основе, и мы не можем в вещах чувственных найти гармонию, сладостную до совершенства и без недостатков, ибо такой гармонии в них нет.

Отметим здесь, что максимальная и наиточнейшая гармония есть соотношение в равенстве; живой человек не может ощущать ее в своем теле, ибо она привлекла бы тогда к себе основу нашей души, являющейся вечной основой. Как бесконечный свет притягивает всякий свет, так душа наша, освобожденная от чувственных вещей, не могла бы без истинного восхищения ушами разума внимать гармонии высших аккордов. Можно созерцать здесь вещи великой сладости прежде всего на предмет бессмертия нашего умственного и рационального духа, несущего в себе нетленную в своей природе основу, благодаря которой он порождает из себя в музыке образ, дающий стройные аккорды и не стройные дисгармонии. Это касается также и вечной радости, в которой пребывают блаженные люди, будучи очищены от вещей мира сего. Но это — другая тема.

Кроме того, если мы приложим наше правило к арифметике, то увидим, что никогда две вещи не могут совпасть одна с другой в числе, потому что в отношении истины числа, построение, совокупность, соотношение, гармония, движения и т. п. видоизменяются до бесконечности.

Так понимаем мы наше незнание и в том, что ни один человек не таков, как другой, в чем бы это ни выражалось: в чувстве, воображении, разуме, в порядке какой-либо деятельности, в литературном таланте, в живописи, искусстве, в которых на протяжении тысячелетий человек пытается подражать один другому и никогда не достигает точности, даже если бы не была ощутима чувствительная разница.

Даже искусство подражает природе, поскольку может, но никогда не сможет достигнуть полной точности. И медицина, и алхимия, и магия, и все способы превращения одного вещества в другое лишены истинной точности, хотя бы одно из них было более точно в сравнении с другим, как например, медицина, которая более точна, чем опыты превращении веществ; это разумеется само собой.

Остановимся еще раз на том же принципе, что в противоположных вещах мы находим излишек и избыток, как в простом и сложном, в абстрактном и конкретном, формальном и материальном, подверженном порче и нетленном и т. п. Из этого следует, что никогда нельзя добиться получения одной из двух противоположностей в чистом виде или предмета, в котором происходит соревнование их в точном равенстве. Все вещи состоят из противоположностей в различных степенях, имеют то больше от этого, то меньше от другого, выявляя свою природу из двух контрастов путем преобладания одного над другим. Так и познание вещей состоит в изысканиях посредством разума, знания, каким образом сложность в одном объекте присоединяется к относительной простоте в другом, простота — к многообразию в этом, подверженное порче — к нетленному и обратно в другом, и т. д., как мы показываем в наших «Предположениях», где эта тема будет рассмотрена более подробно. Но пусть и нескольких слов окажется достаточно, чтобы показать удивительную силу ученого незнания.

Проникая более глубоко в мое намерение, я говорю, что подъем к максимуму и спуск к простому минимуму невозможны, если только нет перехода в бесконечность, как это видно в числе, согласно делению непрерывности. Тогда становится очевидным, что если дается какое-нибудь конечное число, то всегда можно по необходимости допустить еще большее или меньшее по количеству, достоинству или совершенству и т. д., потому что нельзя допускать в вещах простые максимум и минимум и что не имеется иного процесса движения в бесконечность, как только что было показано. На самом деле, всякая часть бесконечности есть бесконечность. Было бы противоречием, если бы обнаруживали большее или меньшее там, где можно достигнуть бесконечности; большее и меньшее не могут соответствовать бесконечности и не имеют никакого соотношения с бесконечностью, ибо было бы необходимым, чтобы даже и они являлись бесконечностью. В бесконечном количестве не было бы правильным, чтобы «два» было меньше «ста», ибо, поднимаясь, можно в действии достигнуть и этой цифры, как не было бы правильным, что бесконечная линия, составленная из бесконечного числа линий по два фута, была бы меньше, чем бесконечная линия, состоящая из бесчисленных линий по четыре фута. Вот почему нельзя допустить ничего, что положило б предел могуществу бога; вот почему, если допускается все, то божье всемогущество может дать еще одно большее и одно меньшее, если не дан абсолютный максимум. В нашей третьей книге это положение будет показано. Один только абсолютный максимум есть отрицательная бесконечность, — вот почему один он есть то, чем он может быть вкупе со всемогуществом. Но так как вселенная объемпет все, что не есть бог, то она и не может быть отрицательной бесконечностью, хотя не имеет предела и благодаря этому остается отрицательной. С такой точки зрения она ни конечна, ни бесконечна. Она не может быть большей, чем она есть, и это проистекает от недостатка могущества; возможность в действительности, или материя, не простирается дальше самой себя. Собственно, нет разницы между тем, если сказать, что вселенная может в действии всегда стать большей, и если сказать, что «быть в возможности» превосходит «быть бесконечным в действии», что невозможно, потому что бесконечная актуальность, являющаяся абсолютной вечностью, не может выйти из возможности, так как она в действительности есть вся возможность бытия. Вот почему, хотя в отношении бесконечного могущества бога, не имеющего предела, вселенная и могла бы быть большей, однако, потому что возможность быть, или материя, нерастяжима в действии до бесконечности, вселенная не может быть большей; вот в каком смысле она не имеет предела, ибо ей нельзя придать в действии нечто большее, что ограничило бы ее, и поэтому она является бесконечностью отрицательной. Будучи в действии, она находится в ограниченном состоянии, суженном, сокращенном, в том виде, который позволяют ей условия. В действительности она — творение и по необходимости ведет свое бытие от божественного простого абсолюта. Мы покажем это кратко впоследствии настолько ясно и просто, насколько будет можно.

 

ГЛАВА II

Каким образом из первоначального бытия разумом непостижимо познается бытие творения

На предыдущих страницах ученое незнание учит нас, что ничего нет из самого себя, если это не простой максимум, где все вещи суть из себя, в себе и через себя, то есть самое абсолютное бытие. Было показано, что необходимо, чтобы все то, что есть само в себе, было постольку, поскольку оно исходит через самого себя. На самом деле, каким образом то, что не вытекает из самого себя, могло быть иначе, чем через вечность? Так как максимум далек от всякого стремления, он не может приобщить себе низшее бытие, как таковое.

Творение, которое по существу своему подвержено порче, раздельности, несовершенству, разнообразию, множественности и т. д., не воспринимает того, что оно — от вечного, нераздельного, совершенного, неразличимого, единого максимума, ни от какой-либо положительной причины. И как бесконечная линия есть бесконечная прямизна, будучи причиной всякого линейного бытия, так, с другой стороны, кривая линия воспринимает от бесконечной линии свое качество линии, но не свое качество кривизны, причем кривизна следует конечности потому, что она кривая оттого, что не максимальна; если же она была бы максимальной, она не была бы крива, как показано это выше. Так происходит с вещами, относительно случайными, потому что они не могут быть максимумом, потому что они ниже, иные, различимые и т. д., все, не имеющие поистине причины.

Творение получает от бога свое единство, свою ограниченность и свою связанность со вселенной и тем более едино, чем более подобно богу. Но из того, что его единство заключается во множестве, его ограниченность в беспорядочности и его связанность в несогласованности, оно воспринимает все это не от бога, не от какой-либо положительной причины, но от случайности. Кто может постигнуть бытие, соединяя одновременно в творении абсолютную необходимость, через которую оно существует, и случайность, без которой оно не существует? На самом деле ясно, что само творение, не являющееся ни богом, ни небытием, ничем, но как бы последующим богу и предшествующим ничему, небытию, находится между богом и небытием, ничем, как говорит один мудрец: «Бог есть противоположность небытия, ничего при посредничестве бытия», и, однако, оно не может быть составлено из бытия и небытия. Ясно видно, что нельзя сказать, что бытие есть, ибо оно исходит из бытия, ни не есть, ибо предшествует небытию, ни что состоит из них обоих.

Наш разум, не будучи в состоянии преодолеть противоречия, разделяет ли он или соединяет оба эти начала, не достигает бытия творения, хотя он знает, что бытия у него нет, если не от бытия максимума. Его бытие не постигаемо умом, так как бытие, через которое он существует, не достижимо для ума, как наличие акциденции неумопостигаемо, если субстанция, при которой акциденция наличествует, не постигнута. И, как творение не может, как творение, быть названо единым, потому что исходит от единства, ни множеством, потому что бытие его исходит от единства, ни обоими этими началами одновременно, — единство его обретается через случайность в некоторой множественности; таким же образом, казалось бы, следует говорить о простоте, сложности и других противоположностях.

Раз творение создано бытием максимума, а в максимуме одно и то же, что быть, делать и творить, — факт творчества не представляется отличным оттого, бог — всё вместе взятое, всё, все вещи. Если же бог есть все вместе взятые вещи и в этом и состоит творчество, как же можно было понять, что творение не вечно, раз бытие бога вечно, — что говорю я, — сама вечность? Поскольку само творение есть бытие бога, никто не подвергает сомнению, что оно — вечность, но поскольку оно преходяще, оно не от бога, ибо он вечен. Кто поймет, что какое-нибудь творение исходит от вечности, но само в то же время существует временно?

Творение не могло в самом бытии не находиться в вечности и не могло быть до времени, потому что не существовало ранее времени; оно было с тех пор, как могло только появиться. Наконец, кто в состоянии понять, что бог есть форма бытия, не будучи причастен к творению? На деле, из бесконечной линии и из конечной кривой не может возникнуть только одного единственного сочетания; это не может произойти без соотношений; никто не подвергает сомнению, что не может существовать соотношений, пропорций между бесконечным и конечным. Как же разум в состоянии понять, что бытие кривой линии идет от прямой, которая, однако, не создает эту кривую как творческую форму, но как причину и основание? Поистине, прямая не может быть причастна к этой основе, принимая от нее часть, потому что она бесконечна и нераздельна, подобно тому как материя причастна к форме, Сократ и Платон — к человечеству, или подобно тому как части причастны целому, вселенной, как многие зеркала причастны различными изображениями одному и тому же лицу, потому что бытие творения не существует до того, как становится наличным, тогда оно само подобно зеркалу — ведь зеркало существует до того, как начинает отражать что-либо. Кто может понять, каким образом к одной единственной бесконечной форме по-разному причастны различные творения? Ведь бытие творения не может быть иным чем, как самим его сиянием, полученным не положительным образом от чего-либо другого, но разно, по случайности? Как если бы произведение искусства, завися от идеи художника, не имело иного бытия, кроме бытия, зависимого от человека, от которого оно получает бытие и под влиянием которого оно сохраняется, или как если бы изображение, отраженное в зеркале, не могло никоим образом существовать до и после этого отражения, через самого себя и в себе самом.

Нельзя понять также, каким способом бог может стать для нас явным при посредстве видимых существ; он ведь не подобен нашему разуму, который известен лишь богу и нам. Когда наш разум начинает мыслить, он получает от многих изображений в памяти и форму цвета, и звука и т. п., тогда как до того он не имел формы и затем, принимая другую форму обозначений, голоса и букв, он проникает в иные мысли. Хотя бог, чтобы дать узреть свою доброту, как говорят благочестивые авторы, или потому что он — сама абсолютная, максимальная необходимость, создал мир, который ему повинуется, чтобы люди испытывали на себе его принуждение, боялись его, были бы судимы и т. п., очевидно, однако, он не принимает никакой другой формы, ибо он — форма всех форм, не проявляет себя в положительных знамениях, потому что сами эти знамения по их природе требовали бы в свою очередь других знамений, в которых могли бы проявляться, и так до бесконечности. Кто мог бы понять, каким образом все вещи суть изображения этой единственной бесконечной формы, получающие разнообразные формы по случайности, как если бы творение было богом, как определил его случай; акциденция — субстанцией, как определил ее случай; женщина — мужчиной, как определил ее случай? На деле, сама бесконечная форма получилась лишь из конечного таким способом, что всякое творение есть как бы конечная бесконечность или созданное богом так, что существует в данном состоянии, чтобы не могло быть в лучшем, как если бы творец сказал: «Бысть!» И потому что бог не мог быть создан, будучи самой вечностью, то творение было создано наиболее возможно похожим на бога. Отсюда делается вывод, что всякое творение совершенно, как таковое, даже если оно относительно другого показалось бы менее совершенным. В действительности, бог от всей своей доброты сообщает бытие всем вещам способом, через который он может быть воспринят. Бог сообщает бытие без различия и произвольно, и, так как оно воспринимается способом и в степени, допускаемыми случайностью, то всякое созданное существо покоится в его совершенстве, коим божественное бытие щедро его наделило; оно не хочет быть никакой иной созданной вещью, как более совершенной, но любит прежде всего то, что связано с максимумом как божественным даром, и хочет, чтобы это было завершено и закреплено в нетленности.

ГЛАВА III

Каким образом максимум содержит в себе и выявляет все вещи непостижимым разум)? путем Ничто не может быть сказано или помыслено об истине, способной к исследованию (мы говорили об этом в первой части), что не заключалось бы в первоначальной истине. Все, что согласуется с тем, что сказано здесь о первоначальной истине, по необходимости верно, и все, что находится в разладе с этим, ложно. Здесь было показано, что из всех максимумов может существовать лишь один. Максимум есть то, чему ничто не может быть противоположно, то, в чем минимум есть максимум. Бесконечное единство есть то, что заключает в себе все вещи. Однако это есть такое единство, которое соединяет все вещи, а единство — не максимум только на подобие единства числа, которое заключает в себе числа, а потому, что оно заключает в себе все, — все. В числе, являющемся развертыванием, выявлением единства, находят лишь единство, так и во всех существующих вещах обнаруживается только максимум. Само единство называется точкой относительно количества, которое раскрывает само единство, тогда как в количестве имеется только точка. Как точка находится повсюду на линии, всюду, где делится линия, так она находится и на поверхности и в объеме. Имеется только одна точка, и она не что иное, как само бесконечное единство, ибо оно само есть точка. Она — предел, совершенство и совокупность линии и количества; она заключает их в себе. Ее первоначальное развитие есть линия, в которой только — точка. Так, покой есть единство, он заключает в себе движение, которое является лишь рядом моментов покоя, в чем ты убедишься, если будешь наблюдать с большей проникновенностью. Так, движение есть развертывание покоя. Таким образом, «теперь», или «ныне», настоящее время заключает в себе время: прошедшее было настоящим, будущее будет настоящим — во времени мы находим лишь упорядоченное настоящее. Так, прошлое и будущее являются развитием настоящего; последнее заключает в себе все настоящие времена, а они являются лишь развитием ряда настоящих времен; в них находится только настоящее. Имеется лишь одно настоящее, заключающее в себе все времена, и поистине настоящее-то и есть само единство. Тожество, заключенное в нем, имеет в себе многосложность, равенство, неравенство, простоту, разделения или различения. Противоречие едино; нет противоречия одного для субстанции, другого — для качества, третьего — для количества и т. д., потому что имеется один только максимум, с которым совпадает минимум и в котором противоречивое многообразие не противоположно тожественности, вызывающей противоречия. Как единство предшествует инакости, так точка, являющаяся совершенством, предваряет величину, ибо совершенство предшествует всякому несовершенству, как покой, движение, тожество, многообразие, равенство, неравенство и т. д. — всем другим вещам, которые перемещаются местами с единством, являющимся самой вечностью; на самом деле, не может быть больше одной вечности. Бог заключает в себе все в том смысле, что все — в нем; он является развитием всего в том, что сам он — во всем. Чтобы пояснить нашу мысль на примере числа, мы можем сказать, что число есть выявление единства; число усваивается разумом, а последний исходит от нашей души; вот почему животные, не имеющие души, не могут считать. И, как число рождается из нашей души, из того факта, что мы сосредоточиваем многие вещи вокруг одной, общей им всем, в едином акте нашего разума, — так рождается множественность вещей из души бога, в которой многое не имеет множественности, потому что рождается оно из единства, заключающего в себе все.

Так как вещи не могут быть причастны в равной степени самому равенству бытия, бог в своей вечности создал одну вещь одним способом, другую — другим, по-иному; отсюда возникла множественность, которая есть единство. Множественность, или число, не имеет другого бытия, кроме того, которое получает от самого единства. Без единства не было бы числа, а число есть единство во множественности; единство, заключающее в себе все, состоит в том, что оно представляет множество. Но модусы противоречия и выявления или развития превышают наш рассудок. Кто мог бы, спрашиваю я, понять, каким образом из души бога порождается множество вещей, когда разум бога есть его бытие, являющееся бесконечным единством? Если перейти к числу и рассмотреть аналогичным образом, каким способом число является простым умножением обычной единицы посредством нашего сознания, то кажется, что бог, являющийся единством, множественен в вещах, тогда как разум его есть бытие. Однако понятно, что невозможно, чтобы это единство, которое бесконечно и максимально, было бы множественно.

Как же понять какую-либо множественность, бытие которой возникает из единства без умножения? Или как понять увеличение единства без умножения? Однако это не то, что размножение единственного вида или единственного рода в многочисленные виды или во многие индивиды, вне которых род и вид являются лишь абстракцией разума.

Если бог, бытие которого вытекает из единства, не является абстракцией, извлеченной из вещей посредством разума, и, тем более, не связан с вещами и не погружен в них, как может он выявляться через множество вещей? Никто этого не понимает. Если рассматривать вещи без него, они — ничто, как число без единства. Если рассматривать бога без вещей, то он существует, а вещи не существуют. Если рассматривать самого, как он пребывает в вещах, то получается, что вещи существуют через себя и что бог — в них; тут делается ошибка, видно было из предшествующей главы, ибо бытие вещи — ничто, раз она является в своем многообразии, бытие же ее идет от бытия максимума.

Если рассматривать вещь такой, какова она в боге, тогда бог — то же единство, и тогда остается сказать лишь одно: множественность в мире возникает из того, что бог — в небытии. Отстраните бога от творения, и останется небытие, ничто; отнимите от сложного субстанцию, и никакой акциденции не будет существовать. Однако при таком сравнении нет никаких способов, чтобы разум наш мог постигнуть вещь. Пусть акциденция исчезнет; если же отнять от нее субстанцию, акциденция не станет от этого небытием, но она погибнет, потому что бытие акциденции заключается в том, чтобы быть. И потому субстанция количественна, благодаря количеству, что количество существует в бытии субстанции, сущей в наличии. Это, однако, неверно, ибо творение не так предстоит перед богом. На самом деле оно богу не присуще, как присуща акциденция субстанции; больше того, акциденция настолько присуща субстанции, что хотя и получает свое бытие от нее, однако субстанция не в состоянии существовать без какой-либо акциденции. Это не может происходить подобным же образом в боге.

Как же мы можем понять творение, как творение, раз оно от бога и, следовательно, не может ничего приписать ему, являющемуся максимумом? И если как творение оно не обладает даже такой сущностью, как акциденция, но глубоко пусто, является глубочайшим образом небытием, — как понять, что множественность вещей выявляется благодаря тому факту, что бог пребывает в небытии, тогда как небытие не имеет никакой сущности. Если говорят: «его воля есть всемогущая причина, и бытие его состоит в воле и всемогуществе», — теология действительно имеет кругообразный характер, — то необходимо признать, что полностью не знают, как протекает развитие всех вещей. И так как он есть развитие, то во всех вещах он то, что они суть, подобно истине в изображении. Предположим фигуру, воспроизведенную на отдельной картине, которая сама по себе увеличивается при приближении и при удалении. Под этим я разумею не какое-нибудь определенное расстояние, но постепенное удаление в смысле правильности очертания фигуры. Допустим, что всякое другое увеличение невозможно. Тогда в различных многочисленных изображениях единичного лица появится одно, единственное изображение вопреки всякому смыслу и всякому разумению, непостижимым для разума образом.

ГЛАВА IV

Каким образом вселенная, ограниченная максимумом, только подобие абсолютного максимума

Если мы расширим при помощи проницательного исследования то, что нам стало очевидным из первых страниц благодаря ученому незнанию, ибо мы знаем, что все вещи суть абсолютный максимум или существуют через него, то много прояснится для нас относительно мира, или вселенной, который я хочу рассматривать лишь как ограниченный максимум. Сам он, будучи ограниченным или наглядным, конкретным, воспринимает от абсолютного все, что он есть, и подражает, насколько может, ибо он — максимум, абсолютному максимуму. То, что нам стало известно из первой книги об абсолютном максимуме, и все то, что ему присуще как абсолютному абсолютным образом и в максимальной степени, мы утверждаем, присуще ограниченным образом и ограниченному максимуму. Разовьем немного этот вывод, чтобы расчистить путь дальнейшим исследователям.

Бог есть абсолютная максимальность и абсолютное единство. Оно опережает и связывает то, что различествует и что удалено одно от другого как противоречия, между которыми нет середины. Он абсолютным образом то, что есть все, абсолютная основа во всем и конец вещей; он сущность, в которой все есть без множественности, сам абсолютный максимум, в совершенстве простой, нераздельный, как бесконечная линия сама есть все фигуры. Так, подобным же образом мир, или вселенная, есть ограниченный максимум и единый, который опережает  ограниченным образом противоположности, противоречия.

Мир ограниченным образом есть то, чем являются все вещи, — он есть принцип ограничения во всем, ограниченная цель вещей. Ограниченное  бытие, ограниченная бесконечность, в которой все без множественности есть сам ограниченный максимум с ограниченной простотой и неразличением, подобно тому как ограниченная максимальная линия есть ограниченным образом все фигуры. Если правильно рассматривать ограничение, все станет ясно. Ограниченная бесконечность, или простота, или неразличение переходит бесконечно в ограничение, потому что она — абсолют, подобно тому как бесконечный и вечный мир ниспадает, без возможных соотношений, из абсолютной бесконечности и вечности, как единица, как один из единства. Единство же свободно от всякой множественности. Но так как ограниченное единство есть универсальное единое, хотя бы оно и было максимальным единым, из того факта, что оно ограничено, оно не свободно, не очищено от множественности, хотя бы и было единым, единицей, ограниченным максимумом. Хотя бы оно и было единым в максимуме, его единство, однако, ограничено множеством, как бесконечность конечностью, простота сложностью, вечность — последовательностью, необходимость — возможностью и т. п., как если бы абсолютная необходимость в чистом виде примыкала ко всякому смешению и находила бы в своей противоположности предел для ее ограничения и как если бы белизна имела в себе абсолютное бытие, без всякой абстракции со стороны нашего разума и белый предмет был бы бел через него, ограничивая его: тогда, в действительности, в белом предмете белизна обрела бы предел в небелизне, откуда предмет был бы белым по причине белизны, потому что без нее не был бы бел.

Исследователь может извлечь многое из этих замечаний. Как бог по причине своей необъятности не находится ни в солнце, ни в луне, хотя в них он абсолютным образом есть то, чем они являются, так вселенная не находится ни в солнце, ни в луне, хотя в них она-то, чем они являются ограниченным образом. И потому абсолютное бытие в себе солнца не отлично от абсолютного бытия в себе луны, что бытие есть сам бог, который — абсолютная сущность и бытие в себе; ограниченное бытие в себе солнца отлично от ограниченного бытия в себе луны, ибо как абсолютное бытие вещи не есть сама вещь, так ограниченное бытие есть не что иное, как сама вещь. Отсюда видно, что тожественность вселенной, являющейся ограниченным бытием в себе, которое ограничено в одном виде в солнце, и в другом — в луне, эта тожественность состоит в ее разнообразии, как ее единство во множестве. Вселенная, хотя и не является ни солнцем, ни луной, есть, однако, солнце в солнце, луна в луне; она есть то, чем суть солнце и луна без множественности и разнообразия. «Вселенная», иначе говоря «всеобщность», значит единство многого. Вот почему, как человечество не есть ни Сократ, ни Платон, но в Сократе оно — Сократ и в Платоне — Платон, так вселенная находится в отношении всех вещей.

Выше было сказано, что так как вселенная есть только ограниченная основа и что с этой стороны она — максимум, то ясно видно, каким образом ограниченный максимум произошел из абсолютного максимума и вся вселенная целиком стала бытием (стала быть). Все творения, все существа являлись частями вселенной, без которых вселенная, будучи ограниченной, не могла бы быть единой, всей и совершенной; они вступили в бытие одновременно со вселенной, но не сначала разумные существа, затем благородные души и потом уже природа, как полагал Авиценна и другие философы, а так, как в идее художника все целое, дом, например, предшествует части, стене. Мы и говорим, что, по божественной идее, все вещи вступили в бытие и первой в бытие вступила вселенная, а вслед за ней все вещи, без которых она не может быть ни вселенной, ни совершенной. Как абстрактное заключено в конкретном, так в первую очередь мы рассматриваем абсолютный максимум в ограниченном максимуме, чтобы затем исследовать его во всех отдельных вещах, потому что он некоторым абсолютным образом находится в том, что представляет в ограниченном виде все. Бог есть абсолютное бытие в себе мира, или вселенной. Так, вселенная есть само ограниченное бытие в себе. Ограничение выражает ограничения чего-либо, поскольку это нечто является отдельным существом. Бог, который един, пребывает в универсальном едином, одном, но вселенная пребывает в вещах вселенной ограниченным образом. Отсюда можно понять, как бог, являющийся простым по совершенству единством, так как существует в универсальном едином, пребывает, следовательно, во всех вещах, благодаря посредничеству вселенной, и, кроме того, можем представить, каким образом множественность вещей пребывает в боге, благодаря посредничеству единой вселенной.

ГЛАВА V Любое — в любом

Если мы ближе рассмотрим то, что уже сказано, будет легко убедиться, на чем покоится истина, высказанная Анаксагором о том, что любое — в любом, и даже, может быть, будет видно глубже, чем у Анаксагора. Как уже явствует из нашей первой книги, бог — во всех вещах, как все они в нем, и так как он во всех вещах существует как бы через посредничество вселенной, то ясно, что все — во всем и любое — в любом. Вселенная, как бы по повелению природы, будучи самой совершенной из всех вещей, предшествовала всем им, дабы любое могло быть в любом. В любом творении вселенная есть само творение, и, таким образом, любое получает все, все вещи, дабы в нем они стали им самим ограниченным образом, потому что любое не может быть в действительности всеми вещами, ибо оно ограничено и ограничивает все вещи, чтобы быть самим собой. Если все — во всем, то это все как бы предшествует любому, чему-либо. Все не множественно, ибо множественность не предшествует любому. Так, все без множественности предшествовало любому нечто в естественном порядке; неверно, что многие вещи находятся, действительно, в чем-либо, в любом, но все без множественности и есть это самое

Вселенная лишь ограниченным образом пребывает в вещах, и всякая существующая в действии вещь ограничивает в себе вселенную, чтобы стать фактически тем, что она есть. Все, что существует в действии, есть в боге, потому что сам он — действие всего. Действие есть совершенство и цель силы, могущества. Так как вселенная ограничена во всяком предмете, существующем в действии, то ясно, что бог, пребывающий во вселенной, находится в любом и что все, существующее в действии, находится непосредственным образом в боге, как вселенной. Одинаково сказать: «любое есть в любом», или сказать «бог через все — во всем», или «все, через все-в боге».

Какому тончайшему уму ясно понятны эти весьма глубокие выражения, как: бог безраздельно во всем, ибо любое пребывает в любом и все — в боге, ибо все — во всем? Но именно потому, что вселенная находится в любом таким образом, что любое — в ней, и вселенная также в любой вещи, ограниченным образом, ибо сама она ограничена, и любое во вселенной есть сама вселенная, хотя бы вселенная и пребывала в любом по-разному, различным образом, и любое во вселенной пребывает также различным образом. Возьмем пример: очевидно, что бесконечная линия есть линия, треугольник, круг и сфера. Всякая конечная линия берет свое бытие от бесконечной линии, которая есть все, что она есть. Вот почему в конечной линии бесконечная линия есть все, что она есть; и так как она есть линия, треугольник, круг, сфера, то конечная линия и есть все это. Всякая фигура в конечной линии есть сама линия и не является в действительности в ней треугольником, кругом, сферой в действии.

Из того, что сложно в действии, не образуется вещи единой в действии, потому что любое не находится в действии в любом, но треугольник в линии есть линия, и круг в линии есть линия и т.д. Чтобы стало яснее, что в действительности линия может существовать только в каком-либо пространстве, будет это показано в другом месте.

Никто не подвергает сомнению, что в длинном, широком и глубоком теле все фигуры находятся в своем развитии. Так, в линии, находящейся в действии, все фигуры являются самой линией в действии, треугольник в треугольнике и т. д. Действительно, в камне все есть камень, душа — в растительной душе, жизнь — в жизни, ощущение — в ощущении, взгляд — во взгляде, слух — в слухе, воображение — в образе, рассудок — в рассудке, бог — в боге.

Теперь видно, каким образом единство вещей, или вселенная, пребывает во множестве и, обратно, множество — в единстве. Если внимательно рассмотреть, то будет понятно, как любая вещь, находясь в действии, пребывает в покое так, что все в ней есть она сама и что сама она, будучи в боге, есть бог. Поражает удивительное единство вещей, их изумительное равенство, их более поражающая, чем все, связь, для того чтобы все вещи пребывали во всех вещах. Становится понятным, что разнообразие вещей и их связь рождаются следующим образом: раз каждая вещь не могла быть в действии всем, ибо тогда она стала бы богом, и раз всё было бы в любом таким образом, каким каждая вещь могла бы быть любой вещью, то и любое не может быть абсолютно подобно другому любому, как это видно было выше.

Бог заставил существовать все вещи в различных степенях; так, одно и то же существо, которое иным путем не могло быть нетленным, он сделал нетленным во временной последовательности, чтобы, таким образом, все вещи были тем, что они суть, ибо не могли быть иначе и лучше.

Все вещи находятся в покое в чем-либо, потому что одна степень не может существовать без другой, как в членах какого-нибудь тела один член полезен какому-либо другому, и все удерживается во всем. Глаз не может стать рукой и ногами и всем другим в действии, глаз удовлетворен тем, что он — глаз, а нога — нога, и все члены содействуют один другому, дабы всякая часть тела была тем, что она есть наилучшим образом, каким только может быть, и рука не более руки в глазу, как нога не более ноги в глазу, но обе они являются глазом в глазу, поскольку сам глаз непосредственно находится в человеке, и все члены в нем, как один орган через любой другой непосредственно находится в человеке, и последний — все, целое — находится непосредственно в любом члене через любой член, как целое находится в своих частях в любой части через любую часть.

Будем рассматривать, с одной стороны, человечество как абсолютное бытие, не смешиваемое и не ограниченное, и с другой стороны, — человека; в последнем заключено абсолютным образом абсолютное человечество; через последнее существует само ограниченное человечество, которое есть человек. Можно сказать, что абсолютное человечество есть бог, а ограниченное человечество — вселенная. И так как само абсолютное человечество находится в человеке основным или предваряющим образом и, следовательно, в любом члене или в любой части, а ограниченное человечество есть глаз в глазу, сердце в сердце и т. д., в остальном, то любое находится постоянно в ограниченном виде в любом, если следовать сделанным нами замечаниям, то из этого-то мы и нашли подобие бога и мира и верный подход ко всему, что было изложено в предыдущих главах.

ГЛАВА VI

Свертывание и степени ограничения вселенной

Как нашли мы на предыдущих страницах, над всяким разумом существует единая вселенная или мир и его единство ограничено множественностью таким образом, что оно — единство во множественности. И так как абсолютное единство есть первое единство, и единство вселенной исходит от него, тогда единство вселенной будет вторым единством, состоящим во множественности. И так, как будет показано в сочинении «О предположениях» (De conjecturis), второе единство является десятичным, ибо соединяет в себе десять утверждений, то единая вселенная выявляет простое, первоначальное, абсолютное единство посредством десятичного ограничения. Все включено в десятичность, ибо нет числа выше нее. Вот почему десятичное единство вселенной включает в себе множественность всего, что ограничено. И так как это единство вселенной, как ограниченная основа всего, находится во всем, подобно тому как десять есть квадратный корень ста и кубический корень тысячи, так единство вселенной есть корень всех вещей. Из этого корня получается сначала квадрат, как третье единство, и куб, как последнее, или четвертое единство. Первоначальное развитие, развертывание единства вселенной, которая является вторым единством, есть третье единство, или сотня; последнее развертывание — четвертое единство — есть тысяча.

Так, находим мы три универсальных единства,

нисходящих по степеням к частному, в котором они ограничены, чтобы стать самим частным в действительности. Первое единство, абсолютное, объемпет все абсолютным образом. Первое ограниченное единство объемпет все ограниченным образом, но оба единства находятся в таком расположении, при котором абсолютное единство как бы объемпет в себе первое ограниченное единство, чтобы включить в себе при его посредстве все другие, а первое ограниченное единство как бы объемпет второе ограниченное единство и через его посредство третье ограниченное единство. Второе ограниченное единство включает третье ограниченное (оно же есть последнее универсальное единство, т.е. четвертое относительно первого) и при его посредстве приходит к особенному, к частному.

Так видим мы, каким образом вселенная ограничена в любом, частном понятии при посредстве трех степеней.

Вселенная есть как бы универсальность десяти самых высоких общих понятий. За ними следуют родовые и затем видовые понятия. Все это образует универсалии, которые, смотря по степени, помещаются в естественном порядке, нисходящем постепенно к вещи, ограничивающей их в действии. А так как вселенная ограничена, то она раскрывается лишь в роде, а род обнаруживается лишь в виде. Индивиды находятся в действительности; в них обнаруживается в ограниченном виде вселенная, и тогда становится ясным, почему универсалии существуют только ограниченным образом в действии.

С этой стороны перипатетики правы, заявляя, что универсалии не существуют вне вещей, существует в действительности лишь одно частное, особенное, в котором универсалии являются этим особенным в ограниченном виде. Однако универсалии имеют, по закону природы, некоторое универсальное бытие, которое может ограничить особенное. Разумеется, они не существуют в действительности до ограничения иначе, как по закону природы, ибо ограниченный не существует в себе, но лишь в том, что существует в действительности, подобно тому как точка, линия, поверхность предшествуют в последовательном порядке объему, в котором они существуют в действительности. И так как вселенная фактически существует в ограниченном состоянии, то, следовательно, она есть только существо рассудка. Так, универсалии не являются только существами рассудка, хотя в действительности, вне особенного, единичного, их не встречается. Равным образом, линия и поверхность, хотя и не встречаются вне тел, не являются все же из-за этого существами рассудка, потому что находятся в телах, как универсалии в отдельных вещах. Однако разум извлекает их из вещей посредством абстракции. Последняя есть существо рассудка, ибо абсолютное бытие не может подходить ему.

В совершенстве абсолютная универсалия есть бог. Каким образом универсалии находятся в разуме, мы увидим в сочинении «О предположениях», хотя, согласно тому, что предшествует, это может быть уже достаточно ясным, так как в разуме универсалии являются только разумом и, таким образом, разумно ограниченными. Их акт умопостижения, ибо ничто не представляется более ясным и глубоким, чем этот акт, постигает ограничение универсалий в нем самом и в других. Так, собака и все животные одинакового с ней вида объединены общей, присущей лишь им природой, которая пребывает в них и которая была бы в них ограничена, даже если бы разум Платона не создал для них особых видов на основании сходства.

Факт умопостижения следует факту бытия и жизни в отношении своего действия, ибо по своим действиям умопостижение не может дать ни бытия, ни жизни, ни умопостижения интеллекта, но факт умопостижения самого разума в отношении мыслимых вещей следует факту бытия, факту жизни и факту умопостижения природы в ее уподоблении. Универсалии, которые разум создает через сравнения, являются аналогом ограниченных в вещах универсалий, и эти последние уже находятся в самом разуме в ограниченном состоянии, прежде чем, преодолев внешний мир познанием, разум выявит их через действие умопостижения, являющееся его операцией. На деле разум не может ничего постигнуть, что не было бы уже в нем самом в сокращенном, ограниченном состоянии. В процессе постижения разум раскрывает целый мир уподоблений, пребывающий в нем в сокращенном, ограниченном виде, вместе со знаниями и обозначениями, основанными на подобиях.

Уже достаточно было здесь сказано об единстве и ограничении вселенной в вещах. Прибавим несколько слов о троичности.

ГЛАВА VII

О троичности вселенной

Абсолютное единство по необходимости троично, разумеется, не в ограниченном виде, но абсолютно (на самом деле, абсолютное единство не что иное, как троичность, а последняя внутренне постижима лишь в известном исправленном виде, как уже достаточно об этом было сказано в первой книге), таким же образом максимальное ограниченное единство, поскольку оно единство, троично, разумеется, не абсолютным образом, подобно тому как троичность есть единство, но ограниченным, в таком духе, что единство находится только в троичности, как все существует в частях ограниченным, сокращенным образом. В божественных вещах единство не находится в состоянии ограничения в троичности, как все находится в частях или всеобщее в частном, но само единство здесь — троичность. Вот почему любое лицо есть само единство. И потому, что единство есть троичность, одно лицо не есть в нем другое. Во вселенной так быть не может. Вот почему эти три отношения, корреляции, называемые в божественных вещах «лицами», в действительности не могут быть, если одновременно не суть в единстве.

Это надо рассматривать с проницательностью: в божественных вещах совершенство единства, которое есть троичность, настолько велико, что отец есть бог в действительности, сын — бог в действительности и святой дух — бог в действительности; сын и дух святой в действительности в отце, отец и сын — в духе святом, отец и дух святой — в сыне. Так в ограниченном мире быть не может, и на деле соотношения, корреляции сами существуют только в своей связи. В силу этого одно из лиц не может быть вселенной, но все в одно время могут быть ею. Одно в действительности не находится в других, но все они состоят в таком соотношении, какое допускает условие ограничительной взаимной связанности наиболее совершенным образом так, что из них исходит единая вселенная, которая без этой троичности не может быть единой.

В действительности, в ней не может быть ограничения без нечто ограничивающего, нечто ограничиваемого и связи, которая завершалась бы, благодаря совместному действию обоих их. Но ограничение требует некоторой возможности и исходит от того единства, которое является его матерью в божественных вещах, как инакость исходит от единства. Ограничение обусловливает взаимность и инакость в отношении своей основы, ибо ничто как будто не может ее предварять. Каким же образом могло существовать нечто, не имея возможности быть? Возможность нисходит от вечного единства. Ограничивающее, полагая предел возможности ограничивающему, само исходит от равенства единства. В действительности, равенство единства есть равенство бытия, ибо существо и единое перемещаются. Так как ограничивающий заставляет возможность быть равной той или другой ограниченной вещи, то правильно говорят, что он исходит от равенства бытия. Слова в божественных вещах. И потому, что само слово, являющееся и рассудком и идеей, есть также абсолютная необходимость вещей, оно полагает свою необходимость и свою связь возможности через самый ограничивающий принцип.

Написано: admin

Март 5th, 2016 | 3:45 пп