Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов



Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи

ТРИ книги ДЛЯ ПОЛЬЗЫ И НАСТАВЛЕНИЯ — часть 1

ТРИ книги ДЛЯ ПОЛЬЗЫ И НАСТАВЛЕНИЯ УЧАЩЕГОСЯ РУССКОГО ЮНОШЕСТВА

ПРЕПОДАННЫЕ В КИЕВЕ

В ПРАВОСЛАВНОЙ МОГИЛЯНСКОЙ АКАДЕМИИ

В лето Господне 1705

(Перевод Г. А. Стратановского)

ПРЕДИСЛОВИЕ

Много было и в древности да немало и в новое время выдающихся писателей как греческих, так и латинских, которые с таким усердием и старанием разработали поэтические наставления и издали превосходные толкования, что, кажется, нельзя уже ничего ни пожелать ни прибавить. И это искусство, бесспорно одно из самых прекрасных и привлекательных, имело уже столько наставников, сколько требовало его значение. Поэтому не без основания кто-нибудь, пожалуй, удивится, что и мы также пытаемся прибавить нечто от наших скудных способностей к столь многочисленным трудам богатых дарований. Ведь эта почти то же самое, что прибавить свет солнцу или брызнуть в море каплю воды с пальца. Хотя эти и тому подобные обстоятельства чрезвычайно отпугивали меня от намерения взяться за этот труд, однако у меня появились кое-какие соображения, которые не только не отвратили от задуманного труда, — каков бы он ни был, — как бесполезного, но даже убедили меня в его необходимости. Среди этих соображений не последнее место занимала мысль о том, что в наше время почтя во всех училищах у преподавателей той и другой словесности установился обычай излагать курс своим ученикам не по изданным другими трудам, а черпая как бы из собственных запасов, Если я не ошибаюсь, это необходимо по двум причинам: отчасти для того, чтобы день ото дня возрастало мастерство посредством соревнования на одинаковом поприще соперничающих дарований, отчасти же для того, чтобы даже давно известное, изменив свою внешность, благодаря имени и стилю авторов приобрело вид новизны и сильнее привлекало учащихся. Как бы то ни было, и мне, конечно, надо было следовать обычаю и наряду с другими учителями внести свой вклад в науку. К этому присоединяется и следующее соображение: хотя уже многие авторы написали превосходные сочинения по поэтике к которым нечего добавить, однако их трудно осилить или по причине их изощренности, или потому что они, из-за подробного и пространного способа изложения, слишком обширны и их нельзя усвоить людям с более слабыми способностями; да, по-видимому, они и требуют срока обучения большего, чем годичный. Поэтому, я полагаю, стоит, опустив все темное и малодоступное, свести воедино в небольшом сравнительно объеме всё более легкое, несложное, но более необходимое, и, как бы собрав его в тугой узел, изложить насколько возможно кратко; заботясь при этом больше об удобстве и пользе учащихся, чем о том, чтобы раздуть свою славу множеством исписанных листов. На все это указывает Гораций, весьма здраво советуя (О поэтическом искусстве, ст. 335):

Если ты учишь, старайся быть кратким, чтобы разум послушный

Тотчас понял слова и хранил бы их в памяти верно! Все, что излишне, хранить понятие наше не может.

Далее, все это наше сочинение мы решили разделить на три книги. Действительно, кое-что следует предпослать сочинению о поэтике в качестве вступления, которое одинаково наставляет поэта в героическом, лирическом, трагическом или иного рода жанре. Это следует изложить в I книге.

Сами же поэтические произведения отличаются между собой не только жанрами, но и объемом, и значительностью содержания. Бывают поэтические произведения более возвышенные, более важные; они сопряжены с большим трудом, нуждаются в мощном вдохновения и требуют больших усилий, да не меньше и решимости и выдержки; слабые плечи отказываются нести на себе их громаду. Такова, например, поэзия героическая, трагическая и другие в таком роде. Их изучению мы посвятим отдельно вторую книгу.

Другие же поэтические произведения уступают вышеупомянутым почти во всех отношениях. Таковы, например, оды, гимны, дифирамбы и вся лирическая поэзия с сопутствующими видами: эпиграммы, эпитафии, элегии, буколические эклоги и прочие такого же рода. Объем этих поэтических произведений гораздо меньше, поэтому к ним смелее обращаются, легче разрабатывают и быстрее завершают их даже посредственные дарования. Их разбор будет заключаться в книге III.

Естественный порядок практических указаний требовал начинать изложение с этих последних малых жанров и затем уже переходить к вышеупомянутым возвышенным произведениям, так как всякое уменье движется от более легкого к более трудному. Однако из уважения к значению эпических и трагических произведений мы поместим их в нашем изложении на более видном месте. К этому же самому нас побуждает и то, что усердие учащихся по большей части к концу года ослабевает, так как они, в ожидании заманчивых вакаций, меньше всего заботятся и помышляют об учении. Поэтому, думается, безопаснее можно возложить тяжкое бремя на более слабые плечи, чем на более, утомленные.

Вы же, над развитием способностей которых мы трудимся с великой охотой, обратите к этой науке ваши помыслы, заботы и тревоги, достойные вашего призвания, достойные и моих ожиданий. Этим вы покажете, что и я не напрасно надеялся на ваши дарования, а эту вашу цель — благородную хотя бы в силу одного вашего дерзания вы сделаете еще благороднее вашими постоянными усилиями. К этому вас призывает значение, польза и достоинство этой прекрасной науки. Так велика ее приятность и услада, когда мы применяем ее или упражняемся в ней (это составляет ее божественную особенность), что не только плоды, приносимые ею, но даже и самые труды, как бы велики они ни были, представляются чрезвычайно сладостными. И я не колеблясь объявляю того, кто, трудясь для муз, тяготится трудом, не рожденным для поэзии и не достойным называться поэтом.

Чтобы ваши труды — чего я вам желаю — были успешны, я хочу, чтобы вы уже на пороге избранного вами рода занятий вполне прониклись мудрым правилом философа — оно служит как бы опорой всех наук, — а именно: знать, что особая обязанность учащихся — верить учителю. — Тогда и я с большей охотой стану излагать то, чем я, надеюсь, овладел, и вы, если только не хотите быть сами врагами своих успехов, бодрее приметесь за эти занятия.

 

Книга I

В КОТОРОЙ ИЗЛАГАЮТСЯ ОБЩИЕ ПРАВИЛА, СПОСОБСТВУЮЩИЕ ОБРАЗОВАНИЮ ПОЭТА

Глава I

ПРОИСХОЖДЕНИЕ, ПРЕВОСХОДСТВО И ПОЛЬЗА ПОЭТИЧЕСКОГО ИСКУССТВА

Что передают о начале Нила, славной египетской реки, почти то же можно сказать и о происхождении поэзии. Говорят, что Нил скрыл свою главу (как это мы читаем у Овидия; Метаморфозы, II),1 потому что неизвестно, откуда он начинается. Не менее сокрыты от человеческого знания и памяти людей и начатки поэзии, но не потому, что это искусство — самое славное из всех — неприметно, а потому, что оно уводит исследователей его происхождения в такую древность, что всякий предполагаемый творец, оказывается, жил позже него. Иные ставят на первое место Гомера, может быть потому, что он превзошел всех прочих поэтов дарованием (Плиний2 присуждает ему первенство за одаренность), но он не предшествовал им по времени. Его современником был Гесиод, который, говорят, первым писал в стихах о земледелии; впоследствии ему подражал Виргилий, в своих «Георгиках». А до Гомера упоминается знаменитый Дарет,3 написавший о Троянской войне; его поэма сохранилась до сих пор. Также Мусей и Орфей,4 из которых первый прославлен и Виргилием в знаменитом изречении (Энеида, VII, 661):

Больше всего же Мусею: в толпе многолюдной средину

Он занимал, что взирала, как он выдается плечами.

И Юлий Скалигер5 говорит, что он, т.е. Мусей, настолько изящнее самого Гомера, что если бы не сохранилось исторических свидетельств, то можно было бы считать, что он был после Гомера.

Орфей же тем, что он даже диких и грубых людей смягчал сладостью изложения, дал повод для вымысла — уверяют, что он заставлял плясать зверей и деревья. Однако не им обязана поэзия своим первоначалом: ведь до Орфея был его наставник — Лин; он, по преданию, первым принес из Финикии в Грецию письмена. Элиан6 же утверждает, что существовал некий поэт, еще более древний, чем Орфей и Мусей, — Сиагр,7 и он-то первый и написал поэму о Троянской войне. Но здесь и сама древность простерла такой мрак и туман, что нет, по-видимому, способа даже искать, а не то что найти автора.

И о самих Музах у авторов нет согласия. Так, например, иные считают их дочерьми Пиэрия Македонца,8 утверждая, что Музы от него получили мусическое искусство и свои имена. Этому противоречит сказание у Овидия (Метаморфозы, V), а именно, что дочери Пиэрия не были Музами: они неосмотрительно вызвали самих Муз на состязание в пении и, побежденные, были превращены в сорок.

Другие предпочитают рассказывать то же самое об Озирисе (под другим именем — Дионисе), которого многие отождествляют и с Аполлоном. По рассказам, он был сначала царем аргивян, а затем — египтян. Будучи страстным любителем музыки, он содержал при себе неких девиц, искусных в игре на кифаре, которые, как многие утверждают, назывались Музами и удостоились прозвания богинь.

Но почему мы ищем происхождения поэтической способности там, где она не рождена? Так как, подобно прочим благородным искусствам, она — божественный дар и начало ее у почитателей нечестия неясно, то без колебания следует признать что она возникла у иудеев, откуда проистекли почти все науки! Об этом сообщают испытанные авторитеты в вере. Евсевий9 в III книге Ό приготовлении евангельском» говорит, что впервые поэзия процвела у древних евреев, которые жили гораздо раньше греческих поэтов, и что Моисей, перейдя через Чермное море, воспел благодарственную песнь Богу, составленную в стихах гекзаметром. Об этом свидетельствует и Иосиф Иудей10 во II книге «Древностей»; и сам Иосиф говорит то же самое в VII книге «Древностей»: Давид сочинял песнопения и гимны Богу разными размерами; одни в триметрах, другие же — пентаметрами. Блаженный же Иероним11 в предисловии к «Хронике» Евсевия распознает разного рода стихи в Священном Писании, причем в Псалмах, говорит он, содержатся и ямбы, и алкеевы, и сапфические, и стихи в половину (стихотворной) стопы; песни же «Второзакония» и книги Исаии, Иова и Соломона написаны гекзаметром и пентаметром.12

Но не здесь, однако, следует полагать первое начало поэзии. Уже задолго до потопа и немного спустя после самого начала мира Юбал сын

Ламехов назван в Писании зачинателем пения под кифару (Бытие, гл. IV). Но необходимо было сперва петь человеческим голосом, как инструментом более близким и естественным, чем кифара. Песни же без стиха, т.е. без известного числа звуков, связанного с напевом, не могло быть. Итак, начало поэзии было древнее, чем сам Юбал, и даже нет никакого, сомнения, что она возникла у первого человека при самом соттворении мира. И я полагаю, что — не говоря о сокровенных щедротах Божиих — если рассматривать только Природу, то убедишься, что чувство человеческое, в образе любви, было первым творцом поэзии. Ведь любящие либо охвачены томлением по желанному предмету, либо радостью обладания. И тогда-то и возникает из-за страстного нетерпения стремление к каким-то нежным жалобам. После же достижения желаемого, сейчас же, бурно, не отдавая себе отчета, радуются, ликуют, пляшут и начинают петь, даже невольно. Отсюда, очевидно, и возникла песня; но в обоих случаях (как это ясно при внимательном рассмотрении) душу охватывает некое неистовство, которое и является зародышем поэтического замысла. Так рассуждает и Плутарх13 в «Застольных беседах» относительно происхождение пения.

По-видимому, этот взгляд на такое стародавнее происхождение поэзии разделяли все древние поэты, которые называли самого Юпитера отцом Муз, матерью же — Мнемосину, -это имя означает у греков память. Этим они хотели показать, что Музы произошли от творца природы и что их память простирается на все, то есть, что все является позднейшим. Это имел в виду Виргилий в своем изящнейшем стихе:

Ибо и помните вы, богини, и в силах напомнить.14

Таким образом, поэзия, возникнув в колыбели самой природы, в течение многих веков постепенно, как это бывает, набирала силы. Наконец, Орфей, а затем Гомер и Гесиод — греческие поэты — ее явили, что признает, на основании Порфириона,15 Полидор Виргилий16 (Об изобретателях вещей, гл. II). У римлян же, по свидетельству Цицерона (Тускуланские беседы, кн. I) и Фабия Квинтилиана17 (кн. X), некий Ливий Андроник18 первым сочинил художественное произведение. Вот то, что касается древности поэзии.

Теперь скажем несколько слов о ее превосходстве: как благородна эта способность, об этом прекрасно свидетельствует уже одна ее древность и происхождение от начала мира; еще лучше поясняется это самое сказанием древних поэтов, утверждающим, что Музы родились от Юпитера и Мнемосины (как мы только что видели), кормилицей же их была Евфема, т.е. добрая слава: ведь наградой мудрым служит добрая слава. И это они справедливо истолковали: во-первых, сам предмет, которым обычно занимается поэзия, придает ей огромную важность и ценность. Поэты сочиняют хвалы великим людям и память о их славных подвигах передают потомству. Так, Гомер описал героические подвиги Улисса, Виргилий — плавания и войны Энея, Силий Италик19 — войны римлян с Ганнибалом, Лукан20 — гражданскую войну Помпея с Цезарем, а другие — подвиги других. Затем многие поэты поведали о тайнах природы и о наблюдениях над движением небесных светил. Точно так же хвалы святым, хвалы самому Богу и его чудеса даны Моисеем, наставления и поучения — Соломоном, а тайны грядущего Христа — прочими пророками в разного рода произведениях. Столь великому значению поэзии не могут повредить и некоторые срамные стихотворения, сочиненные людьми с большим, но бесстыдным дарованием.21

Политическая философия, которую Аристотель поставил судьей и руководительницей всех искусств и наук, не допускает в число Муз все стихотворения такого рода, как распространяющие заразу и вредные для нравственности. Без сомнения, Платон не кого другого, как именно такого рода поэтов изгоняет из пресловутого, вымышленного им государства.22 Очевидно, потому, что они неправедно и бесстыдно вторглись в число поэтов, обманув литературную чернь каким-то видом поэзии и прикрасами стихотворной речи, которыми они пытались украсить свою слабую и дряблую душу. При внимательном рассмотрении ты заметишь, что, как в наглом их стихоплетстве нет ничего трудного, так нет и ничего хорошего и даже никакого искусства. Ведь для человека, размягшего от любовного безумия, нет ничего легче как перебирать и в мыслях, и словесно все эти забавные садики, ручейки, цветочки, набеленные щеки, убранные золотом волосы и тому подобные изящные пустяки. Это и грубая чернь, возбужденная оводом похоти, дико распевает повсюду по деревням и на перекрестках. Но подобный вздор, хотя бы и сочиненный весьма даровитым человеком, следует назвать скорее песенками распутных бабенок или чем угодно другим, но не поэтическим произведением. И я не опасаюсь, что мне поставят здесь на вид некоторых древних писателей, по всеобщему мнению причисленных к поэтам, которые, однако, сочиняли весьма непристойные стихотворения, как например Плавт, Катулл, Овидий, Марциал и другие. Все они ради других своих благопристойных произведений удостоились называться поэтами. Впрочем, я решительно заявляю, что они во многом погрешили против искусства, которому они себя посвятили, поскольку в своих нечистых произведениях оскверняли поэзию и вредили нравственной стороне человеческой жизни. Ведь они поступали против назначения поэзии, а это назначение, согласно Горацию,23 заключается в том, чтобы или приносить пользу, или услаждать, или обоими этими способами оказывать людям помощь в жизни. И когда Гораций сказал «услаждать», то, если хочешь понять что такое истинное услаждение, назови это услаждение здравым, а не заражающим.

Есть одно обстоятельство, которое, пожалуй, причиняет мне в этом вопросе затруднение: Талия — одна из девяти Муз, — по словам Виргилия,24 должна отличаться необузданной речью. Поэтому и ерисиарх Арий,25 говорят, озаглавил свою книгу о непристойной любви «Талия», которую впоследствии великий Константин26 благочестивым и строгим указом велел собрать и сжечь. Но и это возражение, пожалуй, вовсе не существенно, чтобы ради него вносить в священную — или, как говорили древние, во вдохновенную свыше способность — бесчинство и бесстыдство. Ведь, когда Виргилий сказал, что у Талии необузданная речь, то он хотел этим указать, что она — богиня, возглавляющая комических поэтов, у которых в обычае выводить лицедеев для удовольствия и смеха зрителей. Итак, здесь у Виргилия название предмета является несколько более грубым и порочным, чем сам предмет, им обозначенный. И почему же нельзя наслаждаться комедиями так, чтобы не страдала нравственность? Но если у Плавта и прочих древних авторов комедии в изобилии встречаются подобного рода гадости, то виной этому нравы развращенного века, а не сущность комедии. То же самое следует сказать о сочинениях наглого Ария, дерзко озаглавившего их именем Талии.

Итак, даже по самому своему содержанию поэзия приобретает большую ценность. Добавь к этому и то, что великий светоч ума человеческого — философия — либо рождена, либо вскормлена поэзией. Ведь те, кто писал о различных философских школах и направлениях, утверждают, что первая и древнейшая философия была поэтической, т.е., что все те истины, которые людям издревле удавалось отыскивать путем философствования, они излагали другим под покровом песен и сказаний — произошло ли это от обычая египтян, которые, по-видимому, впервые начали заниматься философией и все свои представления о божественном вкладывали в иероглифы и некие знаки по подобию, или же потому, что в те времена, по замечанию Юста Липсия27 (Руководство к стоической философии, кн. I, дисс. 1), почитали более возвышенным и более соответствующим величию предмета выражать его торжественно звучащими стихами? Тогда процветали знаменитые древнейшие философы и в то же время и поэты: Мусей, Лин, Орфей, Гесиод, Гомер и др. Первым Ферекид28 изменил прежние приемы философствования, начав писать прозой, и заставил философию, только что повзрослевшую в святилище Муз, научиться говорить с толпой.

Все это нас убеждает в том, что подобно тому как мы распознаем значительность какого-либо человека в государстве по отведенной ему области, так и превосходство поэзии мы узнаем по множеству вещей — благородных и великих. Кроме того, есть и много другого в подтверждение того же самого: ведь всегда наилучшие поэты были окружены великим почетом: о Гомере горячо спорили семь городов, каждый считал его своим согражданином:

Смирна, Родос, Колофон, Саламин, Хиос, Аргос, Афины.

После взятия Фив Александр пощадил дом Пиндара. Еврипида столь высоко ценили Архелай,29 царь Македонский, и афиняне, что последние настоятельно просили царя отдать им тело скончавшегося поэта, а тот упорно удерживал его у себя как сокровище. Далее, Гораций у Мецената, а Виргилий у него же и у Августа были в величайшей чести. Клавдиану30 после смерти была поставлена статуя по решению сената и народа римского. Кроме того, и выдающиеся люди в государстве, которые прославились знатностью, доблестью, почетом или всем этим вместе, ревностно занимались поэзией, предаваясь писанию стихов; этим они признавали великую важность поэзии как распространительницы их славы. Софокл, знаменитый и прославленный трагик, был афинским стратегом. Императора Августа Музы не только услаждали, но и покоряли его.31 По свидетельству Марциала, Домициан сочинил поэму о Капитолийской войне.32 Находят и кое-какие стихотворения под именем Константина Великого. Евдокия,33 супруга Феодосия младшего, Лев Мудрый34 и другие императоры константинопольские засвидетельствовали в стихах, сочиненных ими, свое мнение о поэзии. И еще более значительным является то, что много святых отцов создавали замечательные поэмы. Таковы, например, Киприан,35 Иларий,36 Дамас,37 Павлин,38 Пруденций,39 Синезий,40 Иоанн Дамаскин.41

Среди них особенно прославился святой Григорий Назианзин,42 который опубликовал стихотворных сочинений не меньше, чем прозаических, и даже в старости обычно писал стихи. Многие из них даже не считали неуместным приводить повсюду в своих сочинениях стихи языческих поэтов.

В этом отношении особенно выделяются тот же Григорий, Василий Великий43 и Синезий в своих письмах. Святой Василий в своей речи Ό чтении греческих писателей» увещевает юношей (предписав определенные правила предосторожности) ревностно читать сочинения поэтов. Но самое главное то, что великий Павел,44 сосуд избрания, свидетельствует о том, что много раз читал сочинения поэтов, приводя слова Арата45 (Деяния, гл. VII) и песнь Евмениды46 (Послание к Титу, гл. I).

Все это вполне достаточно доказывает значение поэзии, а еще более значительной делает ее та великая польза, которая обильно проистекает от нее на благо людей. Из произведений поэтов мы познаем и гражданский, и военный образ жизни. Гомер, описывая скитания и битвы Улисса, а Виргилий — плавания и войны Энея, прекрасно наставляют и гражданина, и воина, как жить на родине и на чужбине. Также и прочие отличнейшие авторы в изучаемой нами области всецело заняты восхвалением благодеяний, порицанием проступков, преумножением чьей-либо славы или позора. При этом поэты прививают добродетели душе, искореняют пороки и делают людей, раз они избавлены от вожделений, достойными всяческого почета и хвалы. И они делают это тем легче и успешнее, что стихи их в силу наслаждения, порождаемого размером и стройностью, охотнее слушаются, с большим удовольствием                прочитываются, легче заучиваются, глубоко западая в души.

Еще более удивительно то, что даже сатиры их и нападки, т.е. более резкий и горький род лекарства, окутанные вымыслом и стихом, словно медом и нектаром, становятся приемлемыми. Цицерон полагал даже, что поэзия помогает самой риторике, и утверждал невозможность совершенного красноречия без знакомства с поэзией.

Немало способствует поэзия также возбуждению героического духа на войне. Александр47 воспламенялся на деяния Марса более гомеровскими песнями, чем трубами и тимпанами. Полагая, что он сравнялся славой с Ахиллесом или даже превзошел его, Александр признавался, что завидует только тому, что Гомер был глашатаем славы Ахиллеса. Наконец, что же больше помогает и наставляет в человеческой жизни, как не примеры предков, их мужественные и мудрые деяния, преданные памяти потомства и украшенные величайшими похвалами?

Все это в изобилии по сравнению с другими человеческими способностями дает одна только поэзия, прославляя в стихах древние подвиги и героические доблести, делая их как бы вечными. Если бы она умалчивала об этом, то достойные вечной памяти деяния, чуть только они минуют, увлекали бы вместе с собой и славу свою к забвению, как бы в темную могилу. Прекрасно сказал об этом Гораций (Оды, IV, 9):

Не мало храбрых до Агамемнона На свете жило, вечный, однако, мрак Гнетет их всех, без слез, в забвении: Вещего не дал им рок поэта.

 

Глава II

НЕОБХОДИМОСТЬ ПОЭТИЧЕСКОГО ИСКУССТВА.

ЗАМЕЧАНИЕ О НАЗВАНИИ.

ОПРЕДЕЛЕНИЕ ПРИРОДЫ, ПРЕДМЕТ И НАЗНАЧЕНИЕ ПОЭЗИИ

  1. I. НЕОБХОДИМОСТЬ ПОЭТИЧЕСКОГО ИСКУССТВА

Говоря о происхождении нашей способности, мы возвели ее к первоначалам самой природы, которые древнее всякого искусства. По старинному взгляду, некое божественное и небесное вдохновение побуждает поэтов писать стихи, и обычно принято даже говорить, что поэтом надо родиться, оратором же можно стать. Тем не менее, и в этом искусстве весьма необходимы определенные правила и наставления. Мало того, даже следует сказать, что и этот пресловутый, как говорят, небесный порыв, который одни прозвали восторженностью, а другие энтузиазмом, без помощи наставников окажется, если верить Горацию, бесполезным (О поэтическом искусстве, 409):

Я не вижу, к чему бы

Наше учение было без дара и дар без науки?

Гений природный с наукой должны быть в согласьи

взаимном.

И то, что Гермоген48 в своих книгах по риторике говорит об ораторе, я решительно утверждаю относительно поэта: именно, скорее может делать ошибки человек одаренный, но неискусный, чем менее одаренный, но проникшийся правилами искусства. Поэтому многие люди, по-видимому, слишком полагаются на дарование и, словно необъезженные кони, сбросив узду искусства, несутся, охваченные скорее безумием, чем этим пресловутым священным и ученым вдохновением. Мы учимся на их примере: искусство, утвержденное определенными правилами и наставлениями, не только полезно поэту, но прежде всего необходимо.

 

II. ЗАМЕЧАНИЕ О НАЗВАНИИ

Далее, слово поэт, поэма и поэзия произведено от греческого слова poiein, что означает «творить» или «сочинять», отсюда и поэта, если бы это было в обычае, правильно можно было бы называть «творцом», «сочинителем» или «подражателем». Ведь выдумывать или изображать — означает подражать той вещи, снимок или подобие которой изображается. Отсюда и образ именуется изображением. А то, что лишь одна эта область искусства называется поэзией, хотя по своему значению это название подходит и прочим искусствам, получилось путем антономасии, именно, по причине выдающейся способности творческого воображения у поэтов. В чем состоит и каков этот вымысел — будет сказано ниже.

 

III. ОПРЕДЕЛЕНИЕ ПРИРОДЫ ПОЭЗИИ

Природа поэзии соответствует ее имени. Ведь поэзия есть искусство изображать человеческие действия и художественно изъяснять их для назидания в жизни. Из этого определения видно, что поэзия совершенно отлична от истории и от диалогизмов49 филологов (с которыми у нее есть нечто общее). История ведь просто повествует о подвигах и не воспроизводит их посредством изображения. Диалогисты же воспроизводят и изображают, но делают это не стихами, а в прозаической речи. Поэт же, имя которому «творец» и «сочинитель», должен слагать стихи, придумывать содержание, т.е. воспевать вымышленное.

ПРЕДМЕТ

Из этого объяснения природы поэзии можно легко узнать, в чем состоит предмет, которым она занимается. Хотя Цицерон (Об ораторе, I) отмечает, что к области поэзии принадлежит все то, о чем можно писать стихи, т.е. все то же самое, что служит предметом и ораторского искусства, тем не менее, точнее рассматривая природу поэзии, мы говорим, что ее основной предмет приспособлен собственно к изображению людских действий посредством стихотворной речи.

НАЗНАЧЕНИЕ ПОЭЗИИ

Гораций в знаменитом стихе из книги Ό поэтическом искусстве» приписывает поэзии двойное назначение — услаждение и пользу.

Или полезными быть, иль пленять желают поэты.50

То и другое назначение, если их брать отдельно, несовершенны. Ведь стихотворение, которое услаждает, но не приносит пользы, является пустым и подобно ребячьей погремушке. То же, которое стремится быть полезным без услаждения, едва ли будет полезным. Ибо мы приступаем к чтению поэтов, увлеченные прелестью и изяществом стиля: в поисках удовольствия мы вместе с тем находим и пользу. Поэтому и то и другое вместе создают совершенное назначение, как добавляет там же и сам Гораций:

Иль вместе воспеть приятное и достойное в жизни.51 Всех голоса съединит, кто мешает приятное с пользой.52

Поэтому и поэт возьмет для разработки то, что может принести пользу в человеческой жизни, и будет стараться таким способом вести изложение, чтобы доставить читателю наслаждение.

 

Глава III

ДВА НЕОБХОДИМЫХ УСЛОВИЯ, СОЗДАЮЩИЕ ПОЭТА (ЕСЛИ НЕТ ТОГО

ИЛИ ДРУГОГО, ТО НАИБОЛЕЕ АВТОРИТЕТНЫЕ ПИСАТЕЛИ НИКОГО НЕ ДОПУСКАЮТ ПРИЧИСЛЯТЬ К ЧИСЛУ ПОЭТОВ): ПОЭТИЧЕСКИЙ ВЫМЫСЕЛ, ИЛИ ПОДРАЖАНИЕ, И РИТМ РЕЧИ, ОСНОВАННЫЙ НА ОПРЕДЕЛЕННЫХ ПРАВИЛАХ, ИЛИ СТИХОТВОРНОЕ МАСТЕРСТВО

I. ПОЭТИЧЕСКИЙ ВЫМЫСЕЛ

Первое, что преимущественно требуется во всяком поэтическом произведении, это — вымысел, или подражание, если его нет, то сколько бы ни сочинять стихов, все они останутся не чем иным, как только стихами, и именовать их поэзией будет, конечно, несправедливо. Или если захочешь назвать поэзией, ты назовешь ее мертвой. Ведь подражание является душой поэзии, как это ясно из определения. На этом основании Аристотель, сравнивая Гомера (который с подходящим вымыслом описал битвы и скитания Улисса) с Эмпедоклом, который в стихах написал книги о природе, так высказался о них: у Гомера нет ничего общего с Эмпедоклом, кроме стихотворного размера, поэтому первого справедливо называть поэтом, последнего же — физиологом53, а не поэтом. И далее Аристотель говорит: если сочинения Геродота переложить стихами, то получится как и прежде история, а не поэма.54 Философ этими словами хотел опровергнуть заблуждение многих людей, которые полагают, что одной лишь способности слагать стихи достаточно для того, чтобы быть поэтом. Ведь история, подчиненная закону описывать подлинные события и то как они совершались, лишена вольности измышлять правдоподобное. Поэтому, даже написанная стихами, она останется историей, а не поэмой. Под поэтическим же вымыслом, или подражанием, следует понимать не только сплетение фабул, но и все те приемы описания, которыми человеческие действия, хотя бы и подлинные,      изображаются,  однако, правдоподобно. По этой причине не следует исключать из числа поэтов Лукана (ведь, по свидетельству Скалигера,55 некоторые не считали Лукана поэтом за то, что он изображал действительные события). В дальнейшем мы более подробно объясним природу этого поэтического вымысла во II книге, где пойдет речь о героической поэзии.

 

II. ИСКУССТВО СТИХОТВОРНОЕ

Второе, что обязательно должно содержать всякое поэтическое произведение, — это мастерство стихотворного размера, или ритм речи, по определенному правилу, без чего также нельзя называться поэтом. Эзопу, Лукиану, Апулею, даже самому Цицерону в его диалогах и многим другим не хватает только одного, чтобы носить название поэтов, а именно — стихотворной формы. Ведь все, кто излагают свои чувствования в диалогизмах, явно пользуются поэтическим подражанием, так как они рисуют беседующих между собой лиц, изображая их разнообразные душевные и телесные движения, однако, раз они излагают все это в прозе, а не стихами, их не зовут поэтами. О Виргинии известно, что он написал свою знаменитую поэму «Энеиду» сначала в прозе. Но в таком виде она еще не была поэмой, и сам автор, если бы не изложил в стихах все свое произведение, никогда бы не прослыл поэтом. Ведь стихотворная форма есть как бы повозка или триумфальная колесница, на которой это многообразное изображение предметов — подражание, говорю я, или поэтический вымысел — несется ввысь и повсюду встречает все большее одобрение.

Получив предварительное понятие об этом, приступим уже к подробному ознакомлению с тем и другим и к успешному их выполнению. Это будет легко, если мы сперва основательно изучим то, без чего нельзя ни сочинять, ни воспевать. Это — запас слов, отбор мыслей, различный слог речи, украшения как слов, так и мыслей, как-то: фигуры и подобного рода поэтические украшения, наконец, и само стихотворное искусство, и полное знание, к чему надо стремиться и чего следует избегать в каждом стихотворном роде.

 

Глава IV

О НЕОБХОДИМОСТИ И ПОЛЬЗЕ СТИЛЯ. О НАВЫКЕ И ПРИЕМАХ СТИЛЯ

И О РАЗЛИЧНЫХ ВИДАХ ПОЭТИЧЕСКИХ УПРАЖНЕНИИ

I. НЕОБХОДИМОСТЬ И ПОЛЬЗА СТИЛЯ

Прежде всего я хочу рекомендовать моим ученикам постоянные упражнения в стиле и навыках писания. Ведь навык как во всех других, так в особенности и в этом искусстве, не только оказывает великую помощь, но даже, как все согласны в этом, является лучшим учителем и имеет большее значение, чем само искусство. Я постоянно утверждаю, что тот более продвинется в поэзии, кто часто упражняется в писании (хотя бы он даже был лишен живого слова наставника), нежели тот, кто основательно усвоил все наставления, но редко или никогда не принимается за писание.

Этому учит самый опыт этого и других искусств. Так, например, всякий, кто прекрасно знает правила живописного искусства о соразмерности членов при рисовании человеческого тела, об изображении различных телодвижений и состояний тела, о рисовании отдаленных и близких предметов, о применении и расчете теней и различных оттенков света, если кто — повторяю — все тому подобное целиком и в совершенстве познает, но не будет упражняться в рисовании, — тот вовсе не сможет создать картины. Поэтому тот, кто хочет достичь успехов в этой нашей области, пусть, подобно Апеллесу,56 у которого не бывало дня без линии, примет решение постоянно упражняться в писании, ежедневно стараясь писать хотя бы по одной строчке или сочинять один стих, если не хочет напрасно ждать того, к чему, по его словам, он ревностно стремится и чего жаждет.

 

II. НАВЫК И ПРИЕМЫ СТИЛЯ

Относительно упражнения и стиля Фабий Квинтилиан дает три весьма полезных наставления.57

Первое. Не писать слишком поспешно. «При быстром писании, — говорит он, — выходит не хорошо, а если пишем хорошо, то выходит быстро». Прежде всего нужно установить, чтобы писать как можно лучше, а скорость даст привычка.

Второе. Добиваться лучшего, а не довольствоваться первым, что представится. Необходимо производить отбор предметов и слов, рассматривая важность каждого в отдельности, чтобы не всякое попавшееся слово заняло место.

Третье. Если мы пишем что-либо довольно длинное, то для большего успеха следует (я говорю словами Квинтилиана) чаще перечитывать последние строки из уже написанного. Ведь кроме того, что таким образом лучше достигается связь предшествующего с последующим, но и жар мысли, ослабевший от перерыва в писании, как бы получив разбег, вновь обретает силы и подъем. Таковы

наставления Квинтилиана. Добавляю указание

Четвертое, из Горация (О поэтическом искусстве, 38), чтобы мы выбирали то, что нам по силам и не превышает наших дарований и опыта, но стоит на уровне наших способностей. Слова Горация следующие:

Всякий писатель предмет выбирай соответственно силе; Долго рассматривай, пробуй, как ношу, поднимут ли плечи. Если кто выбрал предмет по себе, ни порядок, ни ясность Не оставляют его: выражение будет свободно.

Таким образом и Овидий (Скорбные элегии, II) оправдывается перед Августом: почему он не воспевал военных подвигов или хвалы Цезарю, а сочинял любовные пустяки.58 Затем, чтобы однообразие занятий не породило пресыщения, скуки и утомления и мы, поддавшись отвращению, не стали ленивыми и не начали мало-помалу беспечно отставать от нашего начинания, я даю здесь несколько видов упражнений, от разнообразия которых новичок получит наслаждение, а его дарование — дальнейшее усовершенствование.

III. РАЗЛИЧНЫЕ ВИДЫ УПРАЖНЕНИЙ И ПРЕИМУЩЕСТВЕННО — В СИНОНИМИКЕ

Первым упражнением пусть будет: выразить одно и то же разными словами, в различном или одинаковом стихотворном размере. Это называется синонимией, и весьма полезно, и даже само по себе в высокой степени облегчает сочинение стихов. Ведь, во-первых, приобретается запас слов, относящихся к одному и тому же предмету, так что после таких упражнений тот, кто пожелает описать что-либо, не будет затрудняться при подборе слов; много слов набежит само собой и только нужно будет сделать из них выбор. Затем нередко бывает, что приходится повторять то же самое в одной поэме; при этой надобности лучше всего помогает такого рода упражнение: ведь одно и то же можно будет легко выразить то теми, то иными словами.

Так, Виргилий (Энеида, II) в таких словах изображает глубокую ночь:

Был тот час, когда начинается первый для смертных Бедных покой и богов благостыней их сладко

объемлет.59

Сам же он в другом месте дает иное описание

того же (Энеида, VIII).

Ночь наступила, везде по земле утомленных животных Сон глубокий сковал, и птиц и скотов земнородных.60

И рассвет дня он изображает следующим образом (Энеида, III):

Новый уж поднимался день, при первом Эое, И содвигала Аврора влажную тень с небосвода.61

Но в IV книге «Энеиды» иначе:

А покидает меж тем Океан, вставая, Аврора.62

И еще иначе в XII книге «Энеиды».

День грядущий, едва родившись, обрызгал сияньем Горные выси, едва поднялись из глубокой пучины Кони солнца, лучи из ноздрей выдувая взнесенных.63

Овидий же так приступает к сравнению малого с великим:

Если позволено уподоблять великое малому.

То же самое он выражает в другом месте так:

Если можно сравнить великое с малым.

А где-то так:

Если можно малое сопоставить с великим.

И еще иначе в другом месте:

Почему же нельзя брать примеры от великого к более

малому64

При этом синонимическом упражнении не заботься о том, чтобы находить слова совершенно одинакового значения, каковы суть ensis и gladius,65 но будет достаточно тех, которые в соединении выражают одно и то же, хотя взятые отдельно — не будут иметь подобного значения. Отсюда можно применять признак предмета вместо предмета и часть вместо целого, род вместо вида, вещество вместо того, что из него сделано. Для образца возьмем изречение Сенеки Трагика.

Тот, кто любовь в начале подавил, Воистину бывает победитель. Но кто питал и лаской возлелеял зло, Нести ярмо, которому подпал,

Отказывается, но слишком поздно.66

Здесь ты можешь видеть, что в каждом стихе упоминается «любовь», но в первом стихе собственно слово «любовь», во втором — через синекдоху, род вместо вида, в третьем — «ярмо», метафорически. Поэтому хорошо заметь для себя, что тропы являются богатейшим вместилищем для синонимических значений.

Что этот род упражнения был чрезвычайно излюблен и немало усовершенствован главой всех поэтов Мароном,  свидетельствуют многочисленные у него примеры. Некоторые из них встречаются и до сих пор; одно весьма изящное — о реке, скованной льдом, — я приведу; здесь он выразил одиннадцать раз в изящных дистихах такую мысль: там, где прежде проходил корабль, теперь проезжают повозки.

Там, где проходил путь корабля, запряженный бык тащит повозку, после того как суровая зима сковала морозом воды. Волна, недавно доступная широкой корме, держит на себе колесо, когда, застыв от мороза, она выглядит как мрамор. Волны, на которые сейчас напирает воз, после того как они застыли от зимнего холода, прежде рассекал корабль. Волне приходится терпеть от колес, а не от быстрого корабля, чуть только река превращается в крепкий лед. Волны, привыкшие нести корабль, доступны повозке, когда они застыли, превратившись в лед, в виде нового мрамора. Там дорога для повозки, где недавно плыла изогнутая корма корабля, после того как зима холодом сковала воды. Когда ледяная зима сковала прозрачные воды, колея отмечает путь там, где недавно шло глубокое русло. Река служит дорогой повозке, а раньше — кораблю, повинуясь ветру; она становится проезжей для колес. После того как в реке замерзла густая влага, волы тянут повозки там, где корабль подгоняли весла; холодные волны, вмещающие на своих просторах корабли, открывают путь повозкам, когда река недвижима от суровых холодов. Когда Борей сковал холодом воды, повозки направляются в путь там, где обычно шли корабли.

К этому Виргилиеву упражнению67 мы присоединим наше,68 которое хотя и несравнимо с ним по стихотворному искусству и, может быть, менее латинское, но сочинено с целью служить более новым образцом для начинающего поэта. В нем мы даем краткое описание местоположения города Киева, так как этот город с востока непосредственно прилегает к реке, а с запада против него-горы:

Город оглашается плеском реки Борисфена,69 оттуда, где встает Люцифер.70 Он доходит до гор там, где тень ночи влечет за собою день. Западные части города окружены горными вершинами, а волны омывают часть, противоположную Авроре. Город лежит под горой, откуда является поздний Геспер. А с другой стороны, откуда сияет Светоносец, плещутся волны. Волны омывают те части города, которые обращены к восходу солнца, а к западу горой вздымаются стены. Часть города, обращенная к восходу солнца, утопает в водах; множество гор поднимается на западной стороне. Глядя на первые лучи солнца, город шумит у реки, а там, где он озарен последними лучами, — достигает высокой горной цепи. Взирая на восход солнца, город оглашается плеском соседней реки, а при заходе солнца он высоко поднимается в горы. С востока город омывается волнами Борисфена, а гора преграждает стены с запада. Рождающийся день взирает на город, утопающий в волнах, последняя же часть дня озаряет гористую тыльную часть города. Река протекает мимо города, там, где рождается день, с запада город стережет множество горных вершин. Лик города, обращенный на восток, обилен волнами, гористый же видит вечер. Обилие вод являет гогод, взирая на румяный восход, а с запада он окружен вершинами гор. При явлении Титана71 река подходит к домам, а горы поднимаются при заходе светила; волнообильный город видит начало дня, но гордится горою, озаренный сиянием заходящего солнца. Город обращает к закату крутой склон горы, а восточную часть омывает речная волна. С ревом стремятся на город волны с восхода Титана, а многовершинная гора поднимается на западе. Река омывает стены, где является Титан, а гора поднимается ввысь, где является ночь на влажной колеснице. Свой тыл город обращает к западу, а лицо на восток, здесь ограждает река, а там — множество горных вершин. С запада город преграждает полоса гор, а с востока по большей части струится Фетида.72 Город стремит реку навстречу восходу солнца и множеством гор побеждает гаснущий день.

 

Глава V ДРУГИЕ ВИДЫ УПРАЖНЕНИИ

I. В ЧЕМ СОСТОИТ ВТОРОЙ ВИД УПРАЖНЕНИЯ

Второй вид стилистического упражнения очень похож на первый, равно полезен и еще более приятен, а именно: он состоит в том, чтобы передать произведение какого-нибудь писателя другим размером, или на другом языке, или выразить более подробно то, что у него дано кратко или — наоборот, или же, наконец, прозаическую речь другого переложить в стихи.

II. ПРИМЕНЕНИЕ ТАКОГО РОДА УПРАЖНЕНИЙ

Это упражнение полезно не только для выработки стиля, но также и для такого способа подражания, посредством которого можно выдать за свои переживания другого писателя. Ведь таким способом нелегко обнаружить подражателя, а если он и будет обнаружен, то вовсе не станут порицать и считать, что он живет похищенным. Это общеизвестно относительно Виргилия; зоркие читатели его «Энеиды» приметили много такого, что они видели у Гомера.

Опустим почти бесчисленные примеры, в которых писатели с таким разнообразием изложили одну и ту же мысль, каждый своими словами, что эта одна мысль одного лица почитается уже многообразной и зародившейся у многих. Но уместно привести замечательное и доставляющее удовольствие наблюдение, как у трех писателей зародился одинаковый замысел — словно из одного умонастроения; однако кажется, что этот замысел принадлежит каждому из них в отдельности, потому что все они его изложили по-своему и своими словами.

Сервий Сульпиций73 в утешительном послании к Цицерону, который горевал о смерти своей дочери Теренции (это послание содержится в IV книге «Писем» Цицерона под No 5), между прочим, рассуждает о бренности жизни человеческой так: «Плывя, при моем возвращении из Азии, от Эгины по направлению к Мегаре, я стал смотреть на окружающую местность. Позади меня была Эгина, впереди — Мегара, справа — Пирей, слева — Коринф; города эти были некогда самыми цветущими; теперь они лежат перед глазами поверженные и разрушенные. Я начал так размышлять с собой: ?Вот мы, людишки, жалуемся, если погибает или убит кто-либо из нас, чья жизнь должна быть более короткой, между тем как в одном месте лежат поверженными столько трупов городов»».

Это он выразил, конечно, умно и изящно. Но обрати внимание, каким образом ту же мысль выразил Торквато Тассо, поэт итальянский, созерцая развалины Карфагена (песнь XV в Готтфреде, строфа 20). Смысл рассуждения Тассо (так как он писал на языке, нам неизвестном) я привожу здесь по-польски, как его переложил замечательный                       польский   поэт

Кохановский.74

Пал Карфаген: не видно и следа От гордых стен могучей той державы. — Так гибнут царства, гибнут города, Так кроют пышный блеск пески и травы! А чванный дух наш алчет жить всегда, Средь прочного величия и славы!

То же самое не менее изящно, но совершенно по иному воспевает Акций Санназарий75 в весьма изящной своей поэме «О рождении Девы» (кн. II):

Побежденные  твердыни Карфагена повержены, и лежат на пустынном берегу разрушенные дворцы. Сколько страха внушил этот знаменитый город, принес бедствий, глумясь над Лациумом и Лаврентскими полями! Ныне он едва хранит там и сям развалины, названия которых едва сохранились; весь город превращен в развалины, и о нем не следует упоминать. А мы, несчастный род, жалуемся на то, что старость разрушает члены, в то время как явно гибнут царства и грады.

Из этого согласия писателей ты видишь, сколь великое значение и пользу имеет такое упражнение. Пусть это служит образцом; но кое-что мы прибавим и от себя.

III. УПРАЖНЕНИЕ В ПЕРЕДАЧЕ НА ДРУГОМ ЯЗЫКЕ

Как-то захотелось нам ради упражнения изложить несколько Овидиевых стихов («Скорбные элегии», кн. I, 7 в начале: К другу, обманувшему поэта в несчастьи) сначала по-польски, а затем и на славянском наречии. Стихи Овидия следующие:

Вспять от моря к своим ключам глубокие реки Станут течь, и коней Солнце назад повернет, Звезды земля понесет, небеса изрежутся плугом, Пламень волна породит, воду испустит огонь, Наперекор все начнет ходить законам природы, И ни одна мира часть свычным путем не пойдет, Уже сбудется все, чего отрицал я возможность, И ничего нет, чему веры не должно давать. Это пророчествую, потому что я в том обманулся, Кто несчастному мне, думал я, помощь подаст.

То же по-польски:

Вспять от моря к источникам потекут речные воды, И солнце повернет назад своих коней. Они вспашут небо, земля засияет звездами,

Огонь высушит воду, вода раздует огонь. Все пойдет наперекор законам природы. Своим путем идти не захочет никакая часть творенья,

И то, что невозможно, совершится, И даже самое ложное суждение станет

достоверным. Я объявляю это, ибо я испытал на себе измену того. От кого я ждал в случае нужды здравого совета.76

Славянский перевод смотри в таблице в конце этого труда.77

 

УПРАЖНЕНИЕ В ПЕРЕДАЧЕ РАЗНЫМИ РАЗМЕРАМИ И БОЛЕЕ ПРОСТРАННО ТОГО, ЧТО ДАНО КРАТКО

ИЛИ НАОБОРОТ

К этому же роду упражнения присоединяется (как мы сказали в начале главы) не менее полезное упражнение: если один писатель написал что-либо в одном стихотворном размере, то мы передадим это то одним, то другим размером; или, если у него что-либо дано вкратце, мы изложим более подробно. В качестве примера возьмем наше упражнение на следующие стихи Катулла:

Солнце может зайти и вновь вернуться Если же краткий наш свет для нас угаснет, Мы заснем беспробудным сном навеки.73

Эти стихи, называемые фалэическими, мы передали сапфической строфой так:

Вечером зайдет, но вернется солнце; Если же краткий свет наш для нас угаснет, Нас в немую ночь погрузит навеки Сон беспробудный.79

Их же мы превратили в Горациевы следующим образом:

В Иберских водах Феб свой сокроет свет Но в ясном блеске завтра восстанет вновь; Но если свет наш в тьме гробницы Скроется, он не вернется снова.80

То же самое мы снова, но более пространно изложили фалэическом размером:

Путь дневной совершив квадригой быстрой, Солнце в глубь Гесперийских вод уходит. Там оно ненадолго может скрыться. Снова к нам поспешит своей дорогой, Вновь свой свет нам вернет в сияньи чистом. Если же краткий наш свет для нас угаснет. Ты, судьбой беспощадной в тьму влекомый, Тщетно ждать возвращенья к жизни будешь, Станешь к тем, кто погиб, взывать напрасно! Должен ты совершить свой труд вечерний И заснуть беспробудным сном навеки.81

 

ПАРОДИЯ

Сюда также относится знаменитый вид упражнения, нашедший у многих авторов применение и называемый пародией. Именно, когда мы по образцу стихотворения какого-нибудь поэта приспосабливаем к нему наше собственное произведение: причем, следуя как бы по его стопам, мы употребляем слова и мысли, схожие со словами и мыслями или, если угодно, противоположные и из противоположной области. В таком роде, для упражнения, мы сочинили элегию блаженного Алексия, в которой он описывает свое свободное и добровольное изгнание в такой же манере, как Овидий описал свое (кн. I, 3). Элегия Овидия начинается так: Когда передо мной встает печальная картина той ночи.

Элегия в которой блаженный Алексий рассказывает о последовательности событий своего добровольного изгнания: 82

Лишь только предстает предо мной счастливейшее зрелище той ночи, которая заключила для меня последний день в миру; лишь только я вновь представляю себе ночь, когда я разбил столько оков, — как великая радость изливается из моего сердца. Наступил наконец час, когда великая любовь к Христу повелела мне покинуть отчий дом. Час не подходил для пути и хлопот по снаряжению в дорогу. Я колебался в беспокойном ожидании неизвестности: забыл, что нужно выбрать слуг и спутников, забыл, что долгий путь требует одежды. Я трепетал, словно узник перед бегством из темницы: то его питает надежда на побег, то покидает. Когда, наконец, само дерзание изгнало из души неизвестность, душа, вновь обретя силы, утвердилась в своем решении: наконец, я никого не заставлю быть мне другом из тех, кого сделало друзьями мое великое богатство. Если бы моя молодая супруга ведала это, как бы она старалась меня удержать! И каким потоком слез она оросила бы горестные ланиты! Сама родительница пребывала далеко в высоком доме и не ведала о моем поступке. Куда ни обратишь взор, всюду раздавались рукоплескания и звуки кифар, радостен был свет твоего праздника, о Гименей: люди любого возраста радовались нашему супружеству — и весь дом оглашался шумными хороводами. Если позволительно великое торжество сравнить с малым, то такой вид являл ты, о гордый Рим! И уже в глубоком покое смолкли людские голоса и лаяние собак, и луна плывет высоким путем по небу. Взглянув на нее, а затем переведя свой взор на множество храмов, окружавших наше жилище, я говорю: «Божества, хвалами которых оглашаются эти храмы, моя нога не должна вступать в ваши жилища. И вы, холмы, славные честною кровью героев, прощайте на время, какое изволит сам Бог. И хотя этим щитом я не ограждаю моего тела, но все же возбраняйте всем оплакивать наше бегство. Покинутому родителю поведайте, сколь пламенная любовь увлекла меня от него, чтобы он не почитал нужным оплакивать несчастье. Пусть сам родитель ведает то, что ведаете вы: нет у меня благочестия, коль разгневан родитель». Так умолял я вышних, а супруга, не ведая ничего, приносила обеты, противоположные моим. Излив из глубины сердца горячую молитву, она многократно билась лбом о священную землю и произносила множество слов, которые не будут иметь силы, обращая мольбы к враждебным небесам, о позвращении отъятого супруга. И глубокая ночь уже не оставляла времени колебанию, и Арктос вращал на небе свои круги. Что мне было делать? Признаюсь, любовь к отцу удерживала меня. Но только одна эта ночь подходила для бегства. Ах, сколько раз говорило мне человеческое сердце: смотри, куда идешь, куда спешишь или откуда; ах, сколько раз оно ошибочно жаловалось на неточный час и говорило, что не следует плыть в неведомые воды. Трижды я касался порога, трижды медленно бремя плоти удерживало мои стопы, уже готовые на подвиг. То я устремлялся, то вдруг силы покидали меня. Дух родины меня манил; то я подтверждал свой обет, то отрекался от него, бросая взгляд на мое покинутое жилище. Наконец, что же я медлю? Сирия, говорю я, страна, куда мы стремимся. Надо покинуть Рим; здесь не годится медлить. Супругу покидаю? Мне нужна свобода для самого себя. И дом? И я разрываю сети ласкового дома. И что за друзья, причинившие мне вред дурными нравами? О пороки, которые вызывают трепет и постоянный страх! Пока есть возможность, обращусь в бегство; может быть никогда уже этого мне не будет дано. Час промедления приносит ущерб, не время медлить; я подавляю доводы, советующие это. В Сирию мой путь, и быстро вхожу я на корабль. Пока мы плывем, с высоты неба сияет радостная для меня денница; но какая грусть для наших родственников была в ее восходе! Мои домашние горевали о моем отъезде (как мне рассказывали), словно оторвалась часть их тела. Так скорбел Иаков, когда узнал, что плоть и кровь любезного сына растерзана дикими зверями. Тогда-то радость становится мрачной печалью и десница, ранее рукоплескавшая, бьет в грудь. Тогда-то супруга тщетно начала громко взывать к мужу и преследовать беглеца воплями, которые уже не могли его возвратить: «Тебя нельзя оторвать от меня! Я последую за тобой, ах! Последую прямо по волнам, и буду, — говорит, — изгнанница, супругой изгнанника. Меня зовет дорога, меня призывает чуждая земля; для беглеца я не слишком большое бремя на корабле. Любовь ко Христу повелевает тебе переносить изгнание». И она говорит, что неподобает ей оставаться одинокой. Такими речами она искушала меня, а почтенные родители удержали ее. И с трудом она осталась при своем убеждении и замысле. Я спасся (ведь не следовало думать, что я от этого погиб) грязным, волосы покрывали немытые щеки. А она, изливая вопли в густой мрак, долго лежала полуживая среди жилища. И лишь только поднялась и выпрямила расслабленные члены — печальный образ с обезображенными прахом волосами, — тогда, говорят, она принималась оплакивать то себя, то покинутое ложе и часто взывала к отсутствующему супругу; и стонала так, словно лицезрела мою участь и сама предавала могиле мое тело; и молила Бога, чтобы ему было угодно прекратить ее жизнь; я все-таки вновь лелеяла в сердце надежду на мое возвращенье. Пусть она живет и обращает к лучшему обеты и мольбы, пусть живет и остается верной отсутствующему супругу! Нежнейший Зефир приник к тихим волнам и своим дуновением ласкал морские воды; и мы безмятежно рассекали гладь Ионийского моря, и никакой буре не внушить нам трепетного страха. О я счастливец! Нежное дуновение овевает море, и можно подумать, на поверхности моря сама по себе играет Фетида. Волна не качает корабль на ходу и не бьет о корму, но только придает движение вперед быстрому кораблю. Летит сосновый остов корабля, не скрипят завязи канатов, и приведенный в движение корабль благоприятствует нашему бегству. Мореход с нескрываемой радостью беззаботно напевает: ему не нужно его уменье подгонять корабль. И подобно тому как всадник управляет объезженным конем, не натягивая поводьев, и умеет поворачивать его легким движением узды, и мореход бесстрашно распустил тогда паруса по ветру в желаемом направлении, куда его призывали сами обстоятельства. Поэтому если бы эти ветры не были под покровом божественной милости, то кто подумал бы, что я мог пристать к гавани? Уже, оставив далеко позади Италийские берега, я вижу берега моей возлюбленной Сирии. Прошу, да позволит мне пристать к желанной земле волна и да будет она как и я послушна великому Богу. Пока я говорю это и с трепетными мольбами уже достигаю берега, быстрый ветерок весело подгоняет корабль. Гоните, гоните меня дуновения лазурного моря! Пусть это будет ясным знаком Божьей милости. Пусть примет меня, изгнанника, чужой берег, если только можно назвать Божью землю чужой землей!

 

Глава VI

ИНЫЕ ВИДЫ УПРАЖНЕНИИ, ПО АФТОНИЮ СОФИСТУ83

I. ПОЛЬЗА ЭТИХ ВИДОВ УПРАЖНЕНИЙ

Чем советует заниматься Софист Афтоний еще до того, как приступать к риторике, и что он называет «прогимнасматами»,84 или предварительными упражнениями, которые надо проделать как бы в преддверии ораторского гимнасия, — если хоть чем-нибудь из всего этого займется начинающий поэт, то, я думаю, он чрезвычайно много наберет сил для создания крупных произведений. Ведь некоторые упражнения находят частое применение в поэзии, каковы: описание, повествование, этопэя, сравнение, фабула, восхваление и порицание, о чем скажем здесь вкратце.

 

II. ОПИСАНИЕ

Описание есть объяснительное изложение, которое посредством повествования делает предмет как бы наглядным (Афтоний, гл. II). Описывается же то, что охвачено в следующем стихе:

Лица, предметы, подвиги, звери, местности, времена, растения.

Для всех описаний общими и главнейшими являются два достоинства: ясность и краткость, причем та и другая способствуют наглядности предмета. Ведь каким образом покажется ясным, — а не пустым звуком — темное описание, ускользающее даже от напряженной мысли, а не то что от взгляда?

Но необходима в описании и краткость, чтобы все обнаруживалось не постепенно и не по частям, а как бы в единое мгновение времени целиком. Именно здесь, на одном из этих подводных камней, терпят обычно крушение неосторожные писатели, что отметил Гораций в книге «О поэтическом искусстве»:

Большею частью, Пизоны, отец и достойные дети!

Мы, стихотворцы, бываем наружным обмануты

блеском.

Кратким ли быть я хочу, — выражаюсь темно.85

Разумеется, эти достоинства с трудом соединимы: и часто бывает, что краткость вредит ясности, а ясность краткости. Надо одинаково заботиться и о том и о другом и писать хотя и кратко, но так, чтобы от этого не возникало неясности, и так ясно, чтобы в описании не распространяться далее, чем это требуется предметом. Следовательно, чтобы краткость была надлежащей и безвредной, не надо давать ничего излишнего и слишком часто повторять одно и то же, не надо излагать в слишком длинных периодах или большим числом стихов; надо избегать частых и длинных вставок, и не нагромождать понапрасну синонимов, но не допускать ни в чем нехватки, никаких; сокращений и искажений: ведь от этого тот, кто стремится быть кратким, становится темным.

Наилучшее наставление о краткости, конечно, содержится в послании святого Григория Назианзина к Элладию:86 соразмерять повествование или описание предметов с самими предметами, а не со словами или стихами. Но для ясности описания надо избегать двусмысленных слов и выражений, излишней изощренности, частых острот и нагромождения лиц и предметов. Следует особенно заботиться о выборе слов общеупотребительных и собственных — собственными я называю те, которые соответствуют предмету и хорошо его выражают и объясняют, чем и достигается хорошая связь между предметами и сцепление слов. Равным образом, обрати внимание на своеобразие описания, требуемое каждым предметом.

а)      Местности. При описании местности, как-то: рек, полей, гор, — я полагаю, следует отметить главным образом три стороны: величину, внешность или качество и обстоятельства, т.е. надо рассмотреть, велик ли предмет, его длину, ширину, обширность, высоту, глубину и т.д. Затем — каков он, какими дарами природы отличается, приятен или неприятен, сладкий или горький, темный или светлый и т.д. Далее, какие предметы смежны или связаны с ним, т.е. когда при описании одного места затрагиваются и другие места: как например справа находятся горы, слева — море, на востоке — леса, на западе — река и т.д.

б)   Времена. Описание времени включается в описание других предметов, преимущественно — местностей. Причем время нельзя иначе описывать, как только по внешнему виду и изменению местности, происшедшему в течение данного времени; разумеется: температура, теплый и холодный воздух, буйство ветров, частые грозы и дожди, приятный или унылый вид полей, садов, рек, а также других предметов, людей, птиц и прочих животных.

в)   Растения и другие безгласные предметы. Растения и иные безгласные предметы, как например искусственно сделанные устройства, орудия, оружие, картины, здания, сосуды, одежды и т.д., можно описывать тем же способом, т.е. каждую из частей в отдельности; надо умело указать, какие они, сколько их и в каком порядке они расположены.

г)   Лица и звери. Не многим отличается и может быть таким же описание людей и прочих живых существ, четвероногих, рыб, птиц и т.п.; ведь при описании всего этого делается перечисление частей; за исключением того, что при описании животных надо также изображать их нрав, дикость, характер, хитрость, быстроту, проворство, боязливость, чутье, смышленность и т.п.; в описании же людей — наглядно изображать нравы (что именуется этопэей), об этом мы скажем немного ниже, кратко, и полнее, в книге

II, где будем разбирать поэтические украшения.

д) Деяния или повествование. Описание деяний называется повествованием (хотя даже и при повествовании о деяниях много значит описание); о чем подробнее там, где будет речь о большом повествовании эпической поэмы. Здесь я скажу только вкратце, что некоторые повествования встречаются как у ораторов, так и у поэтов; эти повествования, кроме краткости и ясности, требуют еще и третьего достоинства — правдоподобия, — которое делает повествование достойным доверия. Но правдоподобие получится только тогда, если мы в основном будем избегать трех недостатков: несоответствия, невозможности и противоречия.

Таковы краткие сведения об описании и повествовании, которое Афтоний считает отличным предварительным упражнением, что действительно так и есть. Мы же ради краткости объединили повествование с описанием под одним заголовком. Теперь перейдем к другому.

 

III. этопэя

Здесь перед нами этопэя, которую иные не отличают от просопопэи; она заключается в изображении или воспроизведении жизни и нравов других людей. Под нравами следует понимать не только действия, но и речи, что как раз дается и просопопэей; а если ее отличать от этопэи, так она имеет ту особенность, что этопэя изображает нравы известного лица, просопопэя вымышляет и нравы, и лица. Здесь, однако, мы охватываем их обеих одним названием и рассматриваем этопэю не как фигуру (о чем скажем в обещанном месте), но как определенный вид упражнения, описанного Афтонием (глава VI).

Итак, назначение этого упражнения не в чем ином, как только в том, чтобы выдумывать правдоподобные речи, радостные или печальные, подлинного или вымышленного лица. Таким образом можно упражнять свой стиль для героической поэмы, а в особенности для трагической; например, что могла сказать Ниобея, потеряв детей, и что Елена, скрываясь при взятии Трои. Для большей искусности в этопэе Афтоний советует соблюдать три времени — настоящее, прошедшее и будущее, по которым как бы по определенным разделам надо распределить всю речь, радостна ли она или печальна. Что же надо говорить в каждом отдельном времени — Афтоний не указывает. Но даже по внушению самой природы, оплакивая печали, мы говорим о том, чем мы страдаем, а при благополучии говорим о том, чем наслаждаемся. Кроме того, для возбуждения как раз этих чувств учителя красноречия считают главным приемом описание предметов печальных или радостных. Поэтому и здесь тоже искусность состоит не в чем ином, как в удачном описании обстоятельств настоящего и прошедшего времени тем, кто занимается такими упражнениями; а если обстоятельства окажутся различными, то он сделает настоящие радости и печали тем самым еще более радостными или печальными, потому что сравнит их с совершенно несхожей судьбой в прошлом. Если же настоящее подобно прошлому, т.е. радость сменяется радостью, а печаль — печалью, то тогда или он облегчит эти прошлые чувства сравнением тех и других между собой и тем самым усилит настоящие переживания, или же будет обвинять судьбу, настолько враждебную ему, что чуть только миновали одни несчастья, она посылает другие, нагромождая бедствие на бедствие и скорбь на печаль.

Заглядывая же в будущее, он при счастливых обстоятельствах возымеет надежду на все лучшую и лучшую участь; в несчастье же выскажет страх и отчаяние перед будущими несчастьями, в предчувствии наихудшего исхода.

 

Глава VII

ДОБАВЛЯЮТСЯ ОБРАЗЦЫ УПРАЖНЕНИЙ ПРЕДШЕСТВУЮЩЕЙ

ГЛАВЫ

I. ОБРАЗЦЫ ПОЭТИЧЕСКОГО ОПИСАНИЯ

а) Местности. Тартар (Энеида, кн, VI, 548):

Глянул назад Эней и вдруг, под утесом налево Город обширный зрит тройной обведенныйстеною…

То же самое у Овидия (Метаморфозы, VI, 434):

Мертвенный Стикс там дышит туманом, и новые

тени…

Елисейские поля (Энеида, кн. VI, 637):

Это свершив наконец…

Пещера Кака (Энеида, VIII, 190):

Прежде на этот взгляни утес, над скалами

нависший…

Мастерская киклопов и их произведения (Энеида, VIII, 416).

Возле Сиканских брегов… остров из моря крутой.

Холодная область Скифии (Георгики, III, 282):

В хлевах там взаперти…

Великолепный дворец (Энеида, VII, 170):

Царский чертог, огромен, на ста возвышаясь

колоннах…

Дворец Солнца (Овидий, Метаморфозы, II, в начале):

Солнца дворец, утвержден на высоких столпах,

поднимался.

Источник                  Гиппокрены (Овидий,

Метаморфозы, V, 264):

Та, подивившися долго струе, добытой копытом…

Лабиринт Дедала (Метаморфозы, VIII, 159):

Славный искусством своим в строительном званьи,

исполнил дело Дедал.

Дом Сна (Овидий, Метаморфозы, XI, 592):

Близ киммерийцев есть свод в горе и длинный

выход пещеры,

Дом Молвы (Овидий, Метаморфозы, XII, 59):

Есть между морем… место как раз посреди.

Различные места Испании (Марциал, II, эпигр. 42):

Муж на устах Келтиберского племени…

Загородный дом Фаустина (у него же, III, эпигр. 44):

Байская вилла, о Басе, нашего Фаустина…

Сады Юлия (Марциал, VI, эпигр. 51):

Юлия малость числом десятин Марциала…

Формианское87                побережье изящно

описывается у Марциала (кн. X, эпигр. 28):

О благотворных Формий сладостный берег…

Замечательное описание Этны у Клавидана и у Виргилия (Энеида, III, 570), которое в силу его исключительной красоты приводим здесь полностью:

Сам недоступен напору ветров залив и огромен, Только грохочет вблизи обвалами страшными Этна; По временам до эфира черную тучу бросает, Ту, что дымится смолистым вихрем и искрой блестящей, Пламенем клубы она возносит и лижет созвездья, А иногда и утесы, горы разъятые недра Мечет она, изрыгая; рушит на воздухе с ревом Перекаленные камни, кипит в глубинах бездонных.

Добавим к нему не менее красивое описание прелестного источника из Овидия (Метаморфозы, 111,407):

Чистый источник бежал, серебристой сверкая струей;

Ни пастух до него, ни козы с пастбищ нагорных

Не касались, ни скот никакой; его никакая

Птица иль зверь не мутил, или с дерева павшая ветка,

Дерн его окружал, питаемый близкою влагой,

Да и лес не давал нагреваться месту от солнца.

б) Времена и перемены в природе.88 Ночная пора (Энеида, IV, 522):

Ночь была и вкушали тела усталые мирный Сон везде на земле.

Внезапная буря (Энеида, I, 88):

На море поналегли, и, что есть, с коренных оснований Вместе, как Эвр, так и Нот, все срывают?

Тоже самое (Энеида, 111,194):

Темного цвета тогда над моей головой встала туча.

То же самое у Овидия (Метаморфозы, XI, 480):

Как под вечер белеть, волнами напучившись, стало Море.

Землетрясение (Овидий, Метаморфозы, VI, 299):

Знойная сила ветров, сокрытая в темных пещерах.

Повальная болезнь (Овидий, Метаморфозы, VII, 532):

Жар смертоносный летел в дыхании южного ветра.

Пожар земли (Овидий, Метаморфозы, II, 210):

Пламя объемлет и земли на самых возвышенных точках.

Четыре поколения (Овидий, Метаморфозы, I,

89):

Первым век золотой народился… и т.д.

Поры весны (Гораций, Оды, IV, 7):

Снег последний сошел.

Изящно в трех стихах так описывает сумерки тот же автор (Метаморфозы, V, 399):

Уже закончился день, и время уже наставало, Что ни мраком еще, ни светом назвать невозможно, А со светом, однако, сближенье сомнительной ночи.

Кроме прочего, стоит наглядно представить здесь все описание потопа у него же (Метаморфозы, I, 9):

Разливаясь бегут по полям открытым все реки, И с посевами вместе деревья и скот весь уносит, И людей, и дома, и храмы со всею святыней. Ежели дом остался какой и мог устоять он Пред бедой, но всю его крышу волна покрывает Сверху, и башни попрятались под давлением бездны. Уже не стало различия между землею и морем: Морем все было, и уж берегов у моря не стало. Тот взобрался на холм, другой на изогнутой лодке Там налегает на весла, где сам пахал он недавно, Тот над жатвою едет или над дачею даже Затонувшей, а этот поймал на ясени рыбу. На зеленой долине, быть может, кидается якорь Или кривые челны виноградник залитый цепляют; Там, где траву недавно щипали поджарые козы, Ныне покоят свое безобразное тело тюлени. Под водою дивятся на рощи, дома и посады Нереиды; в лесах очутились дельфины и в ветви Высоко забрались и толкают дубы, сотрясая.

 

Плавает волк средь овец, лев желтый несется волною, Тигра уносит волна; ни в силе, с молнией сходной, Пользы нет кабану, ни оленю в ногах его быстрых, Долго напрасно ища земли, чтоб было присесть где, Птица, на крыльях паря измученных, падает в море. Уже покрыла холмы беспредельная вольность стихии, И небывалые воды плескались по горным вершинам. Большая часть потонула в волнах, а кого пощадили Волны, тех медленный голод гнетет убогою пищей.

в) Лица, их чувства и действия. Описывается вымышленное лицо — Голод (Метаморфозы, VIII, 14):

Голод искомый она в полях каменистых узрела.

Так же Зависть (Овидий, Метаморфозы, VI,

16):

Сотрясенные двери раскрылись.

Также Молва (Виргилий, Энеида, VI, 173):

Тотчас идет Молва по великим Либии градам.

Голодный и прожорливый (Овидий, Метаморфозы, VIII, 15):

Короткий сон, все еще Эрисихтона мирно крылами Овевал? и т.д.

Так же описывается стоокий Аргус (Овидий, Метаморфозы, I, 16):

Сто вокруг головы у Аргуса глаз помещалось? и т.д.

Вид и действие безумца Атаманта (Овидий, Метаморфозы, IV, 12):

Тотчас посредине двора Эолид разъяренный и т.д.

Внешность Фурии (Овидий, Метаморфозы, IV, 11):

Тотчас взяла Тисифона сердитая кровью обмытый

факел

И, кровью текущий… и т.д.

Геркулес Неистовый (Овидий, Метаморфозы,

IX, 3):

Разгорелся тогда злой яд.

Более подробно описываются его же неистовства Сенекой Трагиком в трагедии

«Геркулес Неистовый».

Гиппомен, состязавшийся в беге с Аталантой, причем прекрасно изображается вид бегущих (Овидий, Метаморфозы, X, 15):

Трубы лишь подали знак… и т.д.

Киллар — прекрасный кентавр (Овидий, Метаморфозы, XII, 5):

Чуть росла борода… и т.д.

Борьба Геркулеса с Ахелоем (Овидий, Метаморфозы, IX, 1):

И наступает, свиреп… и т.д.

Сражение Энея с Турном (Виргилий, Энеида, XII, 710):

А они, лишь поля опустелым открылись простором… и

Т.д.

Ярость киклопа Полифема (Овидий, Метаморфозы, XIV, 5):

Начал, со злости стеная, по всей он Этне носится… и т.д.

Изображение того же Полифема у Виргилия стоит привести здесь целиком (Энеида, III, 618):

… в дому чудовищных пиршеств и крови Темно, огромном внутри. Сам высок, упирается в

звезды.

Вышние боги! Такую напасть от земли отвратите! Каждому тяжко смотреть на него, не легко говорить с

ним.

Он потрохами несчастных и кровью питается черной. Видел я сам, как два тела схватил громадной рукою Он из числа нас и, навзничь лежа в середине пещеры, Их раздробил о скалу, и пороги разбрызганной кровью Облились; видел, как части, гноем текущие черным. Он пожирал; под зубами теплые члены хрустели.

Очень изящным будет пример, когда показан вид умирающего человека, образ умирающей Дидоны (Виргилий, Энеида, IV, 688):

Та, попытавшись поднять тяжелые очи, слабела Снова; шипит ее под грудь нанесенная рана. Трижды вставая, она, опершись, поднималась на ложе, Трижды падала вновь на ложе, блуждающим взором Света на небе высоком ища, и стонала, увидев.

г) Звери. Дракон и битва его с Кадмом (Овидий, Метаморфозы, III, 1):

В нем пещера была за густым ивняком и лозою и т.д.

Другой дракон (Овидий, Метаморфозы, VII,

1):

Бдительного усыпить остается травами дракона.

Калабрийский Змей (Виргилий, Георгики, III, 425):

Водится злая змея еще в Калабрийских ущельях.

Описание медноногого быка (Овидий, Метаморфозы, VII):

Вот из булатных ноздрей быки медноногие пышут… и

т.д.

Конь, пораженный болезнью (Виргилий, Георгики, III, 495):

Падает, все позабыв, и привычки и нрав свой,

несчастный,

Конь победитель… и т.д.

Благородный конь (Виргилий, Георгики, III,

 

Прежде всего табуна… и т.д.

Битва быков и дикость (Георгики, III, 220):

Попеременно они… и т.д.

Красивый бык (Овидий, Метаморфозы, III,

17):

Принимает он облик быка.

Феникс (Овидий, Метаморфозы, XV, 5):

Есть только птица одна, что себя направляет и сеет… и

т.д.

Бык, пораженный чумой, у Виргилия (Георгики, III, 515). Описание его дается здесь целиком:

Вот, однако, и вол, дымясь под плугом тяжелым, Падает, кровь изо рта изрыгает, с ней вместе и пену; Смертный стон издает; и пахарь уходит печальный И, отпрягая вола, огорченного смертью дружки, Посередине труда оставляет врывшийся плуг свой. Тут уж ни сени дубрав глубоких, ни мягкие травы

 

Душу его оживить не могут, ни речка, что По полю между камней, электра чище; спадают Снизу бока; на глаза неподвижные тупость ложится И, тяготяся собой, склоняется доземи шея.

д) Неодушевленные предметы. Например, золотая ветвь (Виргилий, Энеида, VI, 137):

Сук таится златой и листами и ветвию гибкой…

Там же немного ниже описывается та же ветвь (204):

Где, меж ветвями сверкая, несоцветный им золота

отблеск.

Ткань с изображениями (Овидий, Метаморфозы, VI, 2):

Марсов выводит утес Паллада у Кекропса в замке… и

т.д.

Но бесспорно самое красивое описание — это у Виргилия щит Энея, на котором Вулканом изображена будущая судьба римлян (Энеида, VIII, 625). Некоторую часть этого описания стоит привести:

… Щита узор несказанный. Италов здесь дела и великие римлян триумфы, Зная вещанья волхвов и судьбы грядущего века, Огневладыка явил: здесь весь показал происшедший От Аскания род и войны одна за другою. Изобразил, как лежит в пещере Марса зеленой Плодоносящая мать волчица, у ней под сосцами Мальчиков двое висят, играя, и матерь без страха Оба сосут; откинув округлую шею Лижет обоих, тела языком звериным лаская. Рядом представил и Рим, и похищенных с гор

беззаконно

Дев сабинских… и т.д.

 

II. ОБРАЗЦЫ ПОЭТИЧЕСКОГО ПОВЕСТВОВАНИЯ

а) Об Орфее (Виргилий, Георгики, IV, 464):

Сам же несчастный, в любви утешаясь пустой

черепахой… и т.д.

б) О Нисе и Эвриале (Энеида, IX, 308):

Тотчас вооруженные они выступают… и т.д.

в) О Каке (Энеида, VIII, 190):

Прежде на этот взгляни утес, над скалами нависший? и

т.д.

г) О нем же (Овидий, Фасты, I).

д)  Об отправлении своем в изгнание (Овидий, Скорбные элегии, I, 3):

Когда начнет возникать печальнейший образ той ночи и

т.д.

е) О смерти Полидора (Энеида, III, 22):

Холм случился вблизи небольшой и т.д.

ж)  О хитрости Тарквиния и его сына (Овидий, Фасты, II, 685):

Ныне я должен сказать об изгнании царском.

з) О Батте (Овидий, Метаморфозы, II, 14):

Невдомек никому воровство, не будь тут известный Местный старик… и т.д.

3) О Филемоне и Бавкиде в старости (Овидий, Метаморфозы, VIII, 10):

Но старушка Бавкида и ей летами под пару, Филемон? и

т.д.

Затем вся героическая поэма Виргилия, все книги «Метаморфоз» Овидия и его «Фасты», а также героические поэмы прочих писателей наполнены отборнейшими повествованиями. Стоит привести здесь на местном наречии одно описание из Торквато Тассо, переданное по-польски (песнь IX, 27):

Латин меж тех был — с Тибровых брегов, _

Что тут не уступили буйным ордам.

От битв не изнемогши и трудов,

 

И в старости он сильным был и твердым. Почти что равных пятеро сынов Всегда при нем сражались строем гордым: До время груз доспехов тяготел На нежность лиц и недоросших тел.

Побуждены отцовским образцом, О кровь и меч, и гнев свой изощряли, Он им сказал: «На хищника пойдем, Теснящего тех трусов, что бежали. Явите дух обычный! Пусть при нем Уж кучи окровавленныя пали: Лишь та ведь, дети, истинная честь, В которой память бывших страхов есть».

Так львица водит недорослых чад, Чья шея не покрыта пышной гривой, Еще длиной чьи когти не страшат, Во рту не полон строй зубов грозливый. Но матке вслед в опасности спешат _

С ней бросятся, в отваге горделивой, И на ловца, врага их чащ родных, Что гонит пред собой зверей иных. Так с юношами двинулся Латин, Напавши на султана, круг составил. Порыв, и замысл был, и дух один, И шесть он копий в одного направил.

Но, слишком поспешивши, старший сын За меч схватился, а копье оставил. И тщетно сделать острием желал, Чтобы скакун под Солиманом пал.

Как при грозе могучая скала, Высокая и вдвинутая в море, Стоит неколебима и цела, С ветрами и волнами в страшном споре; Так Солиман, с величием чела. Держался при оружном их напоре. И вот тому он, что коня разил, Между бровями череп раскроил.

Увидел Арамант, что слабнет брат, И вздумал нежно быть ему опорой: Безумец! Чуть сдержав его упад, Он сам погиб погибелию скорой! На руку бусурман спустил булат, И на землю подпертый пал с подпорой. И рухнул брат на брата, огорчен, Смешались кровь их и предсмертный стон.

Потом Сабину древко сокруша, Он на него с булатом напустился, И так ударил, яростью дыша, Что нежный отрок в прахе очутился.

 

Из тела рвалась скорбная душа, И стоптанный конем дрожал и бился, Уныло покидая юный век, Веселья полный, сладостей и нег.

Вот оставались лишь Лаврент да Пик, Что в час один родились у Латина: Один был стан у них, один и лик, Ошибок сладких частая причина. Но различили в этот страшный миг Их ярый враг и разная кончина: Жестокое различье! Он срубил Здесь голову, а там он грудь пробил.

Отец, ах, не отец уж! Страшный рок! Быв прежде многочадным, он — бесчадный! Пять сыновей легло в короткий срок, И сам стоит пред смертью беспощадной. И как еще старик сражаться мог, Снедаемый тоскою безотрадной! Но может быть, что лиц и муки всей Не разглядел он павших сыновей.

Те горькия страданья от него Отчасти тьма сочувственная скрыла. Но уж ему б в отраду торжество, Коль самому не пасть, не послужило;

Не жалко крови сердца своего, А по чужой тут алчно грудь заныла: И он не знал, сильней ли одолеть Его теперь влекло иль умереть.

«Ужель (кричит врагу) рука сия Уже жалка настолько и ничтожна, Против нея что возбудить тебя И всем ея усильям невозможно?!» Замолк. И, кольца с бляхами рубя, Хватил мечом, как сильно только можно, И по султану, обагряя бок, Горячий широко полил поток.

Тут обратил на рану и слова И гнев, и меч свой варвар тот ужасный. Пронзил он панцирь, щит пробив сперва, Одетый твердой кожей семипластной, И погрузил железо в черева. Упал и зарыдал Латин злосчастный, А кровь его двойной дорогой бьет И через эту рану, и чрез рот.

Как в Апеннинах древний дуб иль бук, Не раз лихим ветрам противоставший, Необычайным вихрем вырван вдруг, И гнет, и ломит лес его обставший, —

 

Так увлекал цепляньем сильных рук Других с собою богатырь упавший: Прилично храбрецу, кончая жить, Еще при смерти рушить и крушить.

 

III. ОБРАЗЦЫ ПОЭТИЧЕСКОЙ ЭТОПЭИ

а)   Эвандр, отправляющий сына с Энеем на войну (Виргилий, Энеида, VIII, 560):

Если б Юпитер вернул мне прошедшие годы…                                                                            и

т.д.

б)   Когда Эней оплакивал Паланта, сына царя Эвандра, убитого Турном (Виргилий, Энеида, XI, 42):

Отрок несчастный, ужель Фортуна, мне улыбаясь,

В том отказала и т.д.

в)  Тот же Эней, когда вдохновляет воинов на подвиги (Виргилий, Энеида, I, 202):

Вы, о друзья! Ведь и раньше были нам беды

знакомы и т.д.

г)   Когда Эней молился богам по повелению Сибиллы (Энеида, VI, 56):

Феб, что к тягостным Трои всегда сострадал

злополучьям.

д)    Дверь жалуется в доме блудницы у Проперция (I, 16):

Я, которая некогда была открыта для великих

триумфов.

е)  У Овидия или у кого-то другого под именем Овидия орешник, горько жалуясь:

Я — орешник, прильнувший к дороге, хотя я

безвинен.

ж)    Земля, не перенося пожара, учиненного Фаэтоном, со скорбью и негодованием так жалуется Юпитеру (Овидий, Метаморфозы, II, 3):

Если угодно, и я заслужила, что ж гром твой так медлит, Бог из богов? Если мне суждено от пламени гибнуть, Пусть от твоих бы огней, от тебя бы погибнуть мне легче. Даже с трудом я уста для этих-то слов разверзаю? Пар ей рот захватил? Взгляни на спаленный мой волос, Сколько золы у меня на глазах, на лице ее сколько! Это ль награда моя, и в этом ли шлешь воздаянье Всем плодоносным трудам, что кирки и кривого я плуга Язвы терплю, и меня в продолжении года терзают? Что листву я скотам, и питанье нежнее из зерен Роду людскому, и вам при этом я ладан готовлю? Но допустим, что гибель я заслужила, чем волны, Брат-то чем виноват? За что его, жребием данный, Меняет моря удел и далее стал от Эфира? Если ни к брату тебя, ни ко мне любовь не смягчает,

Сжалься над небом своим. Туда и сюда оглянися, Полюсы оба в дыму; и, если огонь повредит их, Ваши чертоги падут. Атлант сам, ты видишь, страдает. И едва на плечах раскаленную ось уже держит, Если моря и земля пропадут и небесное царство, В древний мы хаос впадем. Из пламени вырви, коль только

Что уцелело еще, и размысли о благе вселенной.

 

Глава VIII

О ДРУГИХ ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫХ УПРАЖНЕНИЯХ АФТОНИЯ: О СРАВНЕНИИ, ПОХВАЛЕ, ПОРИЦАНИИ И БАСНЕ

I. СРАВНЕНИЕ

Сравнение есть выражение, стремящееся путем сопоставления найти, чем можно преувеличить сравниваемый предмет или показать, чему он равен. Так объясняет сравнение Афтоний, к последним словам, которого, как кажется, надо присоединить следующее: «или преуменьшить», т.е. когда мы сравниваем один предмет с другим в чем-либо и путем сравнения ищем, какой именно предмет превосходит другой или же бывает ниже другого. Из этого объяснения сравнения становится ясным, каково его применение. Если мы захотим представить посредством амплификации малое великим или — наоборот, то достигаем этого главным образом сравнением. Это делается двумя способами:

1) если предмет сравнения я покажу равным тому, с чем сравниваю; 2) если я показываю его большим или меньшим (что действует сильнее).

Далее, способ сравнения приблизительно таков: не весь предмет целиком надлежит сравнивать с другим целым предметом (этот способ, по словам Афтония, является нерадивым и недейственным), а показывать части одного предмета в отдельности по сравнению с частями другого, что легко сделать путем рассмотрения обстоятельств обоих сравниваемых предметов. Так, например, если пожелаешь сравнить жизнь богатую и скромную, намереваясь показать, что последняя счастливее первой, то рассмотри обстоятельства каждой, прежде всего — место; чертоги богачей опираются на сотни колонн, блистают золотыми крышами, украшены внутри ценными занавесями. Наоборот, у бедняков — маленькие, убогие хижины, крытые болотным тростником, подпертые деревянными вилами, сооруженные только для укрытия от непогоды в суровое время года. Затем, ты рассмотришь уборы богатых и бедных и увидишь первых в златотканных одеждах, а вторых — облеченных в простые тряпки и лохмотья; далее — пищу, — и ты увидишь там изысканные заморские кушанья, привезенные издалека; здесь же, у бедняка, — простой и легко приготовляемый стол, не для сытости и прихотей, но едва достаточный для требований природы. Затем и тут и там ты заметишь множество спутников, притом на стороне у богатого по словам Клавдиана:

Там толпа прислужников оглашает шумом исполненный

радости дом,

Здесь — пение птиц, журчание текущего ручья.89

Чтобы один предмет путем сравнения с другим возвысить или поставить ниже, ты достигнешь этого:

  • Если отдельные главные пункты обоих предметов будут сами по себе противоположны или будут превосходить друг друга.
  • Если каждому из этих пунктов сравнения придется чего-нибудь больше или меньше, чем другому.
  • Если уже под конец в одном предмете обнаружится нечто такое, чем одним он превзойдет все пункты другого предмета.

Например, рассуждая о жизни частной и царской, после сравнения и сопоставления всех особенностей, в конце ты мог бы сказать: все здесь блестяще, но не лишено опасности и полно страха, наоборот — там все неприметно, но зато надежно и не вызывает зависти.

В произведениях поэтов много примеров сравнения, в особенности у Марциала, а также у Овидия в «Скорбных элегиях» и «С Понта», но здесь нет возможности все это приводить. Для примера дадим, однако, несколько славянских стишков знаменитейшего и ученейшего мужа, очень заслуженного среди; нашей коллегии, в которых он так благочестиво обращается к Пресвятой Деве. Эти стишки смотри в таблице в конце этого труда.90

Взамен этого я предлагаю не в качестве наставника, а как провожатого слуги и составленное нами упражнение, в котором сравнивается блаженная жизнь монашеская с горемычной жизнью в миру. Это мы делаем по вымышленному поводу, как обычно у школьных риторов.

Сравнение жизни монашеской и мирской, в котором сын, добровольно собирающийся, удалиться в монастырь, отвечает отцу, удерживающему его от этого намерения. 91

Зачем, отец, ты беспокоишься, удерживаешь меня от выполнения моего обета и не дозволяешь мне безмятежно пребывать в надежном месте? Куда ты, слепец, меня увлекаешь? Куда, пойдем мы с тобой, ты и пути не знаешь. Велик простор для блужданий. Ради этого мне обезуметь и нарушить священный обет? И столь великое нечестие вышло из уст отца! Что в силах освободить меня от этих божественных уз и завлечь меня в плен тяжких мирских сетей? Защити меня, о судия, и сравни тот и другой образ жизни. Одна жизнь, без сомненья, есть тихая пристань, а другая — море. Там пучина кипит терзаниями и заботами. А здесь-трезвые мысли, здесь предстоит глубокий покой. Там корабль движется среди зыбких, неверных волн, а здесь он плывет, повинуясь зефиру. Вкруг вас раздается шум и рокот враждебного города и не позволяет духу быть независимым. А нас пленяет спокойное молчание безмолвной кельи или мирная роща тенистого леса. Нас окружают великие учителя и красноречивые отцы, а вас — плуты, презренная чернь и вонючие повара. Вы боязливо колеблетесь под беспрерывными ударами грозной судьбы, ваше сердце ранено страхом, а мы добровольно презрели власть слепой Владычицы и смеемся над ее угрозами и ласками. Что заставляет вас столь страдать и терпеть, а нас побуждает вступить на иной путь? Вам готовится что-то непрочное и суетное, а мы умеем достичь вечной красы. О, скольким опасностям приходится подвергаться тебе, несчастному, стремясь к ничножной вершине суетной почести! О, сколь великое ярмо нужно нести на дрожащей вые, пока не сумеешь вновь снискать любовь государя, если ты утратил ее. Но об этом мы думаем, не таково сердце царево. Пока царь щадит, он легок, пока расточает милости, он щедр. Зачем мне вспоминать печальные случаи и трагические вопли, которые вам неожиданно приносит даже мгновение? Мы также рыдаем, но как отлична, эта наша скорбь (если ее только можно назвать скорбью). Мы плачем, чтобы заслужить радость вечной жизни, а вы — оттого, что дни радости позади. А между тем вы беспечно близитесь к Орку и обиваете печальные пороги страшного жилища. Мы же заранее приготовляем в жарких молитвах небесные обители, и на непоколебимом благочестии зиждется наше упование на великого Бога.

 

II. ВОСХВАЛЕНИЕ

Восхваление есть речь, перечисляющая чьи-либо достоинства, а порицание — речь, отличающая недостатки. Восхваляются личности поименно: но, впрочем, и все другие предметы допускают хвалу или порицание. Так, например, Катулл восхваляет воробья, Виргилий — комара,92 Марциал — собачку (книга I, 88), Майорагий93 — грязь. Эти писатели сочиняли такие энкомии либо для души, либо для времяпрепровождения или же для того, чтобы показать ловкость своего дарования. Впрочем, бывает, что встречаются и серьезные восхваления птиц, рыб, четвероногих, местностей, обстоятельств, растений и прочих предметов, лишенных чувства и души.

Искусство похвалы и порицания почти одно и то же и основывается на свойствах предметов путем отыскивания в них хорошего или плохого для данной цели, что и перечисляется в похвалу или порицание. Однако, кроме этого общего указания, следует соблюдать и кое-какие отдельные правила относительно некоторых из перечисленных предметов. А именно. Вся похвала лицу состоит примерно в следующих частностях.

  • Какого он был рода? Род же делится на отечество, предков, родителей. Если таковые были у него достойными, то ты скажешь, что муж, которого ты восхваляешь, получил славу от них, но сам еще более увеличил ее в себе, и само отечество и род свой, весьма славный, он сделал еще более знаменитым своей доблестью, как бы прибавив свет к свету. Но если отечеством и родом он не был знатен, то ты скажешь, что он славными своими подвигами придал блеск безвестному отечеству и роду.
  • Каково было воспитание? Воспитание состоит в преданности Богу и родителям, в гражданском порядке, в нравственной выдержке, в занятиях благородными искусствами. Здесь надо сказать, под руководством каких наставников он продвинулся в науках или под чьим начальством служил на войне.
  • Верх всех похвал — перечислить личные дарования, каковые бывают троякого рода: телесные, душевные и зависящие от судьбы.

Телесные блага суть: статность, подвижность, быстрота, красота и т.д. Так Виргилий хвалит Энея:

Лицом и станом похожий на бога.94

Много подобного рода похвал можно найти как в самой «Энеиде», так и в Овидиевых «Метаморфозах».

Душевные же дарования: сметливость, память, способность суждения. Сюда относится все, что совершается справедливо, в меру, храбро и мудро; и ряд всяких добродетелей; они не должны быть просто перечислены все, но скорее подчеркнуты посредством амплификации.

Об амплификации, однако, будет сказано не здесь, а в книге II, где речь пойдет о героической поэзии. Здесь я утверждаю, только, что всякая амплификация основывается преимущественно на добавочных свойствах. Свойства же эти надо собирать, очевидно, так, чтобы они усиливали задание. Таким образом, получится, что предмет, который не велик, или не кажется таким, тотчас представляется громадным, подобно тому как маленький поток от слияния воедино ручейков вырастает в огромную реку.

Дарами судьбы считаются: главенство, почести, власть, богатство, друзья и т.д.

а) Немалое значение для похвалы имеет также сравнение. При сравнении восхваляемое лицо приравнивают к другому или же, отдав ему предпочтение, превозносят еще выше.

Заметь, однако, что здесь не всегда надо все это перечислять, но многое можно сжать посредством фигуры опущения, а о многом и вовсе умолчать. Ведь самая большая похвала происходит даже от простого упоминания доблестей, из которых, однако, выбирают только самые главные для более пространной амплификации, остальные же можно пробежать вкратце, подвергнув их амплификации.

б)   Восхваление неразумных животных состоит в описании тела и перечислении свойств и поразительных природных качеств и получаемой от них пользы. Можно добавить и некоторые частные особенности, как например голос, болтовня и диковинные телодвижения, которым люди иной раз нарочно обучают животных.

Много таких похвал у Виргилия (Георгики, III и IV). У Овидия встречается хотя и краткая, но достаточная похвала быкам (Овидий, Метаморфозы, XV, 2):

Чем провинился и вол, обманов и хитростей чуждый, Вовсе безвредный, простой, труды выносить порожденный?

в)      Растения, как-то: виноградная лоза, маслина, яблоня, лилия, розы, фиалки и т.д. — восхваляются описанием формы, цвета, запаха и природных качеств и главным образом пользы, приносимой ими в человеческой жизни. Подобного рода примеры ищи у Виргилия (Георгики, I и II).

г)   Восхваление времен, как-то: весны, лета, осени, зимы, ночи, дня и т.д., — почти целиком состоит в перечислении выгоды и пользы, которые они несут с собой, а иногда также и в описании.

д)  Восхваление местностей бывает чаще всего и производится:

  1. От количества и качества.
  2. От окружающих предметов.
  3. От удобства и пользы.

Среди всех мест наиболее важными являются города, которые иной раз бывает нужно восхвалять. Способ восхваления городов заключает в себе три стороны:

  • То, что значительно предшествовало теперешнему состоянию города, а именно: основатель, древность, граждане и их деяния, войны, победы, триумфы.
  • Настоящее состояние: дома, здания, храмы, уровень граждан, много ли богатых, храбрых, ученых, благочестивых, разные последовавшие счастливые или несчастные события. Ведь города заслуживают похвалы не только потому, что они процветают, но и потому, что они сохранились, несмотря на различные превратности судьбы. Что они возбудили против себя зависть врагов — существуют достоверные свидетельства, т.е. об их былой обширности, богатстве, могуществе и т.д.

3) Обстоятельства, постоянно связанные с городом, как-то: приятность местности, здоровый воздух, плодородие земли, близость и польза рек, гор, полей, лесов, положение, защищенное природой и т.д.

Обрати внимание здесь на то, что восхваления растений, местностей и времен схожи с описаниями и почти совпадают с ними. Разница между ними бывает только в том, что при восхвалении лишь перечисляется то, от чего может произойти похвала, простое же описание все относит либо в дурную, либо в хорошую сторону, только бы оно было кстати, и делает очевидным.

Похвала Борисфену95

Привет тебе, великий отец, обильный великими водами! Подобно тому, как ты превосходишь все реки богатством, так ты можешь превзойти их славой. Какая громада столь обширна для твоего течения. Твои берега отстоят друг от друга дальше расстояния полета стрелы. Фетида далеко растеклась, она любит казаться морской гладью и быть соперницей Понта. Или что за ярость бушует в стремительных волнах, вырывает многолетние дубы с глубокими корнями? Он даже уносит стремглав-огромные части высокой горы и не терпит никаких препятствий: грозно звучащему истоку; и, ненавидя одно и то же русло, часто меняет его, покидая презренные пески. Опускаю то, что он, ясный, сверкает чистыми волнами; если отведать его, он сладок жаждущим устам и смягчает сырую пищу, если его подвергнуть хотя бы слабому жару; будучи желтым, он сверкает на самом дне и обманчиво являет поддельное золото. Кто достаточно может надивиться прелестному протяжению этих берегов, как сияет но обеим сторонам прекрасный лик природы! При восходе румяного Титана зеленеют тучные луга и служат пищей скоту; горные вершины возвышаются к закату, где лесная чаща кормит бесчисленных пчел. И правильно предки сказали, что река Борисфен катит волны, полные то меда, то — молока. Зачем мне упоминать о стольких деревнях на тучных берегах, о стольких селениях, о стольких городах, доставляющих тебе так много великих средств жизни, и чрезвычайных даров больших рек, и о том, что является величайшим памятником твоей славы: сколькими благами обязан тебе сам этот город — краса отечества и матерь могучей державы! Ты омываешь его огромные стены и веселишь его область, обращенную к восходу солнца. Что же сказать о том, что ты собираешь к своим берегам столь много товаров, множество бревен и камней и крепко связывающую известь, удобный строительный материал для храмов и больших зданий. Добавь, что ты снаряжаешь корабли со множеством воинов и грозишь самому Понту, внушая ему хладный страх; а отечество ты защищаешь крепче всякой стены, изгоняешь из пределов страшного врага и преграждаешь ему доступ страхом пред тобой.

 

III. БАСНЯ

Под басней, которую Афтоний помещает на первом месте среди «прогимнасмат», понимай не тот вымысел, который героические и трагические поэты любят придумывать для украшения своих произведений, но некую краткую притчу или повествование, хотя и не истинное, но правдоподобно вымышленное, чем пользуются не только поэты, но иной раз и ораторы, так что это, по словам Афтония, удобно для назидания и годится для обучения людей неискушенных.

Басня обыкновенно происходит от некоего уподобления истинного или правдоподобного; но от уподобления она отличается приемом и способом изложения: ведь она главным образом в употреблении у поэтов вместе с вымыслом, гипотипосисом, этопэей и олицетворением. Лица вымышляются действующие, беседующие, взволнованные различными чувствами; и не только люди, но и птицы, звери, рыбы и другие неодушевленные предметы получают способность действовать и чувствовать. Поэтому басни бывают трех родов:

Одни басни разумные, в которых мы придумываем, как человек что-нибудь делает.

Другие — нравственные, в которых подражают нравам лишенных разума.

Третьи — смешанные, в которых соединяется разумное и неразумное.

Поэтому басни имеют различные названия от различных имен их изобретателей. То она именуется сибаритской, то киликийской, то кипрской, то ливийской, то Эзоповой.

Сибаритской басня называется по имени сибаритов, народа, чрезвычайно преданного удовольствиям. Народ этот, всячески стремясь к роскоши, даже и в речи презирал серьезное и сочинял для удовольствия изящные остроты и побасенки.

Киликийская — получила название от малоазийской области Киликии. Ведь киликийцы — пустые и вздорные болтуны — некогда были отмечены греческой пословицей, которая по-латыни переводится так: киликиец нелегко говорит правду.

Другая же пословица гласит: три каппы самые худшие. Эта пословица указывает на народ каппадокийцев, критян и киликийцев.

Кипрская — от острова Кипра, который находится в Карпатийском море между Сирией и Киликией и равным образом славился роскошью и наслаждениями; поэтому и Венера, богиня наслаждений, особенно почиталась на Кипре, и называлась Кипридой, Цитереей, Пафией, от имен кипрских местностей, посвященных ей.

Ливийская, о которой упоминает Присциан96 в предварительных упражнениях, получила название от Ливии: насколько она изобиловала различными зверями и чудовищами, настолько же имела и даровитых людей, склонных к басням. От этого произошла поговорка: ливийский зверь, т.е. человек лукавый, хитрый, притворщик, непостоянный, ненадежный, как говорит Эразм в «Книге притчей».

Но обычно басни называются эзоповскими, потому что Эзоп много сочинял их, да они у него изящнее и более способствуют мудрости. Отчего он и почитался в числе мудрецов, а басни его получили такое широкое распространение, что тот, кто их не читал, признавался человеком невежественным. В подобного рода невежд метит, по свидетельству Скалигера («Книга пословиц»), поговорка: даже и Эзопа ты не читал.

Басня обычно делится на две части: промифий, т.е. вступительный рассказ или сама басня; эпимифий, т.е. применение рассказа, где излагается собственными словами, чему учит басня.

Способ изложения басни также двоякий: более краткий и более пространный.

Более кратко излагается басня, которая дана в виде простого повествования, как излагал почти все свои басни Эзоп. Более подробно — если вводится вымышленная речь действующих лиц и изображаются их нравы, обычаи, телодвижения, намерения и чувства. Образцы обоих способов изложения я привожу здесь. У Горация (Сатиры, II, 2) есть басня о городской и деревенской мыши, изложенная им подробно; мы же для упражнения даем ее кратко в следующем виде:

Пример басни о деревенской и городской мыши в кратком изложении

Деревенская мышь приняла городскую в бедном жилище, подала ей деревенские яства, добытые собственным трудом, и радушно просила быть гостьей; а городская жительница, презрев бедность и деревенское угощенье, в благодарность соблазняет подругу городскими соблазнами. Сходятся. Угощенье устраивается с отменной роскошью. Однако среди пиршества непостоянная Фортуна меняет свое благоволение: раздается скрип открываемой двери, обе мыши бегут в разные стороны: придворная мышь устремляется в знакомую нору, а деревенская — темной ночью блуждает с большим трудом по неведомым тропинкам и обманчивым дорогам. И лишь только она, дрожа, выбралась и подошла к знакомым местам и к своей норе, как сказала: «Привет тебе, безопасная бедность со скудной пищей: прощай ненадежное наслаждение и впредь обманывай других дорогими яствами. Отныне, щеголиха, ты не позовешь меня в гости на роскошное угощенье, вызывающее слишком большую зависть и связанное со множеством опасностей. Более приятен обед, приобретаемый дешево и без труда, который можно получить не дрожащей рукой, чем томительный от царской роскоши пир, на которой я, бледная, буду дрожать под ударами неустойчивой Фортуны. Вредно наслаждение, купленное ценой страдания».

Пример той же басни о деревенской и городской мыши в более подробном изложении

Горация

Мышь деревенская раз городскую к себе пригласила

В бедную нору — они старинными были друзьями.

Как ни умеренна, но угощенья она не жалела.

Чем богата, тем рада: что было, ей все предложила:

Кучку сухого гороха, овса; притащила в зубах ей Даже изюму и сала, обглоданный прежде, кусочек, Думая в гостье хоть разностью яств победить отвращенье. Гостья же с гордостью чуть прикасалась к кушанью зубом, Между тем как хозяйка, все лучшее ей уступивши, Лежа сама на соломе, лишь куколь с мякиной жевала. Вот, наконец, горожанка так речь начала: «Что за радость Жить, как живешь ты, подруга, в лесу, на горе, одиноко! Если ты к людям и в город желаешь из дикого леса. Можешь пуститься со мною туда! Все, что жизнию дышит, Смерти подвластно на нашей земле: и великий, и малый — Смерти никто не уйдет: для того-то, моя дорогая, Если ты можешь, живи, наслаждайся и, пользуясь жизнью, Помни, что краток наш век» Деревенская мышь, убежденья Дружбы послушавшись, прыг — и тотчас из норы побежала. Обе направили к городу путь, поспешая, чтоб к ночи В стену пролезть. Ночь была в половине, когда две подруги Прибыли к пышным палатам; вошли: там пурпур блестящий Пышным же ложам из кости слоновой служил драгоценным Мягким покровом; а там в дорогой и блестящей посуде Были остатки вчерашнего великолепного пира. Вот горожанка свою деревенскую гостью учтиво Пригласила прилечь на пурпурное ложе и быстро Бросилась сразу ее угощать, как прилично хозяйке! Яства за яствами ей подает, как привычный служитель, Не забывая отведать притом от каждого блюда. Та же, разлегшись покойно, так рада судьбы перемене,

 

Так весела на пиру! — Но вдруг хлопнули дверью — и с ложа Бросились обе в испуге бежать, и хозяйка, и гостья! Бегают в страхе кругом по затворенной зале; но пуще Страх на полмертвых напал, как услышали громкое в зале Лаянье псов. — «Жизнь такая ничуть не по мне!» — тут сказала

Деревенская мышь, — наслаждайся одна, а я снова На гору, в лес мой уйду — преспокойно глодать чечевицу!».97

Достаточ1этвид<упражнен1из примеров. Впрочем, поэт может так же упражняться в писании каких-либо целых произведений, но небольших по объему и требующих меньшего труда, как-то: элегии, оды, гимны, эпиграммы, эпитафии и пр. Обо всех таких произведениях будет сказано в своем месте; теперь же скажем кратко о подражании.

 

Глава IX

ПОДРАЖАНИЕ

Под подражанием понимай здесь не то подражание, которое называется подражанием человеческим действиям путем вымысла и является тождественным с поэтическим вымыслом (о чем уже сказано кое-что в главе III этой книги и подробнее будет говориться в книге II), но прилежное занятие чтением авторов, с помощью чего мы стараемся уподобиться какому-либо выдающемуся поэту. Ведь следует знать, что недостаточно уменья и одного лишь упражнения — и даже того и другого — чтобы стать выдающимся поэтом, если у нас не будет руководителей, т.е. отличных и прославленных в поэтическом искусстве авторов, идя по стопам которых, мы достигнем одинаковой с ними цели. Но чтобы ты с пользой подражал, я полагаю, тебе следует твердо помнить следующее.

а) Никто не может в совершенстве творить, не занимаясь в течение долгого времени чтением поэтов. Мало того, даже если кто-нибудь без внимательного изучения авторов примется сочинять поэму, то с каким бы усердием и дарованием ни было сочинено его произведение и как бы старательно он его ии отделал, все же оно будет весьма далеко от стиля и обороток речи поэтов, так что людям опытным, сведущим в искусстве будет легко обнаружить, что его автор не читал произведений поэтов.

б)   Не только полезно старательно прочитать всех более выдающихся поэтов, но в особенности необходимо читать соответственно роду поэтических произведений, каким ты хочешь заняться, — того автора, который всеми наиболее прославляется в этом роде поэзии. Тебе надо хорошо запомнить вот что: намереваясь что-либо писать, принимайся за писание не прежде, как изучив в течение долгого времени весьма осно вател ьн о π росл авлен ного подобн ы м предметом автора. Так, приступая к сочинению героической поэмы, сначала читай Виргилия; собираясь писать трагедию, посмотри Сенеку; в комедии подражай Плавту и Теренцию; в элегических стихах — Проперцию и Овидию; в сатирах — Персию, Ювеналу и Горацию; в лирическом жанре — одному только Горацию; в эпиграммах следуй только Марциалу.

в)     Автора не следует читать поспешно, торопясь, кое-как, поверхностно, — но прилежно и со всей тщательностью. Не считай достаточным прочесть один раз, надо читать и перечитывать, даже преодолевая досаду, до тех пор, пока основательно не познакомишься с ним и как бы целиком не запечатлеешь в памяти. Ведь мышление, освоив таким образом стиль писателя, как бы превращается в его мышление и иной раз с большой легкостью создает подобные ему произведения, так что в чужом произведении можно подчас распознать как бы некие семена Виргилия, Горация, Овидия и других.

г) Существуют настолько мелочные подражатели, что они стремятся подражать своим образцам даже в самых незначительных частностях. Мало того, они подражают даже некоторым недостаткам, которых иногда бывают не лишены и произведения: даже великих мужей. Ведь:

И добрый наш старец Гомер иногда засыпает98

С полным правом Гораций в книге Ό поэтическом искусстве» называет их «рабской скотиной»,99 так как они исполнены чужого вдохновения и полны робости, висят на чужих находках, словно на крюках. Но, что еще хуже, многие, словно пренебрегая, пропускают, как слепые, как раз то, что у какого-нибудь автора заслуживает большего внимания. Если же изображают неизвестно какие мелочи, например начинают свое стихотворение теми же словами, какие стоят у Виргилия в начале, и теми же кончают и вставляют много свойственных Виргилию выражений, повторяя их до тошноты, тогда они полагают, что ничем не отличаются от первого из поэтов и являются настоящими Маронами, подобно тем, кто, по словам Квинтилиана, считали себя подражателями Цицерона оттого, что почти каждый период оканчивали такими словами: «по-видимому, это так».

д) Итак, обрати внимание на то, что у каждого писателя есть наилучшего: насколько возвышенны его мысли, насколько удачен у него вымысел, или подражание, как сохраняет он всюду пристойность, как все части становятся по своим местам; как он находчив, как искусно он все расположил и чудесно изукрасил. Так как поэт должен услаждать, то посмотри, с какой силой он держит слушателя, какими фигурами пользуется, какие применяет уподобления, какими повествованиями иной раз изощряет произведение. Далее надо отметить, что матерью всякого услаждения бывает разнообразие. Кроме того, следует учесть значение и важность слов, их выбор, ритм и богатство, искусность и изящество стихов, блеск речи, своеобразие, сладостность, мощь, плавность и соответствие всего стиля самому предмету. Наконец, посмотри: можно ли все это найти у самого Виргилия, или же только кое-что. При таком способе рассмотрения ты с легкостью поймешь и величие поэта, и то, каким способом ты должен ему подражать.

е)   Итак, я полагаю, что не малое значение может иметь для полезного подражания усердное и внимательное чтение, согласно указанию, данному выше, в соединении с особым упражнением такого рода: прочитав какое-либо произведение поэта и всесторонне продумав его, придумаем и для себя подобное содержание, и то, к чему в нем можно подходить на таких же основаниях, попытаемся изложить по образцу прославленной поэмы. При частом повторении таких упражнений можно ожидать, что мы сможем если не сравняться с Виргилием или каким-либо другим поэтом, что дано только очень немногим, то, по крайней мере, хоть не слишком отстать от них. Такого рода упражнение мы уже дали в главе V настоящей книги.

ж)    Кроме того, надо знать, что серьезное подражание состоит совсем не в том, чтобы развивать что-нибудь совершенно одинаковым способом с Виргилием или переносить его повествование, вымыслы, выражения или что-либо иное в наше произведение. Ведь поступать так — означает или писать пародию, или, при чрезмерном заимствовании, совершать плагиат. Такие приемы допустимы только для упражнения в подражании, чтобы таким путем мы были в состоянии усвоить стиль, которому подражаем. Подражание, следовательно, заключается в каком-то совпадении нашего мышления с мышлением какого-либо образцового автора, так что хотя бы мы и ничего не брали у него и не переносили в наше сочинение, однако оно казалось бы словно его произведением, а не нашим: до такой степени может быть похожим стиль! Так, читая письма Христофора Лонголия,100 можно подумать, если бы в начале не было поставлено имени, что они принадлежат Цицерону. Равным образом у Акция Санназария в поэме «О рождестве Девы» явные отзвуки Виргилия.

з) Иногда, наконец, можно — и это даже очень помогает — сочинить что-нибудь, например, по образцу сочинений Виргилия, или же разработать тем же способом, или даже кое-что позаимствовать у него. Однако это последнее законно и допустимо только, если место, откуда оно взято, очень трудно распознать; если же заимствование будет обнаружено, то пусть оно окажется красивее и лучше у подражателя, чем у самого автора. Очень много заимствований из Гомера, по всеобщему мнению, у Виргилия; большую часть их перечисляет Скалигер в книге «Поэтики» под названием «Критик».101 Но почти все это у Виргилия лучше, чем у Гомера, как это можно видеть из сравнения, произведенного тем же Скалигером.102 Так, Гомер — опускаю прочие примеры — рассказывает, как Вулкан выковал щит Ахиллеса и на нем изобразил картину мира. В подражание этому Виргилий воспел щит Энея, выкованный тем же Вулканом, но насколько более умело! Ведь Виргилий изобразил вычеканенными на щите не посторонние или обыденные вещи, но исключительно то, что относится к Энею, т.е. всю грядущую судьбу энеадов, т.е. римлян, предсказанную вещим богом, — смотри прекраснейшее описание в конце VIII книги «Энеиды».

Неуместно приводить здесь ряд других подражаний. Стоит только дать одно подражание Виргилию, именно — Торквато Тассо, потому что оно превосходно. В книге II «Энеиды» (602) Виргилий изображает явление Венеры Энею во время самого разрушении Трои: богиня совлекла с его очей мглу, свойственную смертным, и показала ему, как враждебные троянцам боги и богини в разных местах разрушали Трою, следующим образом:

…божья безжалостность, божья Эти богатства крушит и свергает с высот ее Тройю. Эти (ибо весь я скрываю туман, пеленой обводящий Смертные взоры, когда ты глядишь, и тмящий вокруг все Облаком влажным) — а ты никаких повелений не бойся Матери, не уклоняйся ее указанья исполнить — Здесь, где ты видишь, разъятые груды, отъятые камни Прочь от камней и клубящийся дым, перемешанный с пылью;

Стены, великим трезубцем устои самые сдвинув Города, зыблет Нептун и самый град с основанья Валит; Юнона, держа, беспощадная, первой, ворота Скейские, строй от судов союзников яростно кличет, Преопоясавши меч.

Здесь, на выси крепостной, Тритония Паллада, видишь, Горгоной ужасая, сидит, озаренная нимбом. Даная, сам Отец придает и смелость и силы Бодрые, сам богов стремит на Дарданов войско.

Этому прекрасно подражал Торквато Тассо в своей божественной поэме, воспевая осаду Иерусалима (песнь XVIII, 92).

 

Гоффреду ж тут архангел Михаил Предстал открыто, для других незримо, В небесных латах: солнце б он затмил, Что ни малейшей тучкой не мутимо. «Гоффред! Вот час (сказал он) наступил, Конец мученьям рабским для Солима! Смотри, смотри! — очей не потупляй! — Какое вспоможенье шлет вам Рай!

Взгляни, поднявши взоры, в вышину: Там в воздухе собрался полк бессчетный! Я с глаз твоих откину пелену Телесной слепоты, покров тот плотный, И с чувств твоих туман я отжену — Лицом к лицу собор узришь бесплотный! И дам, на время, слабости твоей Сносить сиянье ангельских лучей.

Вот бывшие под знаменем святым, Теперь граждане царствия Христова, — С тобой в союзе, их рукой вершим Конец счастливый подвига благого В том месте, где смешались прах и дым, И где обломки зданья векового, Во мгле густой сражается Гугон: Оплот им в основаньях потрясен.

А там Дудон у полунощных врат Огнем и сталью рушит все препоны: Бойцов подвиг он, им вручил булат, И лестницы им крепко утверждены. Вот Адемар: там, на холме, прелат Стоит в величьи пастырской короны, — Блаженный дух, он с тех высоких мест Творит над ратью благодатный крест.

Теперь туда подъемли смелый взор, Где собраны все ангельские вой!». Возвел он очи: полон там простор Крылатой ратью в несчислимом рое. Парит и плещет сомкнутый собор И три полка в тройном являет строе: Растянуты ряды их в виде дуг, — Чем дальше он, тем шире полукруг.

 

Книга II

ОБ ЭПИЧЕСКОЙ И ДРАМАТИЧЕСКОЙ

ПОЭЗИИ

Глава I

ДРЕВНОСТЬ, ОБЪЯСНЕНИЕ НАЗВАНИЯ, ОПРЕДЕЛЕНИЕ, СОДЕРЖАНИЕ ЭПИЧЕСКОЙ ПОЭЗИИ И РОД СТИХА, КОТОРЫМ СЛЕДУЕТ ПИСАТЬ ЭПОПЕЮ

Пройдя область, охватывавшую почти все части поэзии, т.е. изложив общие наставления, приступим к частностям. Среди них главное место занимают и являются более трудными эпопея и драма, — они и будут разбираться в этой книге.

Итак, прежде всего, начало эпопеи чрезвычайно древнее, и его нельзя в точности отметить. Ведь еще Гомер и до него Лин, Орфей, и Мусей применяли этот род песнопения. Свое название эпопея получила от греческого слова epos, что означает «слово» или «речь», и poiein, т.е. «творить» или «сочинять». Отсюда эпопея означает то же самое, что вымысел, или подражание, выраженное в стихотворной либо прозаической речи. Но при этом разумеются не всякие составители фабул или диалогов, а одни лишь эпические поэты, так как по своему стиху и вымыслу они стоят выше, — примерно по той же причине, почему только им присваивается название поэтов, хотя слово? «поэт» вообще означает «творец» или «сочинитель».

Другое название — героическая поэма, оттого что в ней описываются жизнь и подвиги героев, т.е. знаменитых мужей.

Содержанием эпопеи являются:

Грозные битвы, деянья царей и вождей знаменитых. 103

Отсюда эпопею можно определить как поэтическое произведение, излагающее в гекзаметрах с помощью вымысла подвиги знаменитых мужей.

Такую поэму вошло в обычай писать гекзаметром, так как этот вид стиха полновеснее, величавее и великолепнее других, а поэтому более подходит к воспеваемому предмету. Бывает, что в гекзаметрах описывается и что-нибудь другое, кроме деяний героев; таковы у Ювенала и Персия сатиры, у Горация — послания, у Виргилия беседы пастухов и наблюдения над сельским хозяйством, а у Марциала даже некоторые эпиграммы. Однако, на вышеуказанном основании, гекзаметр применяют преимущественно для прославления героев. Поэтому его и называют героическим стихом. О его недостатках и достоинствах будет сказано немного ниже.

 

Глава II

О ТРЕХ ЧАСТЯХ ЭПОПЕИ И ПРЕЖДЕ ВСЕГО ОБ ОПРЕДЕЛЕНИИ ТЕМЫ И ПРИЗЫВАНИИ БОЖЕСТВА

Частей эпопеи три: определение темы, призывание божества,  повествование.

Определение темы есть начало поэмы, в котором поэт излагает то, о чем он намерен говорить.

Призывание божества присоединяется к определению темы; в нем поэт взывает к какому-либо божеству о помощи.

Затем повествование, основной состав поэмы, где повествуется о деяниях героев.

Эти части совершенно необходимы для поэмы, как потому, что их применяют все без исключения поэты, так и потому, что они, по-видимому, требуются самой природой этого дела. Действительно, как всякое изложение, так в особенности  какое-нибудь  пространное изложение — а ведь таковы героические поэмы — нуждается в том, чтобы слушатель предварительно знакомился вкратце с содержанием, иначе он плохо будет подготовлен к слушанию. Задача риторов и заключается в том, чтобы сделать слушателя восприимчивым. Итак, определение темы необходимо; в нем указывается вкратце о предстоящем предмете изложения, о том, каков он, еще до раскрытия его полностью.

Впрочем, поэты взывают о помощи к божеству не без важного основания: раз они намереваются воспевать движущие причины и ход сокровенных дел и даже душевных переживаний, то похоже на правду, что постичь это можно только по вдохновению бессмертных богов, как говорит Скалигер (Критик, гл. 71).

Повествование и есть сама поэма. Теперь рассмотрим, что надо соблюдать в определении темы и в чем состоит призывание божества. Наконец, в следующей главе мы дадим остальные указания относительно повествования.

Итак, определение темы должно отличаться главным образом тремя достоинствами: быть кратким, ясным и скромным. Оно будет кратким, если мы решим говорить только о главном в фабуле, а не о предметах менее значительных и случайных происшествиях; затем — если это же мы изложим в немногих и достаточных словах; наконец, если вовсе не станем упоминать о событиях, предшествующих фабуле или последующих, которые не описываются в ходе повествования поэмы, разве что случайно.

Поэтому критики104 не особенно одобряют известные стихи Виргилия:

Род откуда Латинов, И Альбы-Лонги отцы, и твердыни возвышенной Ромы. 105

Ведь о деяниях албанцев и римлян Виргилий во всем своем произведении упоминает лишь случайно, да и совершены они были уже после Энея.

Определение темы будет ясным, если не давать ничего сомнительного, двусмысленного или сбивчивого.

Однако из этого не вытекает, будто надо поименно обозначать главное действующее лицо в фабуле с его отдельными подвигами, а также и противопоставленное ему лицо.

Например, если бы кто-нибудь, намереваясь воспеть плавания и войны Энея — что составляет содержание Виргилиевой поэмы — сказал: воспеваю Энея и его плавания, и то, каким образом он потерпел крушение, как был гостем у Дидоны, как перенес другие несчастья в море и посетил преисподнюю и какие, наконец, вел войны с Турном и т.д. Это, поскольку оно вяло, вызовет утомление у слушателя, лишая его наслаждения; при определении темы не надо насыщать слушателя, но задерживать, и заставляя ожидать, раздразнить аппетит, побуждая его ознакомиться с остальным. Поэтому ни Гомер не называет имени Улисса в определении темы, ни Виргилий — Энея. Однако они говорят о своих героях так, что легко поймешь, о ком пойдет речь в дальнейшем. Вот пример Виргилиевого определения темы:

А ныне ужасную Марта Брань и героя пою, с побережий Тройи кто первый Прибыл в Италию, Роком изгнан, и Лавинийских граней К берегу, много по суше бросаем и по морю оный, Силой всевышних под гневом злопамятным лютой Юноны, Много притом испытав и в боях, прежде чем основал он Город и в Лаций богов перенес, род откуда Латинов, И Альбы-Лонги отцы, и твердыни возвышенной Ромы.106

В определении темы надо особенно соблюдать скромность; и ничто так не вредит произведению в целом, как напыщенное начало, так как от этого возникает подозрение, что это сделано напоказ, из-за стремления к дешевой славе, и уже от самого вступления (в котором риторы советуют добиваться расположения слушателей) слушатель выносит неблагоприятное впечатление. Поэтому не следует давать длинных перифраз и чрезмерно напыщенных высокопарных слов, по выражению Горация — «длиной в полтора фута»;107 не стоит применять тропы и фигуры, разве что в самых редких случаях. Наконец, и здесь должен быть тщательный отбор слова и мыслей, но так, чтобы это казалось возникшим здесь само собой, а не нарочитым.

Рассмотрим промахи и удачи некоторых древних и новых поэтов. Гораций в книге «О поэтическом искусстве» (137) порицает не знаю какого киклического поэта за то, что тот начал свою поэму так:

Участь Приама пою и войну достославную Трои.

Его же Гораций поддел забавной шуткой:

Чем обещанья исполнить, разинувши рот столь широко? Мучило гору, а что родилось? Смешной лишь мышонок!Ю8

А Гомера он хвалит за то, что тот, начав скромно, постепенно возвысился от сравнительно незначительного до величественности.

Лучше стократ, кто не хочет начать ничего не по силам:

«Муза! Скажи мне о муже, который, разрушивши Трою, Многих людей города и обычаи в странствиях видел!». Он не из пламени дыму хотел напустить, но из дыма Пламень извлечь, чтобы в блеске чудесное взору

представить: Антифата и Сциллу, или с Циклопом Харибду! 109

Подобной же розги цензоров достойно, конечно, и известное, чрезвычайно напыщенное вступление Лукана:

Бой в Эмафийских полях — грознейший, чем битвы сограждан,

Власть преступленья пою и могучий народ, растерзавший Победоносной рукой свои же кровавые недра, Родичей кровных войну, распавшийся строй самовластья И состязанье всех сил до основ потрясенной вселенной, В общем потоке злодейств, знамена навстречу знаменам, Схватки равных орлов и копья, грозящие копьям.110

Какому, скажи на милость, человеку тихого нрава понравятся такие стихи? К чему эти внезапные выкрики? К чему нагромождение синонимий, длинные перифразы, множество слов, скученных в одном предложении? Во всяком случае, если Скалигеру показалось, что Лукан где-то лает, то всем очевидно, что это в данном месте.

Гораздо спокойнее начинает свое произведение Торквато Тассо, чтобы с самого начала заслужить и уважение, и любовь читателей. Ведь он начинает так:

Оружье верных и вождя пою, Господню гробу давшего свободу. Он много вынес в мыслях и в бою — В великом деле всякую невзгоду; Ад всуе рвался, всуе рать свою Прислал весь Юг, из пестрого народу: С ним было Небо, и под стяг Христов Собрало вновь рассеянных бойцов.

Подобная похвала даже у античных писателей редкость, у новых же ее можно встретить чрезвычайно редко.

В самом деле, вот тебе восторги современного болтуна, который описывает Хотинскую войну111 таким нелепым стихом, будто он не воспевает, а бушует, таким темным — будто не войну описывает, а ночную драку. Посмотри, каким он себя выказывает в самом вступлении своей вещи. Он начинает так:

Пей, о перо, усмиренный Тир! Так повелевает меч, напоенный бистонийской кровью, потому что для тебя ведь чернила окрашивают слоновую кость бумаги бледной Фетидой! Или пусть челн носится по черной отмели охмелевшей от грязи и влажной сажи! Аврора дает новую влагу, и Тир, помутневший волнами от бистонийской резни и т.д.

Это, конечно, следует называть не напыщенностью, а буйством, не говоря уже о прочем: этот автор желал, чтобы его читали, но не желал быть понятным. Ведь вся его поэма — нечто в этом роде — столь высоко возносится, что человеческому уму невозможно за ним поспеть; в большей степени к нему относится известное замечание Горация в книге Ό поэтическом искусстве», в конце:

Трудно постичь: отчего же стихи беспрестанно он пишет? и т.д.112

Относительно призывания божества надо отметить вкратце следующее: прежде всего следует взывать к тому божеству, которое имеет какое-либо отношение к намеченному содержанию.

Так, Виргилий во вступлении ко II книге «Георгик» призывает Вакха, Цереру, сатиров, дриад и пр. Ведь эти боги почитались покровителями виноградных лоз, плодов, скота и прочего, что здесь собирается описывать поэт.

Клавдиан («Похищение Прозерпины») призывает богов и богинь подземных и трогает мольбами Ахеронт. Овидий в «Метаморфозах» взывает ко всем вообще богам; приведя для этого обоснование, он прекрасно соединяет их с содержанием своей поэмы:

Боги — вы ж их изменили — придите на помощь

Начинаньям моим и прямо с начала вселенной

Непрерывную песнь до наших времен доведите.113

Впрочем, муз, как покровительниц поэзии, принято призывать при любом содержании. Однако христианскому поэту надо решительно остерегаться подобных призываний богов. Чего он может себе желать такими мольбами? Неужели он взаправду и серьезно просит о помощи и выказывает себя нечестивым? Если же он это делает в шутку, то становится просто смешным. Прежде всего, это тупая шутка. Что же, скажи на милость, тут остроумного: умолять Аполлона сойти в твою грудь? Затем, в предмете серьезном, какими являются деяния героев, нет места шуткам, тем более в начале; если же кто-нибудь скажет, что под именем языческих богов разумеет или нашего Бога, или кого-нибудь из святых, то он еще хуже ошибется: словно он в самом деле украсит Трисвятого величайшего Бога, если дает ему имя диавола. «Какое общение у света с тьмой? И какая связь у Христа с Велиалом?».114 Разумно блаженный Иероним не допускает в устах христианина темных формул языческих клятв: «Да не раздается из уст христианина, — говорит он, — «Юпитер всемогущий!» и «клянусь Геркулесом, клянусь Кастором!», и прочие скорее чудовища, чем божества» (Послание, 146, к Дамасу). Следует изо всех сил избегать призываний этих позорных богов! Так что сплошная нелепость, когда упомянутый выше «Тирасский пьяница»,115 по его собственным словам, — презрев Аполлона (что правильно: так как от него даже и не отдает ничем аполлоновским), призывает Марса в свое сердце (если только под именем Марса он не разумеет короля):116

Ты, о Ляшский Марс, пред которым недавно дрожало высокое жилище холодного Дакийца, ты для меня будешь Фебом: и, прогнав Аполлона, пусть моя душа будет сильной, и вся она пусть дышит лютым Марсом.

Нехорошо и в начале поэмы Санназария «О рождестве Девы»:

Не меньше, о музы, краса поэтов, я устремился бы теперь к вашим источникам,

вашим высоким скалам и рощам и т.д.

Может быть, он разумеет здесь ангелов? Не знаю, но подозреваю из того, что он там же добавляет:

Ибо вы могли взирать и на пещеру, и на хороводы, и не следует думать, что от вас сокрыты восходящие на небе звезды и цари утренней звезды.

Но каким образом ангелы, которые сами водили хороводы, могли смотреть на них с восхищением? — это я оставляю на суд ученых. Итак, христианский поэт будет взывать о помощи к Тресвятому величайшему Богу, к Пресвятой Деве, прибегать к заступничеству святых. Торквато Тассо в божественной своей поэме, открыто отвергнув ложную богиню, прекрасно обращается к Пресвятой Деве заступнице:117

О Муза! Ты, что лавров бренный прах Не вьешь себе в венок на Геликоне, Но меж блаженных ликов, в небесах, Из вечных звезд горишь в златой короне! Пусть песнь моя блестит? и т.д.

Следует знать, однако, что в виде присловья под именем музы или муз разумеется литература и науки. В таком смысле и для нас допустимо пользоваться этим. Но поскольку при призывании муза приобретает значение баснословной богини, постольку следует воздерживаться от упоминания музы. Кроме того, надо хорошо запомнить, что поэты обычно не только в начале своих произведений взывают к божеству, но также и в середине упоминают и призывают божество, если приступают к изложению чего-либо нового, необычного, великого. Так, Виргилий (Энеида, VI, 266), намереваясь описывать преисподнюю, обращается с мольбой к богам:

Боги, над душами власть у коих! Безмолвные Тени!

И в книге VII, собираясь воспеть войны Энея:

Ты, о богиня, певцу ты внуши. Мне петь страшные войны, Строи мне петь и царей, увлеченные страстями на гибель.118

Чрезвычайно изящно призывание у Санназария (О Рождестве Девы, кн. II), в весьма подходящем месте, т.е. там, где он приступает к повествованию о самом Рождестве — здесь он его воспевает много разумнее, чем в вышеприведенном месте:

Теперь я расскажу о том, что никогда не слыхано в Кастальских пещерах и не прославлено хороводами Муз и неведомо Фебу. Вы, о небожители, укажите тайные тропинки по недоступным местам, вы (если я заслужил) укажите неприкосновенные убежища: вот колыбель, и небесная радость, и удивительное рождение, и дом, оглашающийся священным криком; направим стопы туда, где ваши очи не встретят никаких следов прежних поэтов.

И опять-таки весьма поэтично говорит он, когда подходит ближе к тому же предмету:

Кто меня увлекает? Прими твоего поэта, о божественная; направляй, божественная, твоего поэта. Я уношусь с поднятой высоко головой к вышним облакам; я вижу, как все небо спускается, возбужденное стремлением лицезреть. Позволь возвестить, как свершилось удивительное, несказанное, необычайное, великое. Прочь низкие заботы, пока я воспеваю священное!

 

Глава III

О ПОВЕСТВОВАНИИ И ПРЕЖДЕ ВСЕГО О ПОГРЕШНОСТЯХ И УДАЧАХ В ГЕКЗАМЕТРЕ

Так как эпические произведения пишутся гекзаметром, то прежде чем приступить к правилам хорошего повествования, желательно здесь изложить некоторые законы правильного построения гекзаметра. Сначала рассмотрим погрешности в нем, а затем разъясним его достоинства.

Погрешности в гекзаметре

1) Как во всякой речи, так в особенности в стихе, недостатком является резкое скопление подобных слогов или частое повторение одной и той же буквы. Это замечается в стихе Энния.119

О Тит Татий, тиран, для себя ты столько похитил?

2) Если с самого начала не будет никакой цезуры, — ведь в начале обычно бывают две цезуры: либо пентемимерис, т.е. когда после двух стоп долгий слог оканчивает речение, например arma virumque сапо,120 либо — трохаическая, когда после двух стоп хорей заканчивает речение, например infandum regina.121 Если не хватает одной из этих цезур или отсутствуют обе, то стих кажется безвкусным.

  • Если в конце стиха ставятся два или, — что еще хуже,- три или четыре двухсложных слова, как например у Тибулла:

Semper ut inducar blandos offers mihi vultus.122

  • Лучше всего, когда гекзаметр оканчивается трехсложным словом; неплохо — когда двухсложным речением (следует избегать, однако, вышеупомянутой погрешности). Односложным словом хорошо оканчивать при изображении умаления какого-нибудь предмета, ущерба, спуска, обвала или чего-либо, подобного этому, о чем будет сказано далее. Следовательно, при окончании четырехсложным словом (за исключением спондаического) или словом с большим количеством слогов получается погрешность.

Подобного рода стих находится у Горация:

Quisquis luxuria tristive superstitione.123

Таково и следующее пресловутое двустишие, не знаю — какого автора:

Conturbabantur Constantinopolitani

Innumerabilibus sollicitudinibus.124

  • Безобразен стих, в котором отдельные слова составляют отдельные стопы, как например в известном стихе:

Aureae scribis carmina, Juli, maxime vatum.125

  • Но еще худший признак безобразия, когда конец стиха соответствует пентемимерической цезуре и по созвучию, и по схожему окончанию слогов или если два стиха имеют одно и то же окончание. Такие стихи обычно называются «львиными». Таковы стихи, изданные кордовскими врачами в книге под заглавием «Салернская школа», содержащей некоторые наблюдения, касающиеся здоровья:

Если не хочешь быть жирным, то пусть обед будет у тебя кратким: после каждого яйца выпивай по новой чарке.

Они попадаются, не знаю как, по недоразумению даже и у больших поэтов. У

Овидя (Героиды, послание Улисса):126

Если, полагаете вы, что-либо осталось после гибели Трои…

Также и в послании Гермионы Оресту:

Муж, отомсти за жену; брат за сестру заступись! 127

У Виргилия:

…и вспять повернул десницей

Морды проворных коней с удилами, кипящими пеной.128

Двести лет тому назад, в тот более грубый век, восхищались подобными пустяками и считали, я думаю, лучшим поэтом того, кто научился трещать такими ребячьими созвучиями. Об этом свидетельствуют повсюду в Риме приметные надписи на великих зданиях и сооружениях. Некоторые из них хочется привести здесь, чтобы оживить изложение. В церкви святого Климента, что поблизости от амфитеатра,129 в алтарной абсиде можно прочесть вот что:

Церковь Христову мы уподобим такой виноградной лозе, которую закон делает сухой, а Христос процветающей.

Над портиком церкви святой Марии так

называемой Старшей:

Евгений третий, римский папа, приносит этот щедрый дар, Дева Мария, тебе; ты по заслугам удостоилась стать Матерью Христовой, непорочная своей вечной девственностью.

В Иерусалиме, в церкви Святого Креста мраморная громада поверх алтаря имеет надпись:

Сень эту соорудил Удальд, чтобы она была главной, муж разумный, кроткий, красноречивый и духовный.

Но что является верхом нелепости — знаменитая латеранская базилика, кафедральный собор римских первосвященников, имеет следующие стихи, высеченные на фронтоне огромными буквами:

Папским и императорским решением установлено, чтобы я была матерью и главой всех церквей. Поэтому небесное царство Спасителя освятило меня именем дарителя, когда все было завершено.

Остальное неразличимо из-за ветхости.

Достоинства и изящество гекзаметра

1) Невозможно перечислить фигуры, которыми, словно драгоценными каменьями украшенный, блестит героический стих.

Начинающий поэт пусть соберет подобного рода украшения из какого-нибудь другого руководства. Здесь я только замечу, что повторение, усугубление и многосоюзие имеют огромное значение как в прочих стихах, так и в гекзаметре. Не следует перегружать книгу примерами, так как множество их легко найти в писаниях поэтов.

2) Насколько безобразен, как мы уже говорили, стих, в котором каждая отдельная стопа занимает целиком отдельное слово, настолько же прекрасным считается стих с таким сцеплением стоп, когда в каждом отдельном слове заканчивается и начинается следующая, например:

Невыразимую скорбь обновить велишь ты, царица.130

  • Утверждают также, что стих приобретает прелесть, если он начинается спондеем, причем слово, однако, не кончается вместе со стопой и за ним идут два дактиля, например:

И опустелые видеть места, и покинутый берег. 131

Вот разошлись, череду сменяют, в траве развалившись. 132

  • Гекзаметр считается наиболее изящным, когда стих соответствует содержанию и созвучен ему каким-то музыкальным приемом, т.е. если он подходящим образом подражает предмету каков он сам по себе — словно внешность предмета нашла себе словесное выражение. Чтобы это удачно вышло, следует учесть в стихе следующие три стороны: звучание слов, ритм и количество стоп, а также сочетание двух первых, т.е. звучания и ритма.

Итак, что касается слов — они должны быть обычными, обыденными и не слишком громкими, если речь идет о чем-нибудь простом, как это часто можно наблюдать в «Буколиках» Виргилия, где выведены беседующие пастухи. Если же описывается   нечто  величественное, поразительное, огромное, то следует подыскивать и слова более звучные. Но если речь будет идти о среднем между самым простым и самым высоким, то равным образом и слова нужно подбирать в таком же роде — не очень звучные и возвышенные, но и не низменные или пустые.

Здесь было бы долго отмечать звучание, соответствующее буквам: слух каждого вынесет об этом наилучшее суждение. Количество же слогов и ритм стоп бывает то медленным, то быстрым, то смешанным. Медленный ритм получается из одних спондеев, быстрый — из одних дактилей, а смешанный — из тех и других.

Итак, если предмет речи будет скорбным, значительным, величественным, неторопливым, поразительным и т.д., то стих должен изобиловать спондеями. Напротив, часты дактили, если надо будет описать что-либо радостное, стремительное, частое. Смешивать же дактили со спондеями следует тогда, когда встречается нечто зияющее, или прерванное, как бы нерешительное, сомнительное, недоуменное или вызывающее колебания в обе стороны. Поэтому, если звучание слов и ритм стоп будут сочетаться в одном и том же стихе соответственно тому, о чем идет речь, то такой стих будет считаться наиболее изящным. Рассмотрим в отдельности примеры на каждое из этих трех правил.

Вулкан (Энеида, VIII, 439) прибывает в Сицилию, в кузницу киклопов и приказывает им сейчас же бросить все дела и выковать щит Энею. Посмотри, как здесь с помощью частых и быстрых дактилей выражена нетерпеливая настойчивость Вулкана:

Бросьте все, — говорит, — начатый труд отложите,

Этны Киклопы, и ум сюда обратите скорее.

Нужно оружье ковать для храброго мужа; потребны

Сила и рук быстрота и все наученье искусства.

Бросьте медлительность.

Киклопы повинуются сказанному; смотри, как они спешат, приготовясь к порученной им работе. Этой поспешности соответствует быстрота и легкость стиха (Энеида, VIII, 444):

Быстро на труд налегли, разделив его между собою Поровну. Медь ручьями течет, и руда золотая, И раноносная сталь расплавляется в горне широком.

Взмахи их молотов выражены всюду, кроме предпоследней стопы, сплошь спондеями, потому что такого рода взмахи медленны и увесисты:

С великой силой они друг за другом подымают руки. 133

Так где-то в другом месте дана картина взмахивающих веслами корабельщиков.

Упираясь, клубят пену, синеву разгребают. 134

При осаде дворца Приама (Энеида, II, 464) защищающиеся троянцы сбрасывают на врага с крыши высочайшую башню; быстрое падение ее поэт изображает с поразительной быстротой:

…с оснований высоких Силой срываем и валим; в паденьи внезапном громады Вниз она с громом влечет, на обширное Данаев войско Рушится.

Старец Латин пытается сдержать дикую, неистовую отвагу молодого Турна. Медлительность важной старческой речи Виргилий воспроизводит медленным стихом (Энеида, XII, 18):

Ему так отвечал Латин, успокоившись сердцем.

А речь людей, смятенных и гневных, так как она стремительна, прерывиста от сильного волнения и бессвязна, красиво выражается то быстрым, то медленным ритмом, чередованием спондеев и дактилей. Вот вопль раздраженной гневом Дидоны:

Пламя скорее несите, дайте стрелы, налегайте на весла! 135

А вот взволнованная речь одного троянца при приближении вражеского войска рутулов (IX, 36):

Граждане, что там встает, сгущаясь черным туманом? Быстро железо сюда и с оружием лезьте на стены! Враг подходит.

Примеры стихов, в которых само содержание воспроизводится звучанием слов

Предвестники наступающей бури переданы чрезвычайно звучно в «Георгиках» (I, 356):

Прежде всего лишь ветры поднимутся, — моря пучины Пухнуть, волнуясь, начнут, и треск сухой от высоких Слышится гор, а брега приходят в смятение с гулом Широкошумным, и рощ все громче становится ропот.

Также известны слова Энея, начинающего рассказ о взятии Трои (Энеида, II, 3):

Infandum, regina jufcws renovare dolorem.

В этом стихе обрати внимание и на ритм: в начале два спондея для выражения глубокого вздоха, обычно вызываемого вступлением к подобным речам.

Но там же это выражено и более сжатым звучанием, более подходящим к состраданию:

Но если так ты стремишься наши узнать приказанья,

Вкратце услышать рассказ о бедах Трои последних, —

Хоть ужасается дух вспоминать и бежит от печали, — Все же начну. 136

Известные жалобы Синона кажутся немыми (Энеида, II, 69):

Горе! Что за земля, — он сказал, — что за воды отныне

Примут меня? Что же мне остается несчастному больше?

Места у Данаев нет для меня, а теперь и кровавым

Мщеньем Дарданиды тоже в гневе мне угрожают.

Примеры, в которых и звучание, и ритм уподобляются

содержанию

Но много прекраснее и удивительно художественным будет

стих, в котором обе вышеуказанные стороны, т.е. звучание и ритм слов некоторым образом наглядно передают содержание.

Например, известный стих Виргилия о быстром беге коней:

Топотом звонким копыт потрясается рыхлое поле. 137

И известный стих о граде:

… Как тучи с градом обильным С кровли стучат. 138

Здесь ты видишь и быстроту стоп; ведь описывается предмет, стремительно падающий. В первом стихе — приглушенные и тяжеловесные звучания букв, которые передают звуки конских копыт. Во втором же некий резкий стук букв, как бывает, когда идет град.

Весьма изящен и следующий стих, который изображает, тоже при помощи звучания слов и ритма стоп, страшное чудовище — Полифема:

Облик безсюбразный, грозный, огромный, взора

лишенный.139

5) Сюда относятся и сведения относительно спондаического стиха, который также служит для выражения содержания. Спондаическим стих называется оттого, что он в виде исключения имеет спондей на пятом месте, что, однако, не следует применять необдуманно и без причины (иначе это будет погрешностью), но главным образом для изображения значительности чего-нибудь. В спондаическом стихе надо соблюдать следующее правило: на четвертом месте ставится дактиль, оканчивающий слово; затем остальные два спондея — под конец стиха в четырехсложном слове. Вот стихи, менее красивые в силу того, что это правило не соблюдено:

Или, серебро расплавив, выковывают поножи.140 Через утесы и скалы и низкие долины?141

Следующие же стихи чрезвычайно изящны (Энеида, II, 68):

… он стал…

И, потрясенный, обвел он Фригиев строй глазами

для изображения многолюдства и далеко охватывающего взора. Овидий же в I книге «Метаморфоз» прекрасно изобразил в такого рода стихах разлив вод:

… и рук вдоль окраин

Протяженных земель не простерла еще Амфитрита.142

Достойно восхищения и то, как тот же поэт изобразил спондаическим стихом в VI книге «Метаморфоз» тяжкие вздохи умирающих:

 

Последние взоры,

Лежа, кругом обвели; да вместе и дух испустили. 143

Не менее прекрасен известный стих Катулла:

Нереиды морские, на чудовище удивленно взирая.144

6) Достойно упоминания, что стих может оканчиваться даже односложным словом. Большинство критиков, и в особенности комментатор Виргилия Сервий, не понимая сути подобного рода стихов, ставят их в вину Виргилию. Но Скалигер справедливо порицает критиков в этом отношении.145 Итак, лучше всего кончать стих односложным словом, когда мы желаем выразить как: раз ничтожность предмета или его умаление, конец, уничтожение, или обращение в ничто, или переход во что-либо ничтожное и напрасное и т.п. Так, Гораций, высмеивая великие усилия, приводящие к ничтожному исходу, начал с многосложных слов и окончил стих односложным словом:

Горы мучились родами, а родилась всего лишь смешная

мышь.146

Искусными являются и следующие стихи Виргилия:

Валится и бездыханный, дрожа, на земле распростерт,

бык. 147

Бок подставляет; вслед грудой отвесная встала гора вод. 148 Движется между тем небосвод, с Океана встает ночь. 149

Прекрасное замечание делает Скалигер (IV, гл. 48) по поводу этих стихов, выступая против Сервия.150 Подобно тому, говорит он, как рухнул бык, и море стеклось в одну водяную гору, так и стих рухнул в односложное слово; обилие многих слогов сжато в одном слоге. Там же он говорит, что такие стихи бывают иногда выражением сильной настроенности или острого негодования. Например:

Вот это обещанная верность. 151

(Ничто ведь так не подходит к негодованию, утверждает он, как речь, оканчивающаяся односложным словом. Раскрой хотя бы речи Демосфена — сколько ты найдешь там подобного рода периодов! Стоит только изменить стих, и вряд ли найдется что-нибудь более вялое).

7) Есть также какая-то сладость и красота, если в стихе спондеи сочетаются с дактилями; причина здесь не только в том, что указано нами в 4-м разделе относительно воспроизведения

трепета и тому подобного. Например:

Он обомлел и назад с восклицанием ногу отдернул. 152

Вечно и честь, и имя твое, и славапребудут.153

  • Следует по возможности ставить прилагательные впереди существительных, если только не требует иного применение предложения. Поэтому не лишено изящества, если прилагательные не только стоят впереди, но даже находятся на некотором расстоянии от существительного, т.е. если между ними вставлено одно или два слова. Например:

Опустив глаза, Эней с опечаленным лицом.154

Также известный стих Овидия:

Уже мои виски похожи на лебяжий пух. 155

Но относительно расстановки слов здесь неуместно вдаваться в подробности: этому научаются упражнением и постоянным чтением.

  • Элизия бывает не только необходимой, но иногда даже служит целям изящества. Она в такой степени способствует красоте, что без нее стих был бы менее приятен. Наиболее кстати элизия будет тогда, когда для изображения важности и величия предмета требуется много слогов. Виргилий не из побуждений необходимости, как я полагаю, употребил такие и подобные элизии (Энеида, I, 264):

Энея веледушного.

Также (II, 551):

Владыку Азии.

Также (561):

Ибо царя, равнолетнего старца, от раны жестокой Дух испускавшего, зрел я.

Также (XII, 655):

Италов сбросить кремли с высот и предать разрушенью.

И к этому Санназарий (О Рождестве Девы, II):

Дай открыть деяние удивительное, несказанное,

необычайное, огромное и т.д.

10) Соблюдается изящество не только в

отдельных стихах, но также и при их сочетании, в особенности в том, чтобы предложение не заканчивалось в каждом стихе. Это было бы чересчур нескладно и отрывисто. Но подобно тому как при расположении стоп слово должно переходить из одной стопы в другую, так пусть и мысль переходит из одного стиха в другой, развиваясь и этой связью объединяя несколько строчек, пока не закончатся одновременно и стихотворение, и мысль. Такими примерами полны все поэтические произведения. Таково и следующее место из Виргилия (Энеида, X, 467):

Свой для каждого день: не восстановимо и кратко Время жизни для всех; но стяжать деяньями славу — Доблести дело. Легло под стенами высокими Тройи Сколько потомков богов! Не погиб ли также и самый, Отрасль моя, Сарпедон? Ожидает также и Турна Собственный рок: он достиг меты положенного века.

Однако мысль, завершенная в одном стихе, придает ему (при резком применении) не малое изящество.

Не презирать богов на примере учитесь и прежде. 156 Ты же народами править властительно, римлянин, помни.157

Но самым приятным делается сочетание стихов, — словно некое непрерывное течение вод, — от разнообразия всех этих приемов: т.е., когда предложение заканчивается то в одном стихе, то в двух или больше; затем — если сами стихи состоят то из дактилей, то из спондеев; цезура же в них — то пентемимерис, то трохаическая; иногда же вместо той и другой ставится гептемимерис: одни стихи состоят из скопления нескольких мелких предложений, в других — мысль развивается на всем их протяжении. Примером может служить весь целиком Виргилий. Однако нам хочется дать удивительные по разнообразию стихи Клавдиана:158

Ни тихих радостей, ни томного от чрезмерной роскоши покоя, ни снов бесполезных не даровал тебе родитель, а суровыми трудами он создал новое тело и обучил нежные еще силы незрелого нрава переносить суровые холода, не отступать перед тягостным ненастьем, терпеть лучи летнего солнца, переплывать шумящие яростью бурные потоки, преодолевать восхождением горы, равнину — бегом, впадины и ямы — прыжком и во всеоружии стоять всю ночь на страже.

Глава IV

РАЗЛИЧИЕ МЕЖДУ ПОЭТИЧЕСКИМ И ИСТОРИЧЕСКИМ ПОВЕСТВОВАНИЕМ

У поэта с историком я не усматриваю ни в чем сходства, кроме только того, что тот и другой — повествователи. Ведь, если историк иной раз употребит — не знаю как — поэтическое выражение, то это бывает редко, и этого еще мало, чтобы говорить о подлинном сродстве. Я удивляюсь, что иезуит Понтано159 — впрочем, ученый муж — сближает историка с поэтом, потому что в сочинениях историка иногда можно заметить стихи. Это встречается у историка очень редко и непредумышленно. Фамиано Страда160 в «Риторических опытах» как раз упрекает Тацита и в том, что тот начинает историю стихом:

Городом Римом сначала владели цари. 161

Все же расхождений у них больше. Здесь я отмечу некоторые различия в обоих повествованиях.

1) Поэт отличается от историка самим родом речи, так как один пользуется стихотворной речью, а другой — прозаической, хотя и это различие, по мнению Аристотеля, не является слишком большим.  Аристотель утверждает,162 что если передать стихами историю Геродота, то все же это будет история, а не поэма.

  • Поскольку у исторического повествования преимущественно три достоинства: краткость, ясность и правдоподобие — поэт должен соблюдать два последних, не заботясь о краткости. Мало того, он намеренно подробно распространяется там, где историк может говорить в немногих словах; за исключением более кратких повествований, которые составляют незначительную часть в поэме. Однако и здесь поэт пространнее и более подробен, чем историк.
  • Историк следует естественному порядку вещей и излагает сперва то, что совершалось раньше, а затем то, что случилось позже. Напротив, поэт располагает свое произведение в художественном порядке, и ему позволено начинать с конца и заканчивать началом или же ставить конец в середине, середину в начале, а начало в конце, как это будет выяснено ниже.
  • Стиль и украшения поэтического повествования делают его совершенно отличным от истории. Ведь поэтам предоставлена величайшая свобода отыскивать всякого рода украшения, лишь бы только они не были напыщенными и не вредили красоте. А историческое и ораторское повествование хотя и должно быть гладким, но без всяких прикрас; причем ораторское повествование более нарядно, историческое же менее отделано. Так что историк должен быть чрезвычайно осмотрителен и скуп в выборе слов, оратор — смелее и пышнее, поэт вполне свободен и щедр. Чтобы нагляднее представить это, считай, что историческое повествование подобно      какой-нибудь престарелой матроне, ораторское — царице, а поэтическое выступает, словно новобрачная, прикрашенная всякого рода изяществами. Поэтому историк сказал бы о человеке разгневанном: «Он воспламенился гневом»; оратор мог бы сказать: «из-за неистовой ярости гнева, казалось, он пылал огнем». Но только поэту пристало выразиться так:

Гнев пламенеет и скорбь в костях разгорается твердых. 163

И более пространно Овидий говорит о Геркулесе Неистовом (Метаморфозы, IX, III).

Часто б ты видел его вздыхающим, часто дрожащим, Часто в попытках опять на себе порвать всю одежду И деревья ломящим и раздраженным.

5) Главная же разница между поэтом и историком, по наблюдению Аристотеля,164 заключается в том, что историк рассказывает о действительном событии, как оно произошло; у поэта же или все повествование вымышлено, или, если он даже описывает истинное событие, то рассказывает о нем не так, как оно происходило в действительности, но так, как оно могло или должно было произойти. Это все достигается благодаря вымыслу или воспроизведению, которые пора уже нам вкратце разобрать.

 

Глава V О ПОЭТИЧЕСКОМ ВЫМЫСЛЕ

Вымысел бывает двояким: вымысел самого события и вымысел способа, которым это событие совершено.

Вымысел события имеет место, если поэт целиком выдумывает какое-либо событие, несуществующее и никогда не существовавшее.

Вымысел способа бывает, если поэт касается какого-либо реального события, оставляя без внимания, однако, тот способ, которым это событие осуществилось, и измышляет от себя правдоподобный способ (т.е. выдумывает, каким образом подобало или следовало этому событию совершиться). Добавим еще кое-что для объяснения того и другого.

Вымысел события равным образом бывает двояким: один подлинный, но не представляющийся вымыслом; другой — подлинный и представляющийся вымыслом.

Первый род вымысла — это когда случаи и происшествия с кем-либо, не происходившие в действительности, вымышлены по способу исторического повествования, причем к этому не присочинено ничего необычайного или выходящего за пределы вероятности. Таковы различные повествования во II книге «Энеиды» о том, как Эней меняет свое оружие на оружие убитых им греков, как похищается Кассандра, какие поражения наносит и терпит отряд сподвижников Энея. Таков и эпизод о Нисе и Евриале в другом месте.

Второй род вымысла, когда вымышляется что-либо сверхъестественное или необычайное для людей, как например совещания богов и богинь, их ссоры, чудеса и прочее в таком роде, что с легкостью обнаруживается как вымысел; например, во время нисхождения в преисподнюю Эней узнает исход будущих дел, видит столько раз ему являющуюся Венеру и Гектора, напоминающего ему во сне о разрушении Трои и пр. Вымыслы первого рода придумываются для приятности и разнообразия длинного повествования, вымыслы же второго рода — для того, чтобы указать на некую тайну, божественную силу, помощь, гнев, кару, откровение о будущем.

Заметь здесь, что первым способом вымысла можно пользоваться без колебания как христианскому, так и языческому поэту; второй же способ христианский поэт будет применять на другом основании. Прежде всего, ему не следует вмешивать языческих богов и богинь в какие-либо дела нашего Бога или также обозначать именами богов доблести героев; пусть поэт не говорит «Паллада» вместо мудрости, «Диана» вместо целомудрия, «Нептун» вместо воды, вместо огня — «Вулкан»; их имена можно употреблять лишь метонимически. Однако он может вводить, во-первых, истинные ипостаси Бога, ангелов, святых и бесов, приписывая им правдоподобные действия. Он может также ввести в виде лиц добродетели, божественные и духовные, путем олицетворения, придав им душу, лик и действия; затем все, что свойственно духам, он может изображать по сходству с какими-нибудь требуемыми как бы картинами; например, измыслить одежды Бога, ангелов и бесов, оружие, орудия, колесницы и прочие уборы наподобие человеческих; однако все это должно что-нибудь обозначать. Можно также придумать на небе, в воздухе и в преисподней различное местоположение, построить города, воздвигнуть дома и разные здания. Что это позволено — нам ясно из Священного Писания, в котором Бог словно на сцене явил для восприятия людей некоторые свои добродетели и дела. У Иезекииля, например, — колесницы и престол, в «Откровении» Иоанна — много лиц, драконов, зверей, оружие, знаменитый град небесный и разные другие образы. Примером для нас пусть будут два замечательных поэта из новых — Акций Синцер Санназарий и Торквато Тассо. И у того и у другого много прекраснейших и остроумнейших вымыслов, из которых приведу по одному маленькому примеру. Взгляни-ка, с каким искусством Санназарий измышляет одежду всемогущего Бога (О рождестве Девы, III):

Сам он, восседая, надевает огромный плащ на сверкающие молнией плечи, который покрывает вместе с тем небо и земли; его некогда, как говорят, неусыпно трудясь дни и ночи, сама Природа соткала своему Громовержцу и прибавила замечательное украшение к священной ткани посередине и по краям пряжи, вплетая бессмертное злато и огромные смарагды. Ибо там разнообразным искусством испестрила убор матерь, опытная в работах, изобразив в верных образах первоначала и виды вещей, души и все, что отец породил высоким умом. Начало нашего рода — лишенную образа грязь — можно было различить. Ты мог бы увидеть, как на быстрых крыльях птицы носятся по пустому воздуху, как звери блуждают в лесах и рыбы плавают в море, и ты действительно подумаешь, что оно начинает пениться от волн.

А Торквато воображает на небе оружейную палату, со множеством оружия, что должно означать возмездие Божие; между прочим, там висит огромный щит, означающий покров Божий, (песнь VII, 81):

Хранится там копье, чем свергнут змей, Там молнии губительные стрелы, И те, что мчат, незримы для людей, И глад, и мор в злосчастные пределы; Трезубец там висит, что всех страшней, Пред кем бегут, бледны и оробелы, Как всколебнет основы он земли, И, рухнув, города лежат в пыли. Среди других соужий блещет там Огромный щит из светлого алмаза: Святым он градом и благим царям Защитой верной служит, скрыт от глаза; А кровом быть народам и странам От Атласа он мог бы до Кавказа. Его вот ангел взял, его, незрим, Он над Раймондом распростер своим.

Вымысел же способа бывает примерно так: выбрав событие, поэт не исследует, как оно совершалось, но, созерцая, изображает, как оно могло совершиться. Так-то он вымышляет у действующих лиц разнообразные переживания души и тела: страх, скорбь, гнев, вожделение, зависть, сомнение и т.д., а также телесные переживания: дрожь, бледность, ужас, волосы дыбом, вспыхнувшее лицо, покраснение — и прибавляет различные движения, соответственно своему представлению, т.е. поднята ли рука, потуплен ли взор, стоит ли кто недвижим или в ярости мечется туда и сюда. Кроме того, поэт вводит разнообразные беседы, изобретает различные случаи и все это излагает главным образом с помощью двух фигур — этопэи и гипотипозы.165

Написано: admin

Март 5th, 2016 | 3:15 пп