Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов



Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи

Ильин И. А. — НАСТУПЛЕНИЕ НА ВОСТОЧНУЮ ХРИСТИАНСКУЮ ЦЕРКОВЬ

Ваши преподобия!

В этот столь ответственный исторический момент по­читаю своим долгом поведать вам о наступлении, кото­рое предпринял большевизм против Восточной Христи­анской Церкви.

Я никоим образом не намерен поучать вас, упаси ме­ня Бог от подобной самоуверенности. Нам, представите­лям Русской Православной Церкви, которые вот уже двадцать лет борются за свою Веру и свое Отечество, действительно пришлось до конца испить чашу смире­ния и научиться искать и находить силу и ее источник в одном только Боге. Мы доподлинно знаем, что озна­чает «блаженны нищие духом» (Мф. 5, 3), т. е. те, кто смиренно осознает свое ничтожество.

Сейчас умом и сердцем мы обрели некоторый новый для нас опыт; и этот опыт возлагает на нас обязанность безоглядно открыться до конца пред Ликом Господним и поведать обо всем том, что мы узнали, что поняли и чему научились, стоя на краю пропасти и держась за край Ризы Господней, где у нас открылись глаза, и как мы ощущаем положение Христианской Церкви в мире.

Вот уже двадцать лет как Православная Церковь в России борется с дьявольским наступлением. Она как бы плавает в драгоценной и священной крови своих му­чеников за веру, а как внешняя организация частью раз­громлена, частью повязана по рукам и ногам.

В этой жестокой борьбе приверженцы церкви были застигнуты врасплох. Методы большевистского наступ­ления оказались совершенно новыми: сатанинская хват­ка, необычайная изворотливость во лжи, психологиче­ские пытки, въедливая стратегия коммунистов — все это было для нас полной неожиданностью, просто потрясе­нием и чем-то почти невероятным. Возможно, мы не всегда и не во всем были на высоте в этой мирской политической борьбе. Возможно, совершали ошибки, не осознавая того, что это действительно ошибки.

Нам как бы приходилось на ходу учиться борьбе, так что мы вручали себя руце Божией, и — «будь, что бу­дет — старались не совершать бестактностей, не дово­дить дело до крайностей, не отрекаться от своей веры даже перед лицом смерти, соблюдать меру, осторожность и благоразумие.

Мерилом нашей религиозности были слова митропо­лита Петербургского Вениамина. Незадолго до расстрела он писал своему другу, архиерею1: «Я радостен и покоен, как всегда. Христос — наша жизнь, свет и покой, с Ним всегда и везде хорошо. … Веры надо больше, больше ее надо иметь нам, пастырям. Забыть свою самонадеян­ность, ум, ученость и силы и дать место благодати Бо­жией. … надо себя не жалеть для Церкви, а не Церковью жертвовать ради себя. Теперь — время суда.

И все же порою волна бессилия и отчаяния охваты­вала наше измученное духовенство; оно тщетно пыта­лось убедить себя в том, что люди все же не могут быть столь отвратительны, столь жестоки и беспощадны, что не сатанизм же это на самом деле. И шли на уступки, а сатана хватался за эти уступки и использовал их.

Но по большому счету они шли верным путем: муже­ственным вероисповеданием, достойным мученичеством, религиозной жизнью в катакомбах (в полях, лесах, и всюду — в душевном затворе, в искреннем братстве всех религий во Христе и в плодотворной, благословенной работе с молодежью). На этом пути борьбы и страданий мы целиком осознали все свои слабости; вся наша жизнь сделалась созидательным покаянием; мы не утра­тили ни мужества, ни веры.

Позвольте мне сразу же ответить на один вопрос, ко­торый мне неоднократно задавали римско-католические прелаты. Эти господа хотели, чтобы я им сказал: «Гос­подь разрушил православную церковь и смел ее с пути для того, чтобы расчистить место для папской церкви как единственной, несущей людям благо».

Я считаю такую постановку вопроса бессердечной, неразумной и высокомерной. История на этом не кон­чается, Господь еще не произнес свой приговор. И мы, научившиеся возносить искреннюю молитву за иные христианские конфессии, мы надеемся, с Божьего бла­гословения, продолжать исповедовать нашу собствен­ную, православную веру и продолжать собственную цер­ковную деятельность.

А теперь позвольте мне рассказать вам, духовенству Германии, об ужасающих страданиях моего народа как о великой беде всего мира. Ибо мы, люди, составляем единство: во-первых, пред Ликом Господа и Спасителя нашего, а во-вторых, посредством земной пространст­венно-временной и духовной ткани на земле. И доста­точно условно все то, что нас разделяет, что мы и пы­таемся здесь установить и различить.

Не следует, однако, воспринимать мои слова так, что я сетую на нашу русскую судьбу и ищу вашего сочувст­вия, скорее по-другому — я обвиняю европейское духовное разложение и молю всех братьев во Христе пред Ликом Господа опомниться.

Бедствие под названием большевизма пришло к нам, в Россию, с Запада. Изучая на протяжении многих лет российские и иностранные источники большевистской революции и размышляя о них, я пришел к неизбежно­му выводу о том, что хотя восприимчивость к этому яду, к этим бациллам и была в теле моей страны и моего народа, но сам яд имеет западное происхождение.

Вся наша эпоха — это время, когда самоуверенное, продуманное логически, оформленное программно и демон­стративное безбожие, пропитанное ненавистью антихри­стианство открыто и решительно пошло в наступление на христианство и объявило ему борьбу не на жизнь, а на смерть… А если так, то самое время для нас, христи­ан, всем вместе одуматься и задаться вопросом: как воз­никло это безбожиег? Не с неба же оно упало. Это анти­христианство уже около 150 лет развивалось в Европе; оно вызревало среди насу возможно, и в нас самих. Не наши ли собственные промахи, ошибки и прегрешения позволили ему так пойти в рост? Не появилось ли без­божие оттого, что мы развеяли и утратили ниспосланные нам дары Святого Духа? Ведь большевизм, коммунизм и марксизм по сути своей — не что иное, как последова­тельное безбожие, как беспощадное антихристианство. Честный и мудрый протестантский священник спраши­вал меня на днях: «Не мы ли сами внимали француз­ским энциклопедистам и заботились об ухмыляющемся в Потсдаме Вольтере? Не мы ли приветствовали дух французской революции вместе с Шиллером и прочими как «освобождение» и позднее сами впитали его? Не мы ли скатились от Гегеля к Бруно Бауэру, Людвигу Фей­ербаху и Максу Штирнеру? Не мы ли штудировали Мар­кса, не пытаясь его опровергнуть? Не мы ли прислуши­вались к материалистической науке Бюхнера, Молешот- та, Геккеля и других? Не мы ли позволили ослепить себя невиданными успехами механистического мышления, рациональной логики и копающейся в Новом Завете эволюционистской теологии, которая в конечном итоге причислит все христианство к истории человеческой предвзятости и человеческих суеверий? Не мы ли с сер­дечным трепетом читали труды «великого освободителя» Ницше: «Ессе homo», «Антихрист» и «Воля к власти»?..

Вопрошавший был прав.

Приверженцы и вожди нынешнего большевизма и коммунизма, такие как Ленин, Луначарский, Ярослав­ский, Сталин и их приспешники, воспитывались на этом духе Вольтера, левогегельянцев, Маркса и Ницше. Это очевидный, исторически неопровержимый факт. Странно и поучительно наблюдать, как нынешнее боль­шевистское безбожие и нынешнее коммунистическое антихристианство так и черпают свои доводы и аргумен­ты из Вольтера, Бюхнера, Молешотта, даже из диалек­тики Гегеля, и далее из Маркса, Давида Штрауса и на­конец Фридриха Ницше.

Большевизм есть прежде всего последовательный нигилизм, т. е. всеотрицание, отвержение всех религиоз­ных и духовных ценностей, нравственное разнуздание, нравственная беспощадность и безудержность. И этот разрушительный поток нигилизма прежде всего и идет от Ницше.

Ницше определяет весь комплекс религиозных поня­тий (Бог, душа, добродетель, грех, тот свет, истина, веч­ная жизнь) как «ложь, проистекающую из дурных инс­тинктов больных и глубоко порочных натур». Он без устали превозносит нигилизм», т. е. принципиальное отрицание всего и вся, а также безбожие. «Христиан­ское понятие Бога» для него «одно из самых продаж­ных понятий о Боге из когда-либо существовавших на земле». В понятии «Бог» он видел весь вред и всю отраву, всю смертельную враждебность по отношению к жизни, «соединенные в ужасающем единстве». Все христианство для него не более чем «побасенка о чудо­творцах и спасителях». С отвращением относился он к христианству, со «смертельной ненавистью»    и на­зывал «все понятия церкви» «самым злонамеренным фаль­шивомонетничеством из всех существующих» , «самого священника» — «паразитом опаснейшего свойства,  настоящим ядовитым пауком жизни…»

Он восклица­ет: «Впереди богохульники, аморальные типы, лица, пользую­щиеся правом свободного передвижения и повсеместного проживания, цирковые артисты, евреи, игроки — собст­венно, все самые дискредитированные людские классы».

То, за что он ратует и что превозносит — это прежде всего «цинизм», бесстыдство, которое он называет «самым вы­соким», чего можно достичь на земле». Он будит в человеке бестию, «своенравного» зверя, которого надо разнуздать; он жаждет «человека-дикаря», «человека злого»  с «ликующей нижней частью живота» ; он хочет «жестокости» и «пря­мого зверства», «потрясающего бурного, дикого потока, несущегося из души»      «Нет ничего великого в том, — говорит он, — в чем отсутствует великое преступле­ние». «В каждом из нас сидит варвар и дикий зверь». И превозносимый им нигилизм он считает не одним лишь своего рода наблюдением, не чистой теорией, а «отрицанием деяния», т. е. везде надо «приложить руку к раз­рушению», отсюда у него появляется «наслаждение от уничтожения самого благородного».

При этом он хорошо знал, что вызывает своей про­поведью и каковы будут ее последствия. «Свой жребий я знаю. С моим именем некогда будут связываться вос­поминания о чем-то чудовищном — о кризисе, какого еще не бывало на свете, о глубочайших коллизиях сове­сти, о некоем решении, ниспровергающем все, во что до сих пор верили, чего добивались и чему поклонялись. Я не человек, я динамит»    . «Когда правда вступит в борьбу с тысячелетней ложью», (т. е. с христиан­ством), «мы получим такие потрясения, такие судороги землетрясений, такое смещение гор и долин, о каких мы и не догадываемся. Понятие «политика» полностью рас­творится тогда в битве духа, все прежние институты вла­сти будут взорваны — все они покоятся на лжи; про­изойдут войны, каких еще не было на земле…»

Так Ницше стал предшественником, учителем и про­роком большевистского сатанизма. Он создал атмосферу религиозного и духовного нигилизма и предсказал соци­альное землетрясение. Теоретизирующий революционер Маркс создал материалистическую доктрину этого соци­ально-политического землетрясения. Оба ненавидели Бо­га и разнуздывали человека. Их ученик Ленин, революци­онер-практик, сдвинул камень с места, Сталин и его приспешники потащили его далее.

Тем не менее истоки этого безбожия и этого антихри­стианства надо искать не в России, а в Западной Европе. Нынешнее антихристианство родилось из духа западно­европейского материализма и сенсуализма, из духа так называемой «науки позитивного опыта», так сильно пе­реоценивавшей смысл и значение внешних чувственных восприятий, что она постепенно утратила интерес и вкус к смыслу внутреннего, духовного опыта. Нынешнее анти­христианство повсюду родилось из духа «просветитель­ской» философии разума с ее формальным мышлением и приматом воли. Гениальные философы Германии — Кант, Фихте, Шеллинг и Гегель — пожалуй, пробовали преодолеть этот дух. Они создали великолепные труды, которые, однако, были недоступны массам. Практиче­ские достижения техники и естественных наук, успехи формальных языковых исследований, формальной науки права и материалистически ориентированного учения об экономике перевесили весь прошлый опыт и принесли современному человеку особый внутренний настрой, в котором отсутствовал всякий интерес ко всему Божест­венному и духовному. Человек масс сделался «просве­щенным пролетарием», и ему уже стало не до Бога и не до так называемых «попов»: он тяготел к марксизму.

Большевизм как смутная склонность к разнузданию есть в подсознании у всех народов. Животному инстин­кту как таковому присущи жестокость и безудержность. Но большевизм как амбициозная теория, как философ­ская доктрина происходит из Западной Европы и автор его — Ницше.

Коммунизм как доктрина и как программа существо­вал у многих народов — от Китая и Персии до Платона и иезуитов. Но как организованное мировое движение он происходит из Западной Европы и его выразитель — Карл Маркс.

Таким образом, революция в России есть не что иное, как логическое и ужасающее последствие этого за­падноевропейского духа.

В то время как русский народ, страдающий от чудо­вищных преследований христиан в XX веке, обречен на эти страдания по нашей общей вине, он — только пер­вая и, по-видимому, не последняя искупительная жертва религиозного кризиса (вспомните хотя бы Испанию!). И все мы, сохраняющие верность нашему Спасителю, дол­жны разделить эти страдания и искупить их. Ибо мы, христиане, невзирая на все наши особенности и разли­чия, в крайних и святых глубинах нашей веры ведомы как единая паства единым вечным и Божественным пас­тырем. И первая, и величайшая задача нашего времени есть постижение и возврат к святой сущности христиан­ства.

Я должен здесь прежде всего сказать, что мучениче­ство православной церкви — это доказанный историче­ский факт. С 1918 года в России не прекращаются пре­следования христиан и уничтожение христианской веры. Суровость и жестокость этих преследований изменчивы; тут есть свои приливы и отливы, но сами преследования не прекращаются и не прекратятся, ибо они часть боль­ше висте ко-марксистской системы мышления, целей и политики. И доведись нам услышать о прекращении этих преследований, мы можем быть уверены в том, что имеем дело с введенным в заблуждение иностранцем или же прямым агентом коммунистической державы.

Некоторый отлив в преследованиях христиан насту­пает, если коммунистическое хозяйство стоит перед оче­редным кризисом или если коммунистическое прави­тельство опасается военного нападения извне. Это озна­чает, что на какое-то время приостанавливаются взрывы очередных церквей; что несколько реже происходят рас­стрелы священников и епископов и сведения об этом не попадают в коммунистическую прессу; что не так нагло вызывающи богохульствующие процессии; короче, что лицемерно создается подобие некой «коммунистической стабильности», а агентам в Западной Европе и Соеди­ненных Штатах дается указание вещать повсюду о до­стижении подлинной свободы религии, что позволяет спокойно предоставлять советскому правительству новые займы и кредиты…

Однако 170 брошенных в тюрьмы епископов и бес­численное множество священников и пасторов всех кон­фессий томятся, как и прежде, в концентрационных ла­герях и вымирают: церковные общины по-прежнему ли­шены прав, а церкви закрыты или конфискованы; обя­зательным остается пошло безбожное обучение детей в школах; по-прежнему попираются брак и семья; запре­щены проповеди; народ порабощен и терроризируется во всем, что касается веры и церкви.

Тут ничего не меняется, да и не может меняться. Но Слава Богу — у нас вновь восстановилась святая цепь священных деяний, единство земных святынь и орга­ничное единство Святого Духа. Все, что повсеместно об­ветшало и пришло в негодность, распалось в ходе секу­ляризации и материализации человеческой культуры, с былым величием выдержало испытание и соединилось вновь, и все это из-за преследований. Вера в Бога вновь стала в России подлинным источником чести и досто­инства, совести и добродетели, честности и правосозна­ния, любви к Отечеству и национального самосознания, брака и семьи. Там все верующие в Бога носят эти цен­ности и святыни в своем сердце; разумеется, как муче­ники, неважно где — в ссылке ли, в тюрьме ли, в состо­янии ли повседневного бесправия и безработицы… А тот, кто не верит в Бога, уже давно пошел на «уступки» и торгует своими святынями; и поэтому выпал из орга­ничного единства Святого Духа и присоединился к ком­мунистическим фанатикам, вознося им хвалу, служа им и по любому приказу усердно способствуя их злому делу. Коммунисты прекрасно понимают: стоит им только дать свободу вере, как тут же забьет единый источник духа, он разольется по всей стране, во всем народе, во всяком сердце, душе, деле и победоносно смоет всю их систему в бездну вечного проклятия, где ей и место.

Это первое, что я должен констатировать: преследо­вание веры в Советском Союзе — не временные судо­рожные эксцессы, а главное и нужнейшее звено в сис­теме большевистского мировоззрения и завоевания мира.

Вот они наконец столкнулись друг с другом: верую­щий и неверующий, христианин и антихрист. Бешеный фанатик-антихрисг, сердце которого тлеет черным пла­менем ненависти, зависти, мести, жажды, власти и лжи, схватил за шиворот вялого, просвещенного и полуверу­ющего христианина — сейчас он таков везде в мире: без идеи, без воли, без мужества, без характера и только на­половину искренний, — чтобы поставить его на колени и вынудить отречься от Бога, унизить, поработить или вовсе лишить его земной жизни.

Коммунизм и Бог несовместимы, открыто заявляют коммунисты; и они правы. Одно из двух: или Бог, вера, церковь, честь, достоинство, свобода, Отечество, нацио­нализм и частная собственность, или нигилистское от­речение от всех этих ценностей, и тогда — коммунизм, большевизм, царство страха, интернационализм, безбо­жие и кровавый потоп во всем мире.

Не я так ставлю вопрос, так ставят и разворачивают его коммунисты, они воплощают это в истории на прак­тике, практике неслыханного кровопролития и беспри­мерного преследования веры.

Мученичество русского народа в России, и особенно христианской церкви, занимает особое место в истории человечества. Все, что было известно истории до сей по­ры, начиная с первых столетий мученичества до «успе­хов» католической инквизиции, было конфликтом двух религий или конфессий. Одна религиозная идея стреми­лась запретить или вытеснить другую. Обе хотели Бога и Божественного. Каждая считала себя единственной об­ладательницей религиозной истины.

Сейчас мы переживаем борьбу между религией и ан­тирелигиозностью, между всеми христианскими конфес­сиями, сохраняющими верность нашему Спасителю, и радикальным антихристианством, стремящимся искоре­нить какую бы то ни было религию как таковую. Поя­вилось громадное гнездо фанатиков антихристианства, поставивших себе целью систематическое, эффективное, ловкое и окестокое окончательное искоренение веры, даже намека на веру, малейшей потребности в вере в челове­ческой душе, применяя все внешние и внутренние сред­ства, а вместо этого пытающихся вырастить во всем мире новое беъбодкное и антихристианское мышление. Применя­ются всевозможные внутренние средства: материалисти­ческая аргументация, уговоры, издевка, высмеивание, карикатуры, запрещение религиозных занятий, безбож­ная пропаганда. И внешние средства: арест, ссылка, рас­стрел духовенства; лишение всяческих прав клира, у ко­торого отняли право свободно трудиться и зарабатывать себе на хлеб; лишение прав церковных общин, конфи­скация церковных зданий, икон, колоколов, взрывы церквей и соборов, запрещение Священного Писания, религиозной печати, проповедей вообще; всеобщее от­чуждение имущества, всеобщая зависимость от государ­ства, ставшего монополистом работодателем и монополи­стом -кормильцем, преследование всех верующих мирян, душевные и физические пытки всех тех, кто попадает в тюрьму или ссылку.

Так было с патриархом Тихоном: его допрашивали почти каждый день по 2 — 4 часа. Это были методичные терзания и шантаж, после каждого такого допроса врачи находили его на пороге смерти. Ему было 60 лет, но его организм был изможден, как у 80-летнего.

Есть у нас списки и других епископов и священни­ков, мы знаем их имена и знаем, что их физически за­мучили до смерти: утопили в реке, закололи, облили во­дой на морозе, затравили собаками, похоронили заживо, разорвали на части, привязав к паре лошадей. Каждый из них мог бы спастись: достаточно было отречься от веры и предать своих братьев. Так что, когда мы гово­рим о мученичестве, это никак не пустые слова, а самая страшная из всех исторических истин.

Таким образом, в советском государстве сформирова­лось воинствующее антихристианство, претендующее на всеобъемлющую и вездесущую тоталитарность: оно воз­намерилось целиком подчинить себе человеческую душу. Свести мышление к вульгарному материализму и связан­ным с ним чувственным ощущениям: не существует ничего, кроме материи и физических ощущений жела­ния или нежелания. Парализовать сердце как орган любви и переключить его на классовую ненависть. Прикрепить воображение к земному и чувственному. Твердой и жестокой сделать волю. Как бы заново со­здать человеческую душу, искоренив все духовное и божественное. И причем каждую человеческую душу, начиная с пеленок. Те, кто не поддастся такой пере­делке, должны вымирать, и чем раньше, тем лучше (об этом говорится открыто).

Претензии этого безбожия заходят еще дальше, они распространяются на все социальные жизненные функ­ции — на брак и семью, на образование и воспитание, на труд и пропитание, на университеты и печать, на хо­зяйство и политику. Ничто не должно остаться в сторо­не; все должно основательно и окончательно регулиро­ваться марксистской партийной диктатурой сообразно марксистским установкам — непременно во всем мире: у всех народов и государств без исключения.

Это значит, что безбожие, зародившееся в Европе и укоренившееся в России, теперь стремится назад, в Ев­ропу. Политически приторможенное, оно копает тихой сапой; социально обессиленное, оно работает на религи­озной почве, повсюду подготавливая и ускоряя «конъ­юнктуру», вызывая мировую войну и натравливая все страны и все классы друг на друга.

Таким образом, в социальном отношении безбожие есть обоснованная и систематизированная Карлом Марк­сом зависть и ненависть западного люмпена-пролетария, стремящегося уничтожить веру и христианство вкупе с интеллигентным и состоятельным социальным верхним слоем, ибо религия кажется ему мощнейшим источником моральных и социальных скреп и рассудительности, любви и терпимости. Так выглядит извне социальная оболочка рассматриваемого явления в целом.

Но нам надо сделать следующий шаг и охватить ду- ховно-религиозную сущность этого движения. Ее, выра­жаясь совершенно точно, следует определить как сата­нинскую (не «бесовскую», а именно сатанинскую). Это сатанинское движение и ведет все человечество, а с ним и всех нас, в пропасть.

Скажу еще яснее: я не верю в ипостась сатаны в че­ловеческом образе, с рогами, копытами и хвостом, но то, что на свете существуют сатанинские силы и что эти сатанинские силы воплотились в большевиках-коммуни­стах, знаю по собственному опыту. Ибо в течение целых 5 лет я жил среди них и непосредственно наблюдал их намерения, их движущую силу, их души, поступки, а по­зже систематически изучал их с помощью духовного микроскопа и духовной подзорной трубы.

Человек становится сатанистом, когда он преднаме­ренно и методично лишает свою душу разума, выкалы­вает свое духовное око и таким образом слепнет духов­но, иронией и издевкой подтачивает свою веру, удушает свою совесть — это божественное око души для распо­знания добра и зла; когда он разнуздывает свои стра­сти — единственное, что осталось в его душе, считает это жалкое состояние единственно верным и принуди­тельно навязывает его всем людям, но в особенности де­тям, слабым, бедным, подчиненным и зависимым. При этом не следует забывать, что в коммунистическом госу­дарстве в результате всеобщей экспроприации и монопо­лии работодателя все бедны, слабы и зависимы.

Для осуществления этого мрачного замысла исполь­зуются и остатки прежней духовной культуры, науки, искусства и политики, но в искаженном, формальном и пошлом виде; все обращается в плоское безбожие и ис­пользуется для порабощения людей и лишения их разу­ма, из чего возникает величайшая ложь, величайший об­ман в истории человечества…

Так человек становится сатанистом. Но человек-сата- нист — это уже не просто голый теоретик, напротив, он борется как одержимый, чтобы претворить в жизнь ре­цепты Ницше и Маркса. Он настроен на власть и заво­евание; с изощренной хитростью он трудится над пре­вращением человеческой души в пустыню; он создает жизнь, полную мучений, крови и страха, порабощение, в котором единственным работодателем и господином выступает сатана.

И если кто-то возразит на это, что сатана вовсе не так страшен, что он есть не что иное, как бессознатель­ный инстинкт человека, т. е. нечто полезное, а совсем не злое, то возражающий не прав.

Во-первых, я бы посоветовал ему никогда не судить о вещах, в которых он не имеет опыта, сначала надо обзавестись опытом в области сатанизма так, как его сполна хлебнули и набрались мы.

А во-вторых, я предложил бы ему действовать после­довательно: если сатана нечто вполне невинное и даже полезное, то он поступит последовательно, лишь сам предавшись в руки сатане; ему стоит лишь съездить туда, но не как любопытному иностранцу, а как коммунисту получить советское гражданство, честно все испробовать на собственной шкуре, затем послать оттуда весточку. О том, что ему придется там понять и пережить, мы знаем наперед. Тогда он поймет то, что нам известно уже 20 лет и о чем 100 лет тому назад пророчески и ясновидяще сказал великий немецкий поэт Йозеф фон Эйхендорф:

Пока тобою правят традиции и право,

Ты чувствуешь себя легко, доверчиво в среде их безопасной, Ступаешь победителем меж саламандрой и драконом, А если почиваешь — покой твой охраняет ангел. Но если силы, которые и есть не что иное, как «мы сами», И у которых мы, с содроганием, идем порой на поводу, У этих бестий, зажатых словно каменной оградой, Которые ждут втайне случая вовсю вкусить свободы, — Вот если эти силы, взбунтуясь, вырвутся наружу, — Разбив привычки, веру, нравы, право, И примут форму разбушевавшейся стихии, — Ты должен кончить Богом или — бесом3.

Для нас эти строки звучат пророчески, как никогда. И как никогда, был столь прав Достоевский, говорив­ший: «Здесь борются Бог и сатана, а поле битвы — душа человеческая…»4 Все это до последних глубин пришлось пережить и осознать русскому народу и русской церкви. Каким счастьем было бы для нас передать свой опыт другим церквам мира, чтобы они уразумели положение вещей и не сломались под его тяжестью! И как истово молились мы, чтобы так и было! И как мы взялись это­му служить, не щадя себя! Но одному Богу известно, что выйдет из нашего служения и наших молитв…

Главное, мы должны понять, где наибольшая опас­ность… Она заложена в нас самих.

Мы должны уяснить себе, что наша полувера, с од­ной стороны, и вражда современного безбожия по отно­шению к религии, с другой, — единого происхождения. С той только разницей, что безбожники утратили все и не желают более знать ни о чем Божественном, в то время как буржуазный «просвещенный» мир еще кое-что со­хранил и не собирается «просто так» отказываться от унаследованной им наполовину угасшей веры.

Безбожники просто обогнали нас на пути, ведущем в пропасть, и теперь стараются увлечь нас за собою или столкнуть в нее.

Никогда не смогу забыть своих встреч с коммуниста­ми, когда они с издевательской усмешкой на переко­шенном лице (кощунственная, поистине сатанинская ус­мешка!) выкладывали перед нами свой план последова­тельного отрицания Бога и поносили нашу неискрен­нюю, бессердечную, лживую, «буржуазно-алчную» и христиански-лицемерную культуру…

Полухристианин, разоблаченный антихристом! Греш­ник, пойманный на месте преступления сатаной! И все это — разоблачение и поимка — как сатанинское иску­шение, как призыв броситься в бездну, подкрепленный угрозами и богохульством.

И посмотрите, был лишь один путь, лишь одно сред­ство выйти из этих диалогов победителем: сразу же со­браться в собственном духе и вере, чтобы душа в свя­щенном пламени веры освободилась от страха и забот, и затем перейти в наступление, тоном подлинной, окон­чательной убежденности, непоколебимой веры, тоном полномочного изгонителя бесов, тоном заклинателя, чтобы отринуть все их доводы, сорвать все их кощунст­ва, разоблачения и силки и назвать сатанинскую стихию сс подлинным именем… Этим нельзя было спасти соб­ственную жизнь, но безбожник потупил бы глаза, ус­мешка исчезла бы с его бледного лица и слова застряли бы в его горле…

Лишь истинная вера побеждает неверие, лишь мужест­венное признание в вере вынуждает нападающего ува­жать и прислушиваться, лишь непоколебимый дух может выйти победителем. Поэтому самым важным я считаю укрепление в нас такой веры и такого духа и восстанов­ление в нас мужества в безоглядной вере и силы в пла­менной молитве.

Если мы не хотим отдать безбожникам мир, мир, со­зданный Богом и вверенный нам, если мы хотим бо­роться за христианскую церковь и победить, мы должны быть готовы к этому.

Мы не можем считать себя добрыми, зрелыми, за­вершенными и совершенными. Мы скорее должны с полным смирением признать, что мы незрелы и недо­стойны, каковыми и являемся на самом деле. Мы должны уяснить себе недостаточную крепость нашей веры и силы нашей молитвы и стремиться к цельно­сти и честности. Мы должны измерять свою веру по меркам прекрасной и всеобъемлющей крепости веры наших учителей и апостолов веры. Ибо поистине, кто сам себя считает добрым и безупречным, тот никуда не годен, и каждому из нас нельзя забывать о бревне в собственном глазу.

Так что пора нам с полной ответственностью и с ве­личайшим благоговением задаться вопросом: как же вы­глядит душа истинно, безраздельно верующего человека? Как вообще добиться такой веры? Чего не хватает нашей вере, чтобы она выглядела по-иному? И что нам пред­принять, чтобы достичь этой цели? Это — вопрос о сущ­ности истинной веры, который нам надо задать себе и разрешить, исходя из глубины трагических событий со­временности. И сделать это должен каждый сам, с при­сущим ему своеобразием, по совести и по наилучшему разумению, в соответствии с выдержанным в духе Еван­гелия и обоснованным в духе Христа созерцанием Гос­пода…

Это было бы началом глубокого осознания, созида­тельного покаяния. Это было бы возвратом христиан к древнейшим, священнейшим началам и истокам христи­анства, было бы смиренным и честным духовным ору­жием в борьбе за все мироздание против антихристиан­ства.

И вступив на этот путь, мы вплотную приблизимся к нашим мученикам веры, последуем за ними и достойно продолжим начатое ими дело. Благослови нас всех, Гос­поди, на этот труд и не откажи нам в Своей всемогущей поддержке и помощи!

о ХРИСТИАНСКОМ СОПРОТИВЛЕНИИ КОММУНИСТИЧЕСКОМУ господству

(Экзегетическое и апологетическое толкование вопроса православным христианином)

Нередко в христианско-евангелических кругах нам задают один довольно трудный вопрос, на который мы обязаны дать откровенный и недвусмысленный ответ. Речь идет о христианском долге послушания по отноше­нию к государственной власти, а именно, «власти» в коммунистическом государстве1. Спрашивающие хотят знать, признаем ли мы, православные, этот долг христи­анским вообще и если да, то отрицаем ли мы (и по ка­кой причине) этот долг по отношению к коммунистиче­скому правлению?.. В Послании апостола Павла римля­нам читаем: «Всякая душа да будет послушна высшим властям; ибо нет власти не от Бога, существующие же власти от Бога установлены» (Рим. 13,1).

Чтобы дать верный и предельно ясный ответ на этот вопрос, мне придется его разделить. С одной стороны, долг послушания государственной власти, ее законам и установлениям мы должны без всяких оговорок призна­вать христианским долгом и, следовательно, выполнять его по совести». Но именно потому, что мы признаем его своим долгом, мы считаем себя вправе и мы просто вынуждены принципиально отрицать его по отношению к коммунистам. Мы воспринимаем это отрицание не как «внутреннее противоречие» и тем более не как злодеяние или грех.

Мы знали с самого начала, с кем имеем дело и что нам предстоит: каждый из нас готовился к самому худ­шему — к аресту, тюрьме, полной экспроприации остат­ков имущества, к ссылке или расстрелу. Но то, что нам в действительности пришлось перенести, мы восприни­мали не как правомочный приговор и правомочное на­казание, а как противоправное насилие, которому нас подвергают безбожные люди. В самом последнем застен­ке, называемом в народе «собачьей конурой», мы спра­шивали себя, можно ли причислить нас к «изгнанным за правду», и тогда мы бы «радовались и веселились» (Мф. 5, 10 — 12). Мы хорошо знали все имеющие к этому отношение наставления Нового Завета, и тем не менее мы считали тогда и считаем сейчас наш путь единственно верным и возможным.

Замечу, однако, что в православной церкви слыша­лись и другие голоса, и как бы грустно это ни было, время от времени они раздаются и сейчас. Всеобщего единения достичь не удалось. Но мы не дали ввести себя в заблуждение. И сочли своим христианским долгом объявить марксистскому коммунистическому правитель­ству, отрицающему, растаптывающему и выкорчевываю­щему Бога, религию, церковь, веру, Отечество, право, совесть, обычаи, верность, семью, национальное единст­во народа и все «добрые дела» (Рим. 13, 3; Тит. 3, 1), наше •христианское неповиновение и поступать соответст­венным образом; мы твердо придерживаемся убеждения, что не поступаем против Писания, что движемся в духе Писания и что сможем держать ответ перед нашим Спа­сителем. Это убеждение будет для нас мерилом и в бу­дущем.

Нетрудно понять, что наши противники пустились во все тяжкие, чтобы поколебать нашу позицию библейски­ми высказываниями и доказательствами и убедить нас в том, что «доброму христианину» подобает лишь следовать слову Библии, а не предпринимать самостоятельных оце­нок и не принимать самостоятельных решений. То есть что сказано, то сказано; надо верить сказанному, а не умничать самим. При этом нас порицали примерно так.

Перед Вознесением Христос сказал ученикам: «Дана Мне всякая власть на небе и на земле» (Мф. 28, 18). Тем самым устанавливается, что вся полнота «мирской вла­сти» вложена в руки Христа и, следовательно, всякая власть на земле, а значит и всякая светская и политиче­ская власть, исходит от Него и устанавливается Им. В это нам надо неизменно верить, не стремясь проникнуть в недоступные для нас благодатные планы Божественно­го Провидения. Пусть эта светская власть будет такой, какой хочет, пусть делает все, что хочет, — она все равно будет исполнять только волю Божию. Всякий добрый христианин должен считаться с этим и безоговорочно повиноваться всякой «власти». Читаем у Иеремии (29, 11): «Ибо только Я знаю намерения, какие имею о вас, говорит Господь, намерения во благо, а не на зло, чтобы дать вам будущность и надежду». Значит, нам не следует быть высокомерными и по своему разумению или свое­волию становиться непослушными. Значит, нам следует быть лояльными и покорными коммунистам.

Но такая покорность не должна быть чем-то внеш­ним. Читая слова Христа: «Итак отдавайте кесарево ке­сарю, а Божие Богу» (Мф. 22, 21), мы знаем, что они обязуют нас к искренней лояльности. Мы должны «по­виноваться» и оставаться в повиновении также «и по со­вести» (Рим. 13, 5). Здесь недопустимы ни хитрость, ни лицемерие. Эту искреннюю лояльность, это идущее от чистого сердца послушание мы должны проявлять и по отношению к советскому правительству, без всяких огово­рок и без самонадеянной критики. Мы не должны забы­вать, как апостол Петр осуждал любые беспорядки и бунтовщиков, — «а наипаче тех, которые идут вслед скверных похотей плоти, презирают начальства, дерзки, своевольны и не страшатся злословить высших, тогда как и Ангелы, превосходя их крепости» и силою, не произносят на них пред Господом укоризненного суда» (2 Пет. 2, 10 — 11). Такие люди «злословят то, чего не знают; что же по природе, как бессловесные животные, знают, тем растлевают себя» (Иуд. 1, 10).

Примечательно, что наши противники не оспаривают непосредственного влияния сатаны на коммунистических властителей в России. Напротив, они признают, что в области религии коммунисты напрямую следуют внуше­ниям сатаны… Отмечая при этом, что здесь есть предел, указанный сатане Всевышним. «Смотри, он в твоих ру­ках; но пошади его жизнь» (Иов. 2, 6; в русском пере­воде: «только душу его сбереги»). Тем самым якобы «обеспечиваются» религиозные свободные права русско­го народа: эти права никто не может отнять, разве что сам человек станет отрицателем Бога, но тогда ответст­венность за это несет он сам. Признается также, что коммунистические обладатели власти стремятся подо­рвать в народе не только веру, но и всякую нравствен­ность; что якобы и должно служить полному «благоден­ствию». Другие же меры, предпринимаемые марксист­ской диктатурой, например, всеобщая экспроприация, прямо относятся к наставлениям Христа: если коммуни­сты сделают всех нищими, то исполнят тем самым волю нашего Спасителя, который обличал накопление земных богатств и который руками коммунистов как своих слуг отменяет эти неправедные накопления

Этим наши противники пытаются обосновать и оп­равдать ужасающий, истинно сатанинский прием ком­мунистов — искусственно и преднамеренно созданную всеобщую нищету и порожденную ею всеобщую зависи­мость, называя их «христианскими» добродетелями. Странная картина разворачивается перед нашими глаза­ми: куча безбожников служит своими злодеяниями од­новременно и сатане, и нашему Господу Иисусу Христу; и мы, христиане, должны вопреки своей совести пови­новаться «по совести», служить им и их «христианско»- антихристианским приказам.

Мы не можем и не должны почитать такое учение. Мы воспринимаем его скорее как соблазн, от которого надо удержаться. Здесь все неверно от начала до конца. И ложь здесь выступает как правда.

Неверна сама трактовка слов Христа о данной ему власти. В Новом Завете довольно много мест, где гово­рится о «власти» и величии Христа (Мф. 11, 27; Лук. 1, 32; Ин. 3, 31 – 35; 13, 3; 17, 2; 1 Пет. 3, 22; Рим. 14, 9; Εφ. 1, 10; Флп. 2, 9; Кол. 1, 13 – 18; 2, 15; Евр. 2, 8; Откр. 19, 16 и др.); но нигде Христу не приписывается какая бы то ни было мирская земная власть над всеми государствами и правительствами, нигде не говорится, что он ставит или назначает всех правителей и отвечает за их деяния и намерения. Да, он «выше всех» (Ин. 3, 31), и «все» дано ему (Мф. 11, 27). Он стоит над всеми небесными силами, «престолы ли это, господства ли, на­чальства ли, власти ли» (Кол. 1, 16), ему «покорились Ангелы и власти и силы» (1 Пет. 3, 22). Но эти атрибуты обозначают не государственные и политические досто­инства и высокопоставленных сановников, а иерархию «невидимых» небесных сил. Христос выше всего земного и адского: «над всякою плотью» (Ин. 17, 2), над «делами рук» Божиих (Евр. 2, 7 — 8), «владычествует и над мер­твыми и над живыми» (Рим. 14, 9), над грехом, над за­конами природы, над смертью, над старым законом, над старой буквой и совершенно недвусмысленно — над властью зла, над «вратами ада» (Мф. 16, 18) и над «вла­стью тьмы» (Кол. 1, 13).

И все же «царство» Его «не от мира сего» (Ин. 18, 36). Христос есть глава одной и единой Христианской Церкви, но не глава всех земных политических владык (особенно коммунистов, стоящих у власти). Апостол Па­вел так высказывается в этом смысле: «Когда же поко­рил ему все, то не оставил ничего непокоренным ему. Ныне же еще не видим, чтобы все было ему покорено» (Евр. 2, 8), хотя Он и отнял «власть» у «имеющего де­ржаву смерти, то есть, диавола» (Евр. 2, 14). Но земные политические владыки пребывают в сфере человеческих установлений, человеческой свободы, несовершенства и греха. Соответственно, их и надо воспринимать и как людей, которым свойственно ошибаться, и как живые вместилища Божественной воли.

Итак, было бы преувеличением сказать, что они «по­ставлены» или «назначены» или «наделены полномочия­ми» от Бога, что им все позволено и что Господь Бог наш одобряет все их деяния или отвечает за них. Это мысли нехристианские, вводящие в заблуждение сужде­ния. Здесь можно говорить лишь о попущении Божием. Из-за попущения Божьего у какого-нибудь народа мо­жет зародиться и захватить власть безбожное, коммуни­стическое правительство. Значит, Господь как бы отвел свою охранительную длань и отдал жизнь народа на от- ку/г его же собственных дурных страстей. Тогда поток зла и страданий обрушивается на несчастный народ. Но не Бог захотел и вызвал это все; этот поток вызвали к жиз­ни сами соблазняющие и соблазненные люди, потому что они использовали свою человеческую свободу во зло и шли по пути злых страстей, произвола, греха и безбо­жия. Это попущение не следует понимать так, что Бог требует от людей слепой покорности сатанинскому пра­вительству: ведь христианским долгом злосчастных грешников было бы тогда самое лояльное содействие марксистским злодеяниям, и тем самым бремя преды­дущих прегрешений бесконечно увеличивалось бы.

Нет, скорее всего несчастным надо одуматься, рас­познать свои прежние грехи в ужасающем зеркале новых «властителей», раскаяться, вернуться к Богу, укрепиться во Христе и затем посмотреть, стоит ли им с новым, очищенным и обновленным христианским сердцем ока­зывать послушание «детям сатаны» или нет.

Зло Богом не отводится, злое начало «допускается» как следствие человеческих прегрешений: одним — в нака­зание, другим — чтобы одумались, третьим — во иску­шение, преодоление, укрепление, закаливание, борение и очищение. Никакое попущение не вечно; когда-ни- будь страданиям придет конец. И все должны готовиться к этому мгновению: одни — чтобы через наказание об­рести разум, другие — чтобы через страдания созреть для победы, третьи — чтобы осознать свои заблуждения, прегрешения и слабости, чтобы отрешиться от них и на­чать новую, поистине христианскую жизнь.

Каждому из нас надо самостоятельно осознать глубо­кий смысл этого попущения, каждому из нас предназна­чено обратиться к Богу; но никому из нас не позволено, опираясь на ложно истолкованное Священное Писание, пуститься по течению греха, злодеяний и варварства.

Тот, кто служит слугам сатаны, служит самому сатане. А это никак не может быть волею Божией. Кто повину­ется коммунистам, должен перестроить собственную ду­шу на большевистский лад, стать безбожным, бессовест­ным, стать антихристианином, жаждать зла и вершить его. Как поверить, что это входит в сокровенные спаси­тельные планы Божественного Провидения?! Что зна­чит — сделаться бессовестным «во имя совести»? И если неверно переведенное древнееврейское изречение («ду­ша» вместо «жизнь»!) и в самом деле подразумевает «ду­шу», то спрашивается: откуда нашим противникам изве­стно, что сатанинскому соблазну (в случае с Россией) созданы Богом те же условия и поставлены те же грани­цы, что и в случае с Иовом? Ибо воистину, для комму­нистов речь идет вовсе не столько о земном имуществе, не о жизни детей, не о «плоти и крови», как это харак­терно для Иова, сколько о завоевании, разложении и пе­ределке души, которой надлежит стать безбожной, бессо­вестной и антихристианской… Еще никогда мировая ис­тория не видела такой борьбы за душу целого народа, какая ведется в России вот уже двадцать лет, где любое мероприятие марксистов, начиная с коммунистической монополии на предоставление работы и ликвидации семьи и кончая вечным страхом террора и сносом цер­квей, растаптывает все человеческие и христианские права и ведет наступление непосредственно на душу на­рода. Другие народы, которым очень повезло в том, что им не довелось все это пережить, должны подумать о том, удастся ли им, и как, и надолго ли, противостоять подобному наступлению… И мы должны были прояв­лять «искреннее послушание» по отношению к этому ад­скому предприятию?.. И из христианских побуждений?..

Нет. Своим христианским непослушанием мы поло­жим этому наступлению конец. И это уже совершается. Ибо после 20 лет религиозных преследований коммуни­сты отмечают, что в огромной стране с населением 160 млн. человек 1/3 городского (около 11 млн.) и 2/3 (около 86 млн.) сельского населения имеют мужество исповедо­вать веру в Бога. Верующие, лишенные такого мужества, разумеется, не входят в это число. А ведь это не что иное, как открытое непослушание во имя Бога, во имя Христа. Когда-нибудь это непослушание скажется и в политическом плане.

4

Тем самым мы должны признать, что понимаем и толкуем широко известное место в «Послании к Римля­нам» (13, 1 — 10) совершенно в другом смысле, чем на­ши противники.

Прежде всего совершенно недопустимо выхватывать из текста отдельные фразы и, обобщая их, истолковы­вать в буквальном смысле. Текст надо брать целиком и исходить из главного замысла автора, который опять же необходимо привести в духовное соответствие с христи­анским учением вообще. В противном случае можно прийти к приводящим в заблуждение, а возможно, даже и чудовищным толкованиям и выводам…

Итак, полный текст этого места в послании таков (Рим. 13, 1 — 10):

«1. Всякая душа да будет покорна высшим властям; ибо нет власти не от Бога, существующие же власти от Бога установлены.

  1. Посему противящийся власти противится Божию установлению; а противящиеся сами навлекут на себя осуждение.
  2. Ибо начальствующие страшны не для добрых дел, но для злых. Хочешь ли не бояться власти? Делай добро, и получишь похвалу от нее;
  3. Ибо начальник есть Божий слуга, тебе на добро. Если же делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч: он Божий слуга, отмстите ль в наказание делающему злое.
  4. И потому надобно повиноваться не только из стра­ха наказания, но и по совести.
  5. Для сего вы и подати платите; ибо они Божии слу­жители, сим самым постоянно занятые.
  6. Итак отдавайте всякому должное: кому подать, подать; кому оброк, оброк; кому страх, страх; кому честь, честь.
  7. Не оставайтесь должными никому ничем, кроме взаимной любви; ибо любящий другого исполнил закон.
  8. Ибо заповеди: «не прелюбодействуй», «не убивай», «не кради», «не лжесвидетельствуй», «не пожелай чужо­го, и все другие заключаются в сем слове: «люби ближ­него твоего, как самого себя».
  9. Любовь не делает ближнему зла; итак любовь есть исполнение закона».

Апостол Павел начинает свое наставление практи­ческой заповедью (1 — 2) — «да будет покорна», что­бы сразу же обосновать эту заповедь, показать ее род­ники и корни (3 — 6); затем он приводит эту запо­ведь в более подробном виде (7), чтобы под конец подвести к глубинным основам, к высшему закону христианской нравственности и должного послушания, а именно — к любви (8 — 10). Истинный, сокровен­ный смысл практической заповеди проясняется лишь в ее обосновании; здесь нельзя проводить произволь­ного разделения формулы заповеди и пытаться толко­вать ее «для себя». «Что» из заповедуемого вырисовы­вается из «почему». Эта теснейшая связь отмечена разъяснительными союзами: пять раз «ибо», один раз «потому» и один раз «для сего» (на греческом еще ча­ще: восемь раз «gar», один раз «dio»).

Итак, апостол требует послушания властям потому, что он включает власть начальствующих в Божие уста­новление, а власти рассматривает как «Богом установ­ленные». Но при этом он точно и недвусмысленно по­ясняет, для чего усыновляются Богом власти, в чем дол­жно проявляться и воплощаться это установление, как человек может и должен в этом убедиться. Власть уста­новлена Богом для того, чтобы «начальствующие» вели себя как «слуги Божии, т. е. служили Господу. Значит, Божие предписание состоит в том, что власть «хвалит» «добрые дела» и, будучи «отмстителем», «мечом» наказы­вает злые. В том, что это именно так, можно убедиться, испробовав и то, и другое: стоит лишь сделать доброе дело или начать что-нибудь злое, сразу же становится ясно, бояться тебе или нет, последует за это похвала или наказание. Из этого ясно видно, что означает Божие ус­тановление, каково предназначение власти и верна ли она этому предназначению. Власть должна служить Богу. В греческом тексте говорится буквально, что «властителя» (archon) надо рассматривать как «diakon» или «leituigos» Бога. Вот почему здесь приличествует и заповедуется по­слушание «по совести»; вот почему мирской власти надо платить «подати» — примерно так, как церковным вла­стям, всецело отдающимся своему предназначению.

Трижды повторяет апостол слова «слуга Божий», чтобы четче запечатлеть их и чтобы они хорошо запомнились. Властям как слугам Божиим заповедуется хвалить добро, предотвращать и наказывать зло; добро же есть любовь и деяния любви, ибо любовь есть «исполнение закона».

Лояльному же властям говорится: ты должен любить и вершить деяния любви; и тебя будет хвалить власть, и тебе нечего будет бояться, и тогда ты поймешь, что власть есть слуга Божия, что она установлена Богом и включена в Божий уклад; следовательно, ты можешь и должен быть ей «покорен» «по совести». В целом даются два предостережения, два наставления, два призвания, и оба сводятся к любви.

5

И вот исторический опыт послал нам нечто новое, непредвиденное и чудовищное: антихристианское прави­тельство, которое в своей злобной одержимости напрочь отрицает, предает проклятию и любовь, и деяния любви; проповедует ненависть и блуд, поощряет жестокость; за­прещает добрые дела и казнит за них мечом, насаждает зло. Это то самое марксистское коммунистическое пра­вительство, которое с самого начала так далеко зашло, что покойный патриарх Тихон в своем памятном пас­тырском послании предал его торжественному церковно­му проклятию («anathema») и призвал всех нас «не сооб­щаться с блудниками: /извергните развращенного из среды вас/2 (1 Кор. 5, 9 — 13)». Это такое правительст­во, сатанинскую одержимость которого признают они сами. То самое правительство, для которого нет анало­гии ни в человеческой истории, ни в истории нашего времени (исключая коммунистическую Испанию).

Могли ли мы воспринимать это правительство как «Богом установленное»? Могли ли мы не замечать, что оно не выдерживает требований Послания к Римлянам? Могли ли мы извратить Священное Писание и принудить себя к ложной покорности? Разрешается ли нам заставить замолчать нашу христианскую совесть? Должны ли мы бы­ли прекратить деяния любви и по приказу этой мнимой «власти» предаться марксистской классовой ненависти? Должны ли мы были отречься от нашей христианской сво­боды и поверить в то, что апостол Павел учит нас по со­вести и долгу возносить хвалу слугам сатаны?..

Наоборот, мы утверждали нашу христианскую свободу, чтобы решительно действовать в духе апостолов: «Петр и Апостолы в ответ сказали: должно повиноваться боль­ше Богу, нежели человекам» (Деян. 5, 29). И мы наде­емся, что за это нас не осудят, а оправдают.

Мы ведь должны были взять на себя все бремя и все опасности этого принципиального непослушания: года­ми, и по сей день быть готовыми к самому худшему и оставаться верными объявленной борьбе; и постоянно радеть о том, чтобы ненависть к врагу не отравила и не ослепила нас, чтобы эта борьба за деяния любви не сде­лала нас самих бессердечными и неспособными к люб­ви. Мы должны радеть о том, чтобы наши сердца не закоснели в непослушании, чтобы и в отрицании мы не разучились одобрению. Нам пришлось хорошо осознать, как счастливы люди, которые могут и должны быть «по­корными» своей «власти» «по совести». Ибо сопротивле­ние власти своего Отечества, состояние непослушания есть тяжкое бремя и большое несчастье. Из-за этого воз­никают потоки страданий и разрушений, играть которыми могут лишь безрассудные и бессердечные люди. Мы, хри­стиане, борющиеся с коммунизмом, опираемся поэтому не столько на наше «право» быть непокорными коммунисти­ческому правительству, сколько на наш «долг — мужест­венно и решительно, «по совести», побороть это сатанин­ское гнездо, о котором мало или ничего не знают.

Мы научились тому, что существует духовное прибе­жище, искренняя христианская лояльность в народной душе, и слова «христианское правосознание» — не пус­тые слова. От них еще выздоровеет мир.

СОВЕТСКИЙ СОЮЗ – НЕ РОССИЯ

Памятные тезисы

ПРЕДИСЛОВИЕ

Автор этой статьи, русский зарубежный ученый, жи­вет в условиях такого бесправия, что он не может не только не выпустить ее отдельной брошюрой, но и под­писать ее своим именем. В таком положении находится большинство русских ученых за рубежом, и автор разде­ляет их участь. Он понимает, что полное и настоящее имя автора повышает политическую ценность всякого документа, предназначаемого для борьбы. Но пережива­емое нами время не позволяет молчать; и он считает, что высказанная здесь правда говорит сама за себя, кто бы ее ни высказал.

Высказанная им историческая правда должна быть рано или поздно признана всей Россией и другими на­родами мира. Поэтому статья эта требует самого широ­кого распространения.

Ввиду этого автор предоставляет каждому, кто про­чтет эту статью и согласится с ее основною мыслью, право свободно и безвозмездно переписывать ее для рас­пространения (от руки или на машинке) или печатать ее (на ротаторе, в газете, в журнале или отдельной бро­шюрой), а также переводить ее на иностранные языки (опуская при этом первую и последнюю главы, как ме­нее интересные для иностранцев). Он просит только не искажать его основного русского текста вставками или сокращениями и не уродовать его мысль губительной для смысла советской орфографией.

Если же автору удастся переселиться в другую страну или если смерть освободит его от положения бесправно­го зарубежника, то имя его будет опубликовано.

Автор

1. О СОВЕТСКОМ ПАТРИОТИЗМЕ

Не мы первые произнесли это словосочетание: его при­думали и пустили в ход сами коммунисты и соблазненные ими зарубежники. Они сами назвались советскими пат­риотами и этим определили свое политическое естество и свое место в истории России. Нам остается только вскрыть смысл этого наименования и указать им свое место.

С обычной, юридически верной и политически гра­мотной точки зрения это наименование является просто невежественным. Слово советский обозначает форму го­сударственного устройства, не более. Мы знаем монархи­ческую форму государства и республиканскую. Советское государство считает себя республикой: говорят, что это новая разновидность республиканского строя — не пар­ламентская республика, а именно советская. Развивая эту мысль, торопливые и болтливые младороссы (не до­брой памяти) давно уже предлагали устроить советскую монархию: принять советскую форму государства и воз­главить ее революционным «царем»…1

При юридически правильном понимании идея совет­ского патриотизма оказывается прямою нелепостью.

Патриот предан своему отечеству, своему народу, его духовной культуре, его национальному преуспеянию, его органическому благоденствию; он желает его междуна­родной независимости, он служит его сильной и добле­стной самообороне… Но патриотом может быть и мо­нархист, и республиканец. В Швейцарии и в Соединен­ных Штатах вы найдете множество патриотов, но не отыщете монархистов. Не менее патриотов вы найдете в Англии и в Голландии, но республиканцы составляют там огромное меньшинство. Родина едина, отечество од­но; но государственную форму своей страны люди могут мыслить различно. Это означает, что вопрос государст­венной формы определяет не патриотическую, а партий­ную принадлежность человека. В лоне патриотической верности могут пребывать и монархисты, и республикан­цы. И те и другие любят прежде всего свое национальное отечество (Голландию, Англию, Соединенные Штаты, Швейцарию, Францию): они — верные голландцы, пре­данные англичане, гордые американцы, стойкие и храбрые швейцарцы, пламенные французы, а потом уже и именно вследствие этого национального патриотизма они требу­ют для своей страны той или другой государственной формы — одни желают монархию, другие республику.

Но «советский патриотизм» есть нечто извращенное и нелепое. Это есть патриотизм государственной формы. «Советский патриот предан не своему настоящему Оте­честву (России) и не своему народу (русскому народу). Он предан той советской форме, в которой Россия стра­дает и унижается вот уже тридцать лет; он предан той партийно-коммунистической «Советчине», которая гне­тет и вымаривает русский народ с самого начала рево­люции. Спросите этих людей, почему они не называют себя просто русскими патриотами? Почему они не име­нуют свое якобы любимое ими государство — Россией? Почему они предоставляют это драгоценное преимуще­ство нам, открыто называющим свое Отечество — Рос­сией, а себя — русскими? Куда и почему они сконфужен­но прячут свое национальное естество? Почему они про­возгласили себя не сынами своей исторически великой ро­дины, а приверженцами завладевшей ею и советски офор­мившей интернационально-коммунистической партии?

Спросим себя еще: что значит выражение — я есмь монархический патриот? Это ничего не значит; это — политически невежественный лепет.

Осмысленно сказать: «я есмь французский патриот и притом республиканец»; тогда мы знаем, какого народа сын перед нами, за какой национальный интерес он пой­дет в бой и какую государственную форму он считает для своей Франции наилучшей… Но предложите французу любить не Францию, а безнациональную, интернацио­нальную и потому с правильной точки зрения француз­ского патриота предательскую Советию, — и он посмот­рит на вас, как на безумца; и будет прав.

Что же означают слова: я — советский патриот? Они означают, что я предан Советчине — советскому государ­ству, советскому правительству, советскому строю, что бы за всем этим ни скрывалось и какая бы политика ни проводилась — русская, нерусская или противогосудар­ственная, может быть, гибельная для России, несущая русскому народу порабощение и вымирание, голод и террор.

^Советский патриот» предан власти, а не родине; ре­жиму, а не народу; партии, а не отечеству>J On предан международной диктатуре, поработившей его народ страхом и голодом, открыто отменившей его сущую рус- скостъ и запретившей народу называться своим славным историческим именем… Ибо России давно уже нет в Со- ветии, ее имя официально вычеркнуто коммунистами из Истории, и самое государство их называется междуна­родно и антинационально: «Союз Советских Социали­стических Республик» (см., напр<имер>, текст сталин­ской Конституции 1936 года).

И вот советский патриот самим наименованием сво­им отрекается от России и русского народа и заявляет о своей приверженности и верности — не ему. Он патриот международной партии: он ей служит, он за нее борется, он ей обязуется повиновением. Самое название его со­держит в себе открытое, публичное отречение от России и добровольное само-порабощение ее нерусской и про- тиворусской диктатуре. Если это есть «любовь», то лю­бовь не к России, а к международному коммунизму; если это борьба, то борьба за упрочение советского рабства в России — борьба за погубление русского народа во имя международной коммунистической революции; если это «верность», то верность Советчине и предательство по отношению к национальной России!»

Ибо Советское государство — не Россия; и Русское государство — не Советский Союз.

Эту историческую и политическую истину надо по­нять и почувствовать раз навсегда и до конца. Это дол­жны сделать прежде всего все русские люди, а затем и все народы вселенной. Продумать нерусскость Советчины надо с той последовательностью и решительностью, с которой это сделали коммунисты. А затем надо принять все вы­текающие отсюда существенные выводы.

Когда в разгар первой мировой войны в Циммерваль- де была принята пораженческая резолюция2; когда по­следовало исторически известное соглашение между большевиками и германским главным штабом (см. чест­ную и ответственную книгу С. П. Мелыунова3 «Золотой <немецкий> ключ большевиков»); когда Владимир Уль­янов по прибытии в Петербург объявил свою поражен­ческую и революционно-коммунистическую программу, то разрыв между большевизмом и национально-истори­ческой Россией был уже свершившимся фактом. Этот разрыв проявлялся во всем: и в «Приказе № I»4, и в секретном потоке денег, и в июльском восстании, и в октябрьском восстании; все это и многое другое явля­лось единой системой противо^русской политики, кото­рая с тех пор ведется непрерывно до сегодняшнего дня. И когда в 1922 году было наконец официально объявлено о переименовании России в Союз Советских Социали­стических Республик, то этим была только выговорена основная истина советского строя: Советское государст­во — не Россия, а Русское государство — не Советский Союз.

С тех пор коммунисты никогда и нигде не называли своего государства Россией и были в этом правы. С тех пор только наивные люди или же сознательные обман­щики называют Советский Союз — Россией, советский нажим и гнет — «русской политикой», советские между­народно-революционные интриги — «русской нелояль­ностью», советский шпионаж — «русской разведкой», советскую манию величия — «русской заносчивостью», советские территориальные захваты — «русским империа­лизмом». И называя так, смешивая Советский Союз с национальным Русским государством, они обманывают сами себя и всех других, ослепляют своих парламентари­ев, министров и дипломатов, навязывают им неверные суждения, подсказывают им неосторожные или просто гибельные решения — и помогают тем мировой револю­ции… А есть и такие иностранные журналисты (из са­мых глупых или из самых пролганных), которые доселе повторяют при каждом неподходящем случае, что поли­тика III Интернационала есть не что иное, как «вековеч­ная политика русских царей». Но этих писак никто уже не научит ни нравственному стыду, ни политическому разуму — они так и сойдут со сцены клеветниками и обманщиками.

Итак, еще раз: Советское государство — не есть Рос­сия.

Все человеческие общества, все общественные орга­низации определяются той целью, которой они служат. Это относится и к корпорациям, и к учреждениям.

Так, обычный кооператив есть закупочный распреде­литель. Но если он начинает заниматься организацией грабежей и контрабанды, то он превращается из коопе­ратива в шайку разбойников-контрабандистов; и тогда вывеска «кооператив» становится маскировкой и ложью.

Фотографическое общество культивирует фотографию как технику и как искусство. Но если оно устраивает под этим флагом дом свиданий и торговлю живым това­ром, то оно превращается в темную банду и будет за­крыто в любом демократическом государстве.

Если университет начинает заниматься торговой спе­куляцией, то он уже не университет, а товарная биржа.

Спортивное общество, посвящающее себя революци­онной пропаганде, есть не спортивное общество, а клуб революционных заговорщиков.

Согласно этому государство, не служащее благу свое­го народа, а злоупотребляющее его силами для всемир­ной революции, не есть национальное государство, а ор­ганизация извращенная и противонациональная. Это есть «сообщество» не лояльное, не патриотическое, а международно-революционное, предательское по отно­шению к своему народу и заговорщическое по отноше­нию к другим национальным государствам.

И вот советское государство уже тридцать лет не скрывает свою цель и свои основные задачи. Россия есть для коммунистов не более, чем плацдарм для распрост­ранения революции во всем мире. Это есть укрепленный лагерь для революционных вылазок в другие страны. Это для них как бы стог сена или бочка дегтя для зажжения мирового пожара.

Россия есть для них средство, а не цель — орудие, которому предоставляется погибнуть в борьбе коммуни­стов за мировую власть и о котором не стоит жалеть. Советская власть не служит России, не печется о ней, не бережет ее культуру: она разрушает ее древние див­ные храмы, она подавляет в ней свободную науку и сво­бодное искусство, она замучивает ее национально мыс­лящую интеллигенцию, уничтожает ее трудоспособней- шие крестьянские силы и подвергает ее рабочий класс такой потогонной системе, о которой ни одно буржуаз­ное государство и не слыхивало.

Ей нужна русская территория, ей необходимо русское сырье, ей нужна русская техника, ей необходима русская армия — для собственных целей, особых, не русских, внерусских, международных, революционных. Именно на этих основаниях строится советская школа, чтобы де­ти от молодых ногтей готовились к. участию в иноземных революциях. На этих же основаниях строится советская армия — этот паровой каток всемирной революции, со­ветская промышленность — этот коммунистический ар­сенал против иноземной буржуазии, советская наука — это порабощенное гнездо экономического материализма и военной химии. На этих же основаниях строятся в Со- ветии коммунистически порабощенные «рабочие союзы», поддельные «кооперативы», советский бюджет, изнаси­лованная литература, сервильное искусство, бессовестная пресса и, за последнее время, фальсифицированная цер­ковь. Этому только и служит весь чудовищный механизм советской полиции, как бы она ни называлась — Чека, Гепеу, НКВД, МВД, МГБ и, наконец, мученические концлагеря, рассеянные по всей стране.

Здесь нечего доказывать или оспаривать. Это надо только довести до сознания, выговорить и представить на суд совести.

Додумаем же здесь все до конца.

О НАЦИОНАЛЬНОЙ ТЕРРИТОРИИ

Основные элементы государства суть: территория, власть, народ и лояльность граждан

И вот во всех этих элементах Советский Союз не сов­падает с национальной (при всей ее многонационально- сти) Россией. Напротив, он противостоит ей как прин­ципиальный, последовательный и губительный враг.

Начнем с территории.

Советский Союз завладел русской национальной тер­риторией и пользуется ею, как своим земным притоном. Но это совсем не означает, будто он принял русское тер­риториальное наследие, понимает его смысл и его ответ­ственность и умеет оберегать его. Русская государствен­ная территория есть для него не более, чем поле для его коммунистических опытов, которое он в своем несытом властолюбии стремится расширить на всю вселенную. Он не понимает, что территории государств держатся их вза­имным признанием, что международные отношения поко­ятся на праве и на взаимном уважении, что презирающий чужие права будет однажды сам лишен прав, как это и случилось с Гитлером. Он не считается с независимо­стью других государств и с самостоятельностью чужих территорий. Он вторгается в чужие пределы — и дипло­матически, и подпольно, злоупотребляет экстерритори­альностью своих нелояльных дипломатов и попирает этим интересы национальной России: ибо он подрывает одной нелояльностью уважение других государств к рус­ской национальной территории и компрометирует наши территориальные права…

Кто сознательно нарушает чужие права, тот подрыва­ет и компрометирует свои собственные. Кто создает себе репутацию захватчика, тот вызывает других на захват за­хваченного, да еще с неограниченной прибавкою (срв. Германию после второй мировой войны). Но важнее всего то, что Советы создают такую репутацию не себе, а России. Вся их территориальная и международная по­литика есть непрерывное компрометирование русской на­циональной государственности; они проматывают ее меж­дународный престиж, они пачкают по всему свету до­брое имя России, они создают ей репутацию междуна­родного разбойника, для которого хороши все, и даже самые бесчестные и свирепые средства. Советы внуша­ют всему миру вот уже тридцать лет, что Россия есть опаснейший империалист, всемирный интриган, · пре- зритель международного права, саботажник мира и порядка…

А между тем — откройте протоколы Гаагских конфе­ренций5, проследите в них неуклонную линию миролю­бия и человеколюбия, которую вела императорская Рос­сия, убедитесь в том, что все важнейшие предложения, ведущие к реальному замирению мира, исходили от рус­ской императорской власти (напр<имер>, проект Меж­дународного третейского суда или запрещение сбрасывать с воздуха разрывные снаряды, предложенное Россией еще при императоре Александре Втором, в 1868 году). Удо­стоверьтесь, каким авторитетом, каким престижем поль­зовалась национальная Россия на этих конференциях, как примирительно, как веско, как ответственно, как юридически и политически продумано было каждое ее слово. Взвесьте это и поймите, что Советский Союз де­лает обратное всему этому, что международное наследие России им отвергнуто и поругано.

Советская власть презирает права других государств. Она постоянно и вызывающе попирает их и стремится завладеть их территориями. Она считает, что Советский Союз должен непременно — рано или поздно, экономи­ческим подрывом, революционным разложением или оружием, революцией или оккупацией — завоевать весь мир и превратить его в единую интернационально-миро­вую тиранию. Советская власть ставит все остальные го­сударства перед выбором: или революционное разложение, революционный грабеж и революционная резня — или же война. Может бьггь прямое нападение Советов (если они будут чувствовать себя лучше вооруженными и под­готовленными), но может быть и спровоцированное и вынужденное Советами нападение других держав на Со- ветию — в порядке самообороны от непрерывного рево­люционного нападения Советов… В последнем случае в Советии поднимется агитационный вопль об интервен­ции, об империализме буржуазных государств, об агрес­сии врагов, о контрреволюционном походе на невинную Россию и т. д., ибо тогда опять, как в 1941 — 1945 годах, Советы опять вспомнят о России и прикроются ее име­нем и ее интересом!..

Вся политика Советов такова: в качестве революци­онных термитов разъедать и крушить чужие государст­венные дома и в то же время уверять всех в своем ми­ролюбии, подрывать чужую самооборону и объявлять ее «воинственной агрессией капитализма»; а в случае вой­ны поднимать русский народ на врагов, взывая к его патриотизму, к его жертвенности, к его святыням и к его инстинкту национального самосохранения. Советы играют Россией во имя всемирной революции и губят миллионы русских героев, ставя свой Союз в опасней­шие международные положения и выдавая свою опас­ность за общерусскую.

И во всем этом — интересы советского государства прямо противоположны интересам национальной Рос­сии…

О ЗАВОЕВАНИИ МИРА

Национальная Россия нисколько не заинтересована в том, чтобы вести кровавые войны за не принадлежащие ей территории других государств, или же в том, чтобы завоевать весь мир.

Чужие территории России не нужны; наоборот, они ей непосильны хозяйственно и политически, вредны нацио­нально, обременительны дипломатически и в высшей сте­пени опасны стратегически. А с другой стороны, русская власть не нужна и не желанна другим народам — ни Поль­ше, ни Чехии, ни Венгрии, ни Румынии, ни Югославии, ни другим. У других народов своя культура, свое особое чувст­во права, своя вера и свои национальные идеалы. Исто­рически и духовно очень важно, чтобы, с одной сторо­ны, они сохраняли свою свободную индивидуальность, и чтобы, с другой стороны, мы, русские, берегли и разви­вали свою самобытность. Духовно и политически недо­пустимо и в культурном отношении нецелесообразно, чтобы один народ подминал под себя другие народы, навязывая им свои цели, свои порядки, свой язык, свою веру и свою культуру. Мы с негодованием относились к подобным попыткам со стороны Германии. Но него­дование наше никогда не объяснялось тем, что мы же­лали занять место национал-социалистов и пустить рус­ский паровой каток по всей Европе и по другим мате­рикам…

Мы признаем за другими народами — идейно и прин­ципиально — ту свободу национальной самоорганизации, которая необходима самой России; и мы уверены в том, что наше государство по восстановлении своем не будет повторять своих прошлых ошибок. Наши поколения прожили XIX век с открытыми глазами и все время учи­лись. Мы видели аннексию Польши и ее трагические последствия: Россия приобрела чуждую ей и не сливаю­щуюся с ней враждебную окраину, множество рассеян­ных по всей стране польских патриотов, ненавидящих Россию (недругов и полузаговорщиков), не принимаю­щих своей новой государственной принадлежности, ряд кровавых восстаний, опаснейшего соседа в лице Герма­нии и в довершение всего репутацию европейского на­сильника… Зачем нам все это? Польша не нужна нам как внутренний враг, но она нужна нам как дружелюб­ный и доверяющий нам сосед, как культурный славян­ский заслон, как союзник в борьбе против германского империализма и как торговый рынок, а ее суверенная самостоятельность ничем не грозит нам.

Грядущая национальная Россия не будет повторять эту ошибку на своих окраинах. Она не будет окружать себя изнасилованными и по существу нелояльными про­винциями. Она не будет наводнять свои пространства нелояльными гражданами, заклятыми внутренними вра­гами.

Что же касается завоевания вселенной, то Россия ни­когда об этом не помышляла и к этому не стремилась. Она никогда не воображала, будто имеет для всех наро­дов единый «рецепт счастья», единый социально-поли­тический штамп, который она призвана навязать им, или единую властно-спасающую религию. В России ни­когда не было той безумной самоуверенности, той демо­нической гордыни, которая присуща необразованным или полуобразованным большевикам. Нам не нужна «мировая власть». Боже, избави нас от нее. И когда рус­ские цари боролись за доступ к морям, то они добива­лись только свободного выхода и входа в свой собствен­ный дом. Огромная континентальная страна не может обходиться без моря и мореплавания; и знаменитый план Густава Адольфа6 — отодвинуть Россию от моря и предоставить ей задохнуться в глубине Азиатского кон­тинента будет неприемлем для всякого русского прави­тельства, республиканского или монархического, России необходим путь к морю — и в этом весь смысл так на­зываемого «русского империализма». Безумно и лживо приписывать Новгороду, Ивану Третьему, Ивану Четвер­тому и Петру Великому советоподобный империализм. Это есть великая историческая неправда.

Международная программа России и международная программа Советов прямо противоположны друг другу. И потому патриотически солидаризоваться с одержимыми коммунистами — безумно и безответственно. Все их пла­ны, затеи и войны ничего России не принесут, кроме крови, муки, вымирания, унижений, разорения, всеоб­щей ненависти и всеобщей мести. Они не только не воз­величат и не обогатят Россию, но могут привести к ее разделению и распадению, к утрате ею ее исконных, ис­торически и государственно бесспорных вотчин.

Не будем наивны и ребячливы. Завоевание вселенной еще никогда и никому не удавалось: ни фараонам, ни персам, ни грекам, ни римлянам, ни туркам, ни арабам, ни французам, ни германцам… И если советчики-ком­мунисты могут рассчитывать в этом деле на что-нибудь новое, то разве только на вселенскую деморализацию, на безумие атомных бомб и на преступный режим тотали­таризма. Это разложение духа, это разрушение материи, это извращение политики может дать им первоначаль­ные кратковременные успехи, тем глубже будет зато по­следующее отрезвление человечества и тем ужаснее будет расправа над ними… Но разложение духа не будет ни всеобщим, ни длительным; практика атомных бомб, ес­ли она начнется, быстро отрезвит ожесточившееся чело­вечество, а тоталитарный строй весь насыщен собствен­ными противоядиями.

Человечество не едино, а, слава Богу, многообразно. И потому оно нуждается не в тоталитарной деспотии, а в правовой организации, свободной и лояльной. Вели­кие факторы пространства, времени, человеческого мно­жества, расы, национальной самобытности, личного ин­стинкта, стихийного свободолюбия, религиозного разно­верия, разноязычия и государственно-патриотического разночувствия не допустят этого универсального порабо­щения даже и в том случае, если бы моральное разложе­ние народов приняло временно характер эпидемии. Тот, кто борется за такое мировое злодейство — какой бы разврат он ни распространял и какую бы партизанщину он ни насаждал по всем лесам и оврагам, — потерпит крушение, сосредоточит на себе всеобщую ненависть и вызовет наконец такую радикальную чистку, память о которой не угаснет в человечестве никогда…

Спросим теперь: когда же и где национальная Россия питала такие безумные, такие злодейские планы?

Никогда и нигде! Зачем бы ей это нужно было? Для чего ей вызывать всемирную ненависть и сосредоточи­вать ее на себе? Нет, она заинтересована как раз в об­ратном. Но она совсем не заинтересована и в том, чтобы расплачиваться по счетам коммунистическо-советского буйства. Она никогда не делала ставки на вселенскую революцию. Напротив: не для того она посылала Суво­рова в Италию; не для того она дралась при Бородине и при Лейпциге против Наполеона; не для того помогала Венгрии в 1849 году. Она никогда не растила в мире моральное и политическое разложение. Она всегда от­стаивала запрещение жестокого оружия, она всегда ис­кала всеобщего замирения и никогда не сулила народам тоталитарного строя…

Итак, национальная Россия и Советское государст­во — суть политические противоположности.

Но что может быть наивнее и глупее, как принимать начальные и сравнительно кратковременные успехи ком­мунистического империализма за действительные и окончательные успехи национальной России? Что может быть глупее и легкомысленнее, как воображать, будто Советия, превратившая русский народ в орудие и в жертву всемирной революции («погибни, но взбунтуй вселен­ную!»), приобретает что-то для России? Советский им­периализм имеет совсем, совсем другой смысл. Выборг, Прибалтика, Бессарабия, Каре7, Маньчжурия, проливы нужны Советам только для дальнейшего завоевания ми­ра, для коммунистической диктатуры над народами. По­этому они и приобретаются Советами (если только дей­ствительно «приобретаются»…) без всякого внимания к национальным интересам России. Люди катастрофиче­ского уклада и образа мыслей, вышвырнутые из послед­них щелей ада на кратковременное соблазнение, развра­щение и научение народов, — они никогда не жили в исторических потоках и интересах России, они никогда не знали и не понимали ее истории. Россия для них не более, чем навоз для всемирной революции: истощится он — что ж, они отыщут себе другую навозную кучу, Германию или Францию. Они последовательные и без­жалостные интернационалисты, доказавшие это недвус­мысленно за протекшие тридцать лет.

Именно поэтому им совершенно безразлично, что са­мый порядок их захватов абсолютно вреден Русскому го­сударству. Этот захват соблазном, разложением, обма­ном, революцией, насилием и резней вредит всякой бу­дущей национальной русской политике, сеет недоверие, отвращение и ненависть к ни в чем не повинной России и восстанавливает против нее всю вселенную.

Ведь нужно быть законченным слепцом, чтобы вооб­ражать, будто советская оккупация или инфильтрация сделала Русское национальное государство чтимым или «популярным» в Финляндии, Эстонии, Латвии, Литве, Польше, Галиции, Австрии, Германии, Чехии, Венгрии, Румынии, Болгарии, Югославии, Албании и Греции; будто солдатские изнасилования женщин, чекистские аресты, увозы и казни, насаждение политического доно­сительства, избиения и расстрелы лидеров крестьянской и либеральной оппозиции в этих странах, пытки в тюрьмах, концлагеря, фальшивые голосования, а также преднаме­ренная повсеместная инфляция, все эти имущественные переделы, конфискации и социализации приветствуются этими несчастными народами, как «заря свободы» или как «истинная демократия», как «желанные дары» «вели­кой России»… На самом же деле в этих странах сеется дьявольское семя и растет ненависть к национальной России.

Мировое общественное мнение доселе не научилось отличать советское государство от национальной России и интернационально-коммунистическое правительство от замучиваемого им русского народа. Все, творимое Сове­тами, вписывается в воображаемый кондуит России; все «художества» и «качества» Советской власти приписыва­ются ей; и против нее накапливается все негодование других народов. Ее неповинное имя клянут на стогнах всего мира; ее воспринимают ныне, как вселенскую яз­ву; от нее ждут бесчисленных бед и страданий, третьей мировой войны и революционных преобразований.

Мы, русские патриоты, скорбим об этом вот уже тридцать лет, разоблачая повсюду эту ошибку и восста­навливая правду: советское государство не есть нацио­нальная Россия. А советские патриоты знают эту правду не хуже нас, видят истинное положение вещей и стано­вятся на сторону Советов, помогая им компрометиро­вать, насиловать и губить национальную Россию.

Но они губят не только Россию, они добровольно бе­рутся обслуживать завоевание и погубление остального че­ловечества, стараясь приобщить его на деле к казням и гнету высиженного в России тоталитарного коммунизма. И они могут быть уверены, что история по справедли­вости оценит все — и их добровольное самопорабоще­ние, и их внезапный восторг перед Советчиной, и их фальшивый «патриотизм», и их предательство по отно­шению к России, и их коварное и бесчестное пятоко- лонство в приютивших их демократических государст­вах, где они сначала долгие годы укрывались от Совет­чины для того, чтобы стать теперь советскими агента­ми…

О ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВЛАСТИ

Вторым основным элементом государства является власть.

И вот Советская власть отнюдь не продолжает дела русского национального правительства: она не приняла ни его наследия, ни его традиций, ни его целей, ни его способов управления. Напротив, она растратила и погу­била наследие России, она попрала ее традиции, отрек­лась от ее целей и ввела свои, неслыханные в истории способы управления. Тот, кто любит Россию, может только с негодованием и отвращением следить за этим управлением и никогда не станет «советским патрио­том».

Советская власть не приняла государственного насле­дия императорской России. Это наследие состояло, во- первых, в обширных кадрах государственно мыслящего, опытного и честного чиновничества; во-вторых, в ясных, зрело продуманных, ищущих справедливости и чтущих личное начало законах; в третьих, в системе учреждений, строивших русскую национальную жизнь, особенно же в первоклассном суде скором, гласном и справедливом. Все это достояние веков и десятилетий погублено, пору­гано, отменено и заменено поистине кошмарными по­рядками…

О русском чиновничестве императорского времени говорилось много ненавистного, вздорного и ложного, верного для эпохи «Мертвых душ» Гоголя, но преодо­ленного за вторую половину XIX века. Вот несколько доказательств обратного.

В 1911 году немецкое Общество для изучения Восточ­ной Европы испросило согласие министра Кривошеина посетить Россию и ознакомиться на местах с ходом ве­ликой аграрной реформы П. А. Столыпина. Кривошеин сделал непростительную ошибку и разрешил немцам эту глубокую тыловую разведку. Она состоялась. Комиссия Общества во главе с выдающимися немецкими учеными Зерингом и Аухагеном объездила главные очаги развер- стания общины и переселения в Сибирь, вернулась в Германию и доложила правительству Вильгельма Второ­го, что реформа производится чрезвычайно успешно и что если дела в России пойдут в таком порядке, то через 10 лет всякая война с Россией будет безнадежна. Россия станет великой крестьянской демократией и всякая ре­волюция и войны будут ей неопасны. Тогда в Германии было решено готовить превентивное нападение на Рос­сию к 1914 году, о чем Государственная Дума была пре­дупреждена одним из ее членов в конце 1912 года. В своих докладах берлинский профессор Зеринг (один из лучших знатоков аграрного вопроса в Европе) писал и говорил между прочим: «Реформа Столыпина проводит­ся таким кадром чиновничества, которому могла бы по­завидовать любая европейская держава, это все люди че­стные, неподкупные, убежденные в пользе реформы, опытные и знающие»…

Тот, кто сколько-нибудь понимает в государственных финансах, пусть вспомнит замечательную реформу де­нежного обращения, столь успешно проведенную Вит­те — она могла удаться только опытному, образованно­му и честному кадру российского чиновничества.

Все отрасли казенного хозяйства цвели в император­ской России; русские казенные железные дороги были образцом для всей Европы; винная монополия оправда­ла себя; государственное коннозаводство было на значи­тельной высоте; судебные подкупы были неслыханны. Русская военная разведка, отнюдь не вовлекавшая в свое дело частных лиц и свободных граждан (как это делается в Европе), изумляла иностранцев своею осведомленно­стью: это она подготовила победоносный Галицийский поход 1914 года; это она предупредила лорда Китченера8 о том, что его ждет гибель в Северном море от немецкой подводной лодки, что и свершилось, и т. д. А между тем ее ведомственное дело требует, как известно, полной не­подкупности и самоотверженного патриотизма.

Позорная сухомлиновщина9 была в России скандаль­ным исключением.

Где ныне этот драгоценный кадр русской служилой интеллигенции? Он вымер от голода, расстрелян чрезвы­чайкой, умучен в концлагерях или же угас в эмиграции. И европейские державы и народы должны помнить, что их интеллигенции готовится та же участь, что теперь уже поняли в Венгрии, Румынии и Югославии…

Было бы неумно, неправдиво и государственно вред­но идеализировать дореволюционную Россию. Мы этого не делаем, мы ищем для нее только справедливости и исторического понимания.

В ХХ веке русский народ, оглушенный веками необ­ходимой самообороны, поглощавшей все его силы и не дававшей ему времени для спокойного, творческого ус­троения своей жизни, пришел в себя и, ведомый своими государями, собрал и систематизировал свои законы (де­ло и традиция Сперанского), подготовил кадры своей интеллигенции (дело пушкинского гения и славных рус­ских университетов), освободил крестьян (дело Алексан­дра Второго и Милютина10), обновил и устроил свой суд и приступил к ряду либерально-демократических реформ (начиная от всеобщей воинской повинности и кончая народным представительством). Ему оставалось еще многое сделать, но это «многое» (от одноверстной сети народных школ для всеобщего образования до планов индустриализации страны и широкого железнодорожно­го строительства, доселе не осуществленного коммуни­стами), было уже обдумано или начато, или же находи­лось в полном развитии…

Нам нечего идеализировать. Нам не к чему хвастать. Но мы можем спокойно утверждать, что русское госу­дарственное право было прекрасно и зрело продумано, что русский Устав Уголовного Судопроизводства может потягаться с любым европейским уставом; что русский суд был на очень большой высоте — и по кадру судей, и по уровню адвокатуры, и по своей скорости, и по сво­им творческим тенденциям; что кассационные решения русского Сената представляют собой замечательный в истории человечества многотомный памятник юридиче­ски утонченного, христиански настроенного и справед­ливого правотворчества; что русские города и земства имеют огромные культурные заслуги; что русские уни­верситеты являлись во многих отношениях европейски образцовыми академиями; что русская медицина с ее вчувствующимся, индивидуализирующим диагнозом, «органическим» лечением и материальным бескорыстием была русской национальной гордостью; что русский сол­дат совмещал свою образцовую храбрость с личной ини­циативой в бою; что русское искусство (народная песня, доселе неизвестная Западу во всей ее оригинальности, русская музыка, оперное пение, живопись, скульптура, архитектура, театр, танец, поэзия и вообще изящная сло­весность) — что все это шло свободными и самобытны­ми путями и достигало истинной художественной высо­ты; что русская общественная благотворительность мо­жет быть сравнена только с американской.

И все это росло и выросло органически, вместе с са­мим русским народом как его собственная культура, как его собственная жизненная форма, подсказанная ему ду­хом его религиозной веры (православие) и его нацио­нальным самочувствием…

Где ныне все это наследие русской национальной ис­тории? Где эти творческие традиции? Все разрушено, попрано, угашено, поругано. Большевики отвергли все это наследие и погубили его. Им нужно было другое, совсем другое: антинациональное, интернациональное уст­ройство, превращающее Россию в орудие и в жертву все­мирной революции.

Им нужно было тоталитарное государство, способ­ное завоевать вселенную для социализма. Им нужно бы­ло превратить Россию в арсенал мировой революции, а русский народ в нищее, зависимое, застращенное и обезличенное стадо, готовое, подобно стаду бизонов в прерии, ринуться вперед — на другие народы и растоп­тать их некоммунистическую культуру… Но пусть они помнят: это им не удастся, им предстоит великое кру­шение!

И вот во всей русской истории не было момента, не было такого князя или государства, не было такого по­литика, который замышлял бы нечто подобное и так определял бы назначение русского народа.

Эта чудовищная политика — эти безобразные цели, эти жестокие и губительные средства, — все это впервые всплывает не только в истории России, но и во всемир­ной истории. И русский народ к этому не причастен и в этом не повинен: он не творец, а окертва этой политики. И самая идея этой всемирной коммунистической рево­люции возникла не в России, а на Западе, она была фор­мулирована Марксом и Энгельсом, не знавшими Россию; она была придумана в Западной Европе, а Россия имела великое несчастие стать ее первым опытным полем.

Смотрите же: с самых первых дней русской револю­ции эта гибельная затея стучалась в двери Запада; она стремилась туда, откуда вышла, в ту среду крупно-про­мышленного капитализма, для которой она была изобре­тена… Ныне сроки приблизились, и она уже вломилась в малые государства Восточной Европы.

О РУССКОМ НАРОДЕ

Русский народ был доселе деятельным субъектом своей истории, а не замученным и порабощенным объек­том, орудием чуждого ему мирового злодейства. Он жил, а не погибал, творил, а не пресмыкался.

Россия никогда не была тоталитарным государством: она никогда не обезличивала своих граждан; она никог­да не подавляла их творческой инициативы; она никогда не покушалась погасить в них инстинкт личного само­сохранения как стимул хозяйственного труда. Она ни­когда не отменяла частной собственности, она никогда не стремилась отнять у своих граждан религиозную веру, силу личного суждения и самостоятельность воззрений, она никогда не хотела превратить русских людей в голодных, полураздетых застращенных рабов, спасающих свою жизнь ложными доносами на своих неповинных сосе­дей; она никогда не воображала, что все русское хозяй­ство можно превратить в бюрократическую машину, а всю русскую культуру подчинить тирании единого цен­тра. Напротив, русское правительство в его христиан­ской установке знало, что личное начало имеет религиоз­но-непререкаемое значение и что поэтому оно должно быть призвано и в государственном порядке, и в хозяй­стве. Стоит только вспомнить русское национальное воз­зрение на солдата, выдвинутое Петром Великим, усвоен­ное от него Минихом11 и практически развернутое Су­воровым: солдат есть индивидуальный воин, в котором надо чтить бессмертную, патриотически-ответственную душу и воспитывать духовную личность — патриотиче­скую, сознательную и инициативную. В этом замысле живет дыхание восточного православия, сказавшееся в ту эпоху, когда почти все европейские армии, а особен­но прусская, придерживались палочной дисциплины.

Понятно, что самая идея тоталитарного строя не мог­ла зародиться в национальной России.

Уже самое необозримое российское пространство ис­ключало ее появление. Эта идея могла.зародиться только в эпоху всепреодолевающей техники: телефона, телегра­фа, свободного воздухоплавания, радиоговорения. Она и родилась только во время настоящей революции как злоупотребление этой техникой, впервые позволившее создать такую централизацию и такую всепроникаю­щую государственность, которая ждет ныне только тех­нически и политически организованного дальновидения и дальнослышания, чтобы сделать свободную жизнь на земле совершенно невозможной.

Надо представить себе, что еще 50 лет тому назад го­сударственный курьер в России скакал из Иркутска в Петербург полтора месяца на лошадях и столько же на обратный конец… А из Якутска? А из Владивостока? Уже после постройки Сибирской магистрали, закончен­ной в 1906 году, почта шла из Москвы во Владивосток двенадцать с половиною суток. А по радио в России за­говорили только перед самой революцией, во время вой­ны, и то только для военных надобностей… Вот почему самая мысль о тоталитаризме не могла прийти в голову никому.

Но идея тоталитарного строя не была бы ни принята, ни осуществлена в национальной России. Она по само­му существу своему органически противна русскому наро­ду, и притом в силу многих существенных оснований.

Во-первых, в силу христианской веры в свободную, бессмертную и нравственно-ответственную личную ду­шу; во-вторых, в силу русской национальной вольнолю- бивоети и в силу инстинктивной приверженности рус­ского человека частной хозяйственной инициативе; в-третьих, в силу пространственного и национально­го многообразия России, в силу ее религиозной, быто­вой и климатической многовидности. Изменить, или за­претить, или сломать все это — могло прийти в голову только безумным доктринерам от марксизма, никогда не любившим Россию. А русский человек всегда ценил личную самостоятельность и всегда предпочитал стро­иться без государственной опеки. Он всегда был готов оградить свою свободу уходом в леса или степи. Он всег­да противопоставлял государственной строгости мечту об анархической свободе.

Есть предрассудок, будто Россия исторически строи­лась из государственного центра, его приказами, запре­тами и произволением. С этим предрассудком давно по­ра покончить. В действительности русский государствен­ный центр всегда отставал от народного исторически- инстинктивного разлива, оформляя уже состоявшиеся процессы. Государство собирало то, что народ самочинно намечал, начинал, осуществлял и строил. Народ расте­кался (слово, употребленное и Ключевским, и Шмур­ло12)-государство закрепляло. Народ творил — государ­ство организовывало. И это государственное оформле­ние и закрепление, эту организацию народ принимал да­леко не всегда охотно и совсем не всегда покорно.

Историческая Россия росла народным почином: кресть­янскими заимками, предприимчивым промыслом, непо­седливостью новгородской и псковской вольницы, мис­сионерским и монастырским подвигом, свободным рас­селением и переселением, вольнолюбием людей беглых, скитанием людей вольных и гулящих (термин летописи), казачьими походами и поселениями, торгово-купечески- ми караванами по рекам и дорогам… Здесь не о чем спорить, и всякий, кто хоть сколько-нибудь знает исто­рию русских «окраин» («украин»), подтвердит немедлен­но мои формулы.

Две силы строили Россию: доровитьш инициативный народ и собирающее государство. Кто заселил простран­ства русско-европейского Севера? Кто первый двинулся в сибирскую тайгу? Кто заселял пустовавшую Малорос­сию? Кто первый начал борьбу с турками за выход к Черному морю? Борьбу за Азов? За Предкавказье?

И никто и никогда не думал о тоталитарности… И самая опричина Иоанна Грозного была лишь малою, хо­тя и свирепою, дружиною, тонувшей в необъятной все­российской «земщине» с ее особой жизнью, самостоя­тельным чиновничеством и вольной казачиной (Ермак и Сибирь). И даже тирания курляндского конюха (Бирон) с ее холопским режимом доносов и пыток никогда не питала тоталитарных замыслов. А весь сословно-крепо- стной строй, который не кто иной, как Ключевский, признает тяжелым, но справедливым, покоился именно на истребовании государством от частно-иницнаттю- трудящегося населения известных взносов, повинностей, услуг и жертв, необходимых для национального спасе­ния. Говорить здесь о тоталитарном строе можно только от невежества и верхоглядства. Бесспорно, крепостное право было самым длительным и тягостным проявлени­ем этою строя, но не следует забывать, что почти поло­вина русского крестьянства совсем не знала крепостного состояния, ибо в момент освобождения крестьян (1861) Россия насчитывала 10,5 миллиона крепостных кресть­ян, 1,5 миллиона дворцовых и удельных и 10 миллионов государственных, т. наз. «казенных» (считая «ревизские души» мужского пола).

Русская историческая государственная власть подле­жит, как и всякая другая власть, критике, а не клевете. Она делала ошибки. Где и какая власть их не делала? Она не всегда справлялась со своими заданиями — ог­ромными, претрудными, исторически осложненными, как ни у одного другого государства. Об этих заданиях за­падные государства и политики не имеют конкретного представления, ибо они не знают нашего климата и на­шей береговой линии; они не представляют себе нашего пространства; они не понимают бремени нашей много- национальности; не разумеют наследия нашего двухсот- пятидесятилетнего тоталитарного ига, коим Россия спасала Европу от монголов, сама отставая от цивилиза­ции на два века; они не знают, в какие непрестанные оборонительные войны вовлекало нас наше равнинное положение без естественных защитных границ; они не знают, что Россия вынуждена была провоевать в порядке обороны (по точной статистике) две трети своей жизни (из каждых трех лет истории — два года на оборони­тельную войну).

Перед лицом таких непомерных задач, чтобы не рас­пылять государственную волю, чтобы не осложнять и не замедлять ее вечно спешное образование (ибо события всегда торопили, и оборонительная война следовала за войной), русская историческая государственная власть должна была строить государственный центр авторитар­но (по русскому историческому выражению, «самодер­жавно»), а не демократически. Она хорошо понимала то, что только что отчетливо формулировал великий полко­водец наших дней Эйзенхауэр13: «демократия никогда не бывает готова к войне». Но понимая это и не отдавая историческую самооборону России на голосование наро­да, русская национальная власть никогда не помышляла о «тоталитарности» и всегда оставалась верна националь­ным целям.

Именно в этом, основном и существеннейшем, Со­ветская власть есть ее прямая и полная противополож­ность.

Но есть еще один предрассудок, мешающий пони­мать Россию: будто она сама не знала самоуправления и строилась исключительно авторитарной бюрократией. Этот вредный предрассудок тотчас же рассеивается при изучении нашего прошлого.

Однажды русская история будет написана как исто­рия русского самоуправления, начиная от веча, избиравше­го и удалявшего князей, и кончая земством и Государ­ственной Думой. Кто всматривался и вдумывался в рус­скую историю, тот знает, что государственный центр России всегда изнемогал под бременем главных, неот­ложных задач и всегда стремился организовать на местах передовое и всякое другое самоуправление, чтобы раз­грузить себя для дальнейшего. По мере того, как народное правосознание зрело, выборное самоуправление все рас­ширяло и расширяло свой объем. И в начале двадцатого века, перед самой революцией, самодеятельность народа стала главной формой культурной жизни в России.

Прежде всего в России господствовала свобода веро­исповедания, формулированная в статье 67 Русских Ос­новных Законов. Она предоставлялась и христианам, и магометанам, и евреям, и караимам, и ламаитам, и «язычникам» с таким обоснованием: «да все народы, в России пребывающие, славят Бога Всемогущего разны­ми языки по закону и исповеданию праотцов своих, бла­гословляя Российское Государство и его верховную власть и моля Творца вселенной о умножении, благоден­ствии и укреплении духовной силы Русского Народа». А народы Европы знают слишком хорошо, какое значение имеет свобода вероисповедания как основа истинной де­мократии.

Итак, самоуправление цвело в предреволюционной России.

Избиралась Государственная Дума и часть Государст­венного Совета; свободно самоорганизовывались лояльные (т. е. нереволюционные) политические партии; самоуп­равлялись православные приходы; церковная самодея­тельность была предоставлена и инаковерным исповеда­ниям, и притом применительно к их индивидуальным особенностям (Свод Законов Российской Империи, том II); цвели Земства и Города (Свод, том 2), самочинно сложившиеся во всероссийские союзы; самоуправлялось дворянство, купечество, мещанство (Свод, том 9); свое особое самоуправление имели крестьянские общины, се­ла и волости (Свод, том 9 и Особое Приложение к не­му); свое самоуправление имели казачьи станицы и вой­ска (Свод, том 9); избирались мировые судьи (том 16) и народные судьи (том 2); особое самоуправление имели как оседлые, так и кочевые малые народы («Родовые Управления» и «Степные Думы», томы 2 и 9); адвокат­ское «сословие» имело свои избираемые Советы присяж­ных поверенных (том 16); свою автономию имела Ака­демия наук, а также высшие учебные заведения (том 11); по всей России развивалось свободное кооперативное движение со своими областными съездами и всероссий­ским центром; свободно развивалась и цвела исконная русская форма артели (кустарные, промысловые, бирже­вые, рассыльные, вокзальные и т. д.); свободно возника­ли и жили всевозможные частные общества (научные, литературные, спортивные, фотографические, общества купеческих приказчиков и др.); свободно слагались все­возможные хозяйственные товарищества и акционерные компании; по частной инициативе и на частные средства созидались всевозможные низшие, средние и высшие учебные заведения, дополнявшие собою основную обра­зовательную сеть — казенную, городскую, земскую и церковную… К возрождению свободной Соборности шла православная церковь. За свободу боролись и уже дости­гали ее рабочие союзы…

И все это была одна естественная и необходимая школа государственного самоуправления. Конечно, все это так или иначе оформлялось или даже контролирова­лось государственным центром. Но в каких же странах было и ныне есть иначе? Ведь это только русская интел­лигенция по своей неопытности воображала, будто в за­падных демократиях все это слагается беззаконно и бес­контрольно…

Русский народ жил перед революцией как великий свободный организм, но не понимал этого; а понял только теперь. А между тем этому организму предстояла тогда еще большая свобода дыхания и труда.

А теперь?

Коммунисты пресекли народное творчество, подави­ли народный почин, убили частную инициативу. Они за­глушили национальный инстинкт самосохранения, навя­зывая ему чужую, дикую цель мировой революции, и взывают к нему только в час великой военной опасно­сти… У них антинациональная власть стала всем, а лич­ность и народ — ничем.

Ничем, или политической соломой, которую можно жечь безответственно, беспрепятственно и неограничен­но в революционной ночи. Этот процесс растраты рус- ского народа, извода населения голодом, холодом, ссыл­ками, непосильным каторжным трудом в концентраци­онных лагерях и прямыми казнями длится вот уже три­дцать лег…

Вот доказательства.

По всенародной переписи 1897 года Россия в тогдаш­них пределах своих насчитывала свыше 128 миллионов жителей. Ее нормально-средний годичный прирост на­селения составлял до революции, — а по утверждению коммунистов, составляет ныне — плюс /7 человек на каждую тысячу населения. Согласно этому ее население исчислялось официально к 1914 году в 167 миллионов, а к 1918 году, за вычетом военных потерь первой миро­вой войны (невступно 2 миллиона), в 175 миллионов приблизительно. Русские статистики исчисляли, что при сохранении этого прироста русское население должно к 1941 году удвоиться по сравнению с 1897 годом и со­ставлять около 257,5 миллиона граждан обоего пола.

Но в конце первой мировой войны от России отпали целые страны и области с населением в 29 миллионов людей; и Советская власть приняла Россию в 1918 году с населением приблизительно в 146 миллионов граждан.

Показуемый Советами нормальный прирост должен был бы дать к началу второй мировой войны плюс 50 миллионов людей; иными словами, послереволю­ционная Россия должна была бы иметь к 1939 году не менее 196> миллионов населения. Между тем статистиче­ская машина Сталина насчитала после аннулирования им не угодившей ему переписи 1937-го (показавшей по предварительному подсчету невступно 160 миллионов жи­телей!..) и по его повторному категорическому приказу 170 миллионов людей.

Это означает, что революция погубила в России за первые 22 года по ее собственному подсчету не менее двадцати шести миллионов жизней…

Тут все: и политические расстрелы, и трехлетняя гражданская война (1917 — 1920); и связанные с ней эпидемии; и тамбовское восстание Антонова (1918)14; и казни Бела Куна в Крыму (1920 — 1921)15; и голод (1920 — 1921); и гибель бессчетных беспризорных детей, число которых сама Крупская исчисляла миллионами; и многолетний нажим на крестьянство; и коллективизация (1929 — 1933), погубившая около 600 000 зажиточных кре­стьянских семей; и страшный голод 1932 — 1933 года; и бесчисленные «малые» восстания по всей стране, заливав­шиеся кровью; и «хозяйственная система» концентрацион­ных лагерей (ГУЛАГ); и постройка Беломорского канала; и Соловки с отданными на замерзание священниками и верующими всех исповеданий; и «набатная» индустриали­зация, не подготовившая Россию к германскому вторже­нию, и чистка в Красной Армии, и эмиграция…

С тех пор разразилась вторая мировая война, искусно спровоцированная Сталиным через союз с Гитлером — союз, развязавший руки этому последнему.

До четырех миллионов русских пленных было погуб­лено немцами голодом и холодом во внутренних герман­ских лагерях. Неисчислимы депортированные немцами «восточные рабочие», которые голодали и умирали на принудительных работах. Неисчислимы убитые немцами в России русские в качестве «заложников». Семь милли­онов павших показала, явно преуменьшая, Советская власть. Неисчислимы русские люди, расстрелянные в России отрядами советского НКВД во время реоккупа- ции за мнимую «коллаборацию» с германцами. Исчезли из Крыма ликвидированные Советами татары (около 150 000). Исчезли с Кавказа карачаи (около 16 000); исчезли с Кавказа чеченцы (около 200 000) и ингуши (около 50 000). Исчезли немцы Поволжья (около 200 000). Все эти малые народы России были частью пе­ребиты, частью сосланы в суровую Сибирь на принуди­тельные работы за то, что они ждали от германцев ос­вобождения из коммунистического рабства…

И в довершение всего — вечно пополняясь, стонут десятимиллионные всероссийские концентрационные ла­геря, куда свободный человек не имеет доступа, откуда не бывает ни писем, ни известий и где заключенные живут в среднем не больше восьми месяцев… Советская власть решительно предпочитает бесплатного раба, за­ключенного на смерть, — свободному гражданину, про­клинающему коммунизм хотя бы и шепотом.

И вот русский народ, эта живая творческая основа России, растрачивается, вымаривается, изводится Совет­ским государством; и притом не в силу недосмотра или неумения, а в силу системы, обдуманно и преднамерен­но: Советской власти нужны покорные рабы и не нужны люди с собственной мыслью, с национальным сердцем, с самостоятельной волей и с верой в Бога. Тридцать лет длится эта злодейская чистка: в России «вычищают» ее лучших людей, чтобы их и звания не осталось. В этом сущность советской политики, на этом строится Совет­ское государство — на погублении некоммунистически мыслящих граждан.

Люди всех стран и всех народов должны быть увере­ны в том, что и им готовится та же участь в случае, если Советы победят в мировом масштабе.

О РУССКОЙ НАЦИОНАЛЬНОЙ ЛОЯЛЬНОСТИ

Всякое государство строится на лояльности своих граждан, т. е. на их готовности повиноваться законам и указам, платить налоги и служить в армии своей страны. Колеблется эта лояльность — и государство теряет свою живую духовную державу, свою волевую спайку; тогда ему не на чем держаться и оно распадается.

Историческая судьба России была необычайно тяже­ла — открытая равнина, суровый климат, татарское иго, длившееся 250 лет, бесконечные вторжения соседей с се­веро-запада, юга и юго-востока, отрезанность от морей, отставание в цивилизации и технике… История России есть сплошной поток труда, разорения, борьбы, нового созидания, нового разорения, жертв и страдания — не­прерывный процесс борьбы за национальную свободу. И все это преодолевалось. Все бремена принимались и неслись народом. Россия хранила свою национальную независимость и свою самобытную религиозную культу­ру, оборонялась, росла и постепенно догоняла соседей в цивилизации. А это означает, что у русского народа был здоровый государственный инстинкт, что русская нацио­нальная лояльность имела живые и глубокие основы.

На чем же строилась она? Чем держалась Россия?

Она строилась на инстинкте национального самосохра­нения, принимавшем формы русского самосознания, на­ционализма и патриотизма.

Она строилась на православной вере в Бога и в Хри­ста, Сына Божия — эта вера учила любви, смирению, долготерпению и жертвенности, она крепила в душах здоровое чувство ранга и готовность повиноваться благо­верной власти, связанной с народом единой верой и при­сягой.

Русская народная лояльность строилась на любви к царям и на доверии к их доброй и справедливой воле.

Она строилась на личной, христиански укрепляемой и покаянием очищаемой совести.

Она строилась на здоровом чувстве национальной, сословной и личной чести.

На семейном начале с его инстинктивными и духов­ными корнями.

На частной собственности, передаваемой по наслед­ству в род и род, и на связанной с нею свободной хо­зяйственной инициативе, на мечте честным трудом со­здать своим потомкам лучшую жизнь.

Что же из всего этого было признано и соблюдено революцией?

Ничего.

В течение 24 лет коммунисты насаждали интернацио­нализм и старались погасить в русском народе нацио­нальное чувство и патриотизм, они спохватились лишь в 1941 году, когда было уже поздно и они увидали, что русские солдаты не желают драться за интернациональ­ную Советчину; и они терпят русский национализм лишь в меру его воинской полезности.

В течение 26 лет они гасили веру, разрушали церкви, истребляли пастырей, губили верующих; они позвали православную Церковь на помощь лишь в 1943 году и обещали ей терпимость в меру ее беспрекословной покор­ности и соучастия в разложении и завоевания вселенной; но с тем, чтобы летом 1947 года снова объявить, что «священник есть заклятый враг Советского государства» и что «религиозно-верующий не может быть лояльным советским гражданином»…

Они принципиально заменили любовь классовой, а потом и всеобщей ненавистью; смирение — революцион­ным самомнением и гордыней.

Они попрали и опрокинули драгоценное чувство ранга, воспитанное столетиями, ругаясь над лучшими людьми и выдвигая наверх худших: невежественных, свирепых, карьеристов, продажных, болтунов, подха­лимов, лишенных совести и самостоятельной силы суждения.

Они заменили благоверную власть безбожной тиранией и сделали все, чтобы внушить народу, что новая власть не имеет ни доброй, ни справедливой воли.

Они попирают вот уже тридцать лет чувство личного достоинства и чести террором, голодом, доносами и казнями.

Они сделали все, чтобы разложить семью, подорвать ее корни и размножить в стране беспризорных детей, из которых она потом вербовала своих агентов.

Они отменили частную собственность и задушили хо­зяйственную инициативу.

И все это они делали в порядке вызывающего экспе­риментирования, без жалости, без ответственности, явно рассчитывая на неисчерпаемое долготерпение и великую жертвенность русского народа…

На чем же они сами построили новую «советскую» лояльность?

На всеобщей нищете коммунизма, на вытекающей от­сюда повальной зависимости всех от одной партии, от тоталитарной власти, на социалистической монополии го­сударственного работодательства. Следовательно, на хо­зяйственном порабощении народа. Это превратило рус­скую историческую лояльность совести, чести и серд­ца—в вынужденную рабскую покорность, в еженощный трепет голодного человека за себя и за свою семью.

Эту покорность они закрепили всеобщим политиче­ским шпионством и принудительными доносами граждан друг на друга. Мера активного доносительства стала для них мерою преданности Советскому государству; и тот, кто не страхует себя участием в политической агентуре, тот обречен. От кого не поступает доносов, тот считается нелояльным и становится кандидатом в концлагерь; но это не значит, что всякий доносчик застрахован от ссыл­ки или расстрела… Этим они подорвали всякое уважение и доверие в стране — и взаимное между гражданами, и в отношении к тиранической власти. Зачем им это нуж­но? Где нет взаимного доверия, там невозможен ника­кой политический сговор, там невозможны и заговоры, там деспот «может спать спокойно»… И так они воздвиг­ли свой строй на всеобщем нравственном разложении и создали позорнейшую из тираний мировой истории.

Их строй живет страхом, страхом всех перед всеми. Партийные тираны боятся народа и его свободного мне­ния и потому запугивают народ. От страха они сеют страх угрозами, арестами, тюрьмою, ссылками, полити­ческой каторгой концлагерей и прямыми массовыми убийствами.

Их строй живет лестью: мера пресмыкания, всехвале- ния, прославления партийных тиранов давно уже стала мерою преданности Советскому государству. Так было при дворе Нерона и Калигулы: кто хотел жить, тот дол­жен быть льстить без совести, меры и вкуса. Так обстоит дело во всей России. Позорно и смешно читать, что пи­шут у них журналисты, «академики», музыканты и бел­летристы о гениальных вождях, какую глупую лесть вы­говаривают их партийные и непартийные штатские и во­енные ораторы об этих «вождях» и «учителях», которые на самом деле жили всю жизнь чужими мыслями (Марк­са, Энгельса и др.) и за всю жизнь не высказали ни единой самостоятельной идеи… Правда, все они беспри­мерны в политической интриге и безоглядной жестоко­стиу — но и только. Хвала, вынужденная страхом, есть навязанная лесть, т. е. самовосхваление навязавшего ее тирана. Какое мнимое «величие»! Какая жалкая само­реклама.

Их строй держится ложью: лгут все, кому еще дорога жизнь; лгут, покоряясь, страхуясь, задабривая, приспо­собляясь, лгут ежедневно, ежечасно, симулируя сочувст­вие Советчине. Преданность ей и восхищение ей. Не лгать в Советии можно, только погружаясь в молчание и избегая общения с людьми; но и это не может спасти от провокации, доноса и гибели.

Вот чем держится Советское государство: духовною слепотою невежественных фанатиков, карьеризмом вы­движенцев и террором. Такова его политическая систе­ма. Таковы его цели и средства.

Это не цели национальной России, это не ее средст­ва. Это два совершенно различных государства. Это две прямо противоположные исторические и политические силы.

Но одна из них — Советская — завладела русской территорией, русскими национальными богатствами и возможностями и поработила русский народ, злоупот­ребляя, на погибель других народов, его талантом, его терпением, его выносливостью и трудоспособностью и растрачивая его силы во имя мировой революции. Нет сомнения: окончательное торжество Советского государ­ства было бы окончательной гибелью национальной России.

И поистине надо быть политически слепым, чтобы через 30 лет не видеть этого или не понимать. Слепым… или же бессовестно лживым.

О «СОВЕТСКИХ ПАТРИОТАХ»

Что же, советские патриоты все повально страдают политической слепотой? И кого следует называть совет­ским патриотом?

Советскими патриотами следует называть только тех, которые сами называют себя так по собственной, доброй и свободной воле.

Русский народ только что показал и доказал на деле свой русский национальный патриотизм, и мы совершен­но не сомневаемся в том, что этот здоровый и глубокий патриотизм инстинкта и духа, спасший Россию от заво­евания германцами, преобладает в России и теперь. Мы гордимся этим; мы преклоняемся перед этим и разделя­ем это чувство.

Но под гнетом советского террора этот патриотизм приходится выдавать в России за советский: этого тре­буют сами коммунисты; в этом духе лжет советская пресса, об этом приходится лгать и самим националь­ным патриотам. Осуждать их за это нельзя.

Мы знаем это, мы считаемся с этим и имеем в виду совсем иное.

Мы имеем в виду тех, кто сердцем своим изменил Рос­сии и прилепился к Советчине. Мы имеем в виду тех, кто сознанием и волею предпочел Советское государство и пре­дался ему на рабство. Мы имеем в виду особенно тех, кто, обладая за рубежом свободой и не находясь в тисках Советчины, отверг свое свободное эмигрантское стояние, прекратил свое зарубежное служение национальной России, к коему он был призван, и добровольно пошел служить пар­тийным тиранам России, покоряясь их приказам, запре­там и требованиям, принимая от них «социальные зака­зы» и «политические поручения», обязуясь содействовать их целям и не уклоняться от их гнусных средств и спо­собов…

Это — «советские патриоты». Они сами приняли это звание. Они сами избрали свое служение. К ним отно­сится все то, что сказано и доказано нами выше. Они изменили России в самый трагический час ее истории и этим сами определили свою нравственную и политиче­скую природу.

Они — присоединились. К кому?

В России есть только палачи и жертвы.

И вот одни по своей малой сознательности, гранича­щей с политической слепотой, добровольно присоединя­ются к жертвам: доверяя советской пропаганде, замани­вающей людей на свою каторгу, они «регистрируются», выбирают советские паспорта, забирают свою рухлядь, садятся на пароходы и тотчас же убеждаются в том, что они обмануты, что они стали рабами и что из этого раб­ства можно спастись только новым бегством… Тогда эти беглецы вновь появляются среди нас и с ужасом под­тверждают все то, о чем мы их предупреждали: и допро­сы, и анкеты, и угрозы, и доносы, и каторгу жизни, и всеобщее унижение, и «потогонную систему» подневоль­ного труда…

Такова судьба политических слепцов.

Дело в том, что в русском зарубежье было слишком много беженцев. Беженец — не эмигрант: он не мыслит политически, он не борец, он не понимает происходя­щего и не связан никакими «целями» и «идеями». Он — испуганный и спасающийся обыватель; ему бы только «унести ноги», «устроиться» и «обзавестись»; он следует законам массовой психологии. За годы и годы беженство стало его привычным состоянием; его тревожит всегда один и тот же вопрос: «куда податься» и «где лучше ус­троиться»? Бояться он привык, «бежать» он научился… И вдруг… подул другой ветер, обратный. Где же ему ра­зобраться, что пропаганда и что действительность?

Его заманивают, он прислушивается. Ему обещают, он начинает верить. Его уговаривают, на него наседают, сулят и грозят. Везде страшно, всюду беженство. Но «там» все же Россия, родные поля, леса, реки, снежная зима и главное — родной язык… И вот он «бежит на­зад, захватывая нажитые «животишки», надеясь, что их не отберут, и не соображая, что он сам скоро отдаст их, чтобы не видеть жену и детей погибающими от голода…

В сущности, это — русские патриоты, заблудившиеся между Россией и Советчиной…

Но есть и другие, настоящие «советские патриоты». Эти отлично знают различие между жертвою и палачом и совсем не хотят присоединяться к жертвам. Именно поэтому они спешат присоединиться к палачам. Они идут к ним со всякою покорностью и готовностью, льстят, славословят, принимают поручения, поносят не­покорных и доносят на стойких, издают бесчестные сов- газетки, лгут в них заведомо и бесстыдно, формируют «союзы возвращенцев» и «советских патриотов», а иног­да и помогают советским людепохитителям. Всем этим они сдают экзамен на «лояльных совграждан», т. е. на агентов и палачей.

И когда наблюдаешь за их суетней и за их газетным непотребословием, за их старанием «приобщиться» и «преуспеть», то невольно вспоминаешь рассказ Леонида Андреева, недавно прочтенный в его собрании сочине­ний. Он озаглавлен «Бездна»: два рослых оборванца го­нятся за девушкой, чтобы изнасиловать ее, а хромой и плюгавый бежит сзади с воплем: «И я, братцы, и я»…

Именно таковы зарубежные «советские патриоты» — с именем и без имени.

Пусть не говорят нам, что они все же «пишут о Рос­сии, и притом сочувственно». На самом деле все, что они делают, они делают лишь в меру советского приказа или позволения, т. е. они пишут о России постольку, поскольку это выгодно ее врагам и поработителям, и «со­чувствуют» русскому делу лишь постольку, поскольку это выгодно колшунистической пропаганде. Поэтому самое их писание о России, — политическое, хозяйственное или беллетристическое, — что бы они там ни выписывали и как бы ни ловчились, — есть предательство.

Пусть не говорят нам, что среди советских патриотов есть такие, которые «все же паспортов не берут и в Со- ветию не едут»: они только посещают полпредства, они «только вполголоса» подхваливают и даже когда завтра­кают или празднуют с большевиками, то стараются ука­зывать им на их «ошибки». Все это мертвое и криводуш­ное пустословие. Эти соблазнители недалеко ушли от настоящих «советских патриотов»: они сидят в своих па­рижских виллах и квартирах, в безопасности, ничем не ри­скуя, и криводушествуют, соблазняя и зазывая. Это добро­вольные рекламеры Советчины. Это не палачи, а только заманиватели жертв. Сами в Советии не побывавшие, давно или никогда или ничего в ней не видавшие, они заняты реабилитацией советских злодеяний, а наивные лю­ди, читая статьи этих услужливых советских лжесвидете­лей, верят им и идут на регистрацию. При этом сами лже­свидетели отлично знают, что похвала их фальшива и что они лгут, и называют свое темное дело «подвигом лжи»…

И напрасно они восхищаются (или только делают вид, будто восхищаются) размерами советского промыш­ленного строительства: «какие заводы построены, ка­кие сооружения воздвигнуты, Россия не видала ничего подобного»…

Мы спросим только: для чего все это сооружается? Ради какой цели? Ответ: для революционного завоевания мира ценою погубления России. Этим сказано все. Нельзя восхищаться средством, не разделяя цели. Кто радуется успехам советской промышленности, тот в действитель­ности втайне сочувствует этим мировым планам и толь­ко боится высказывать это вслух.

А мы спросим еще: какою ценою оплачивается это строительство? Ответ ценою концлагерного режима, це­ною бесчеловечной растраты русской силы, русской сво­боды, русского таланта и русской чести. Нелепо, чудо­вищно восхищаться успехами, добываемыми такой ценой, бессмысленно закрывать себе глаза на такое разорение Рос­сии во имя успехов Советского государства и мировой ре­волюции. Так бывает, что наивные старики в деревне радуются «городским успехам» своей дочери, не сооб­ражая того, чем она промышляет и куда ведут ее эти «успехи».

Россия переживает болезненную, катастрофически слагающуюся и протекающую «промышленную инфля­цию»… Ей соответствуют разорение и хирение русского крестьянства… Что останется от этой «инфляции» к кон­цу революции? Когда и как опомнится и оправится рус­ское крестьянство? Умный хозяин «считает цыплят по осени»; дальновидный политик понимает, что без здоро­вого крестьянства русской демократии не бывать. Чему же радуются эти люди? Грядущему «цезаризму» в Рос­сии? Или ее пролетаризации? Или просто размерам пло­хо, на показ построенных зданий?

Таковы «советские патриоты». Таков смысл их полити­ки. И беспристрастная история никогда не забудет их советских заслуг. Она недвусмысленно установит, что Советский Союз никогда не был Россией и что это два государства различного духа, различных целей и различ­ной судьбы.

о ЦЕРКВИ в СССР

Егда глаголсть лжу, оть своихъ глаголсть, яко ложь сеть и отсиъ лжи.

(Ианна 8, 44)

1

Россия нуждается сейчас больше всего в правде и в свободе.

И к свободе она придет только через правду. Пока будем лгать — будем рабами, ложью свидетельствуя о своем рабстве и закрепляя его. Вот почему наши испо­ведники и мученики последних десятилетий вели нас к свободе, а лицемеры и лжецы наших дней ведут нас в рабство.

Мы не выйдем из этой окаянной смуты, пока не от­делим честно и четко правду от лжи и не начнем стойко и мужественно выговаривать правду. Вот уже тридцать лет прошло с тех пор, как нас утопили во лжи и про­должают нас унижать ложью, страхами и насилием. А ныне им удалось заразить многих из нас этой ложью; и скорбно видеть, как честные начали верить ей и повто­рять ее…

С самого начала большевистской революции было яс­но, что православная Церковь есть духовный организм, противостоящий этому неслыханному в истории начина­нию, со своей стороны неприемлемый для него и пото­му обрекаемый им на истребление. Ясно было, что пока дух православной Церкви жив в русском человеке, — дух безбожного коммунизма не овладеет душою русского че­ловека, не поведет Россию, не станет русским духом… А между тем именно это-то и было необходимо большеви­кам, ибо программа их для России всегда была одна и та же: «Россия есть орудие мировой революции; русский на- род должен сам заразиться ею до конца, чтобы заразить ею все остальные народы, а там пусть погибнет или рас­творится в мировом всесмешении…» Большевистская ре­волюция никогда не была русским делом, да и не выдавала себя за таковое. Она всегда была мировой затеей, нача­той интернациональным сбродом людей во имя нерусских и враждебных России целей.

И вот, чтобы провести эту чудовищную затею, боль­шевики должны были внушить русским массам последо­вательное безбожие и противобожие, пафос интернацио­нализма, готовность к кровавой резне в мировом масш­табе и веру в тоталитарный коммунизм. Это был с само­го начала замысел мировой тирании, замысел антихри­стианский, бессовестный и бесчестный. Это был план разжечь во всех народах зависть и ненависть, разнуздать их и поработить при помощи монополии работодатель- ства и систематического террора. И ныне этот план от­нюдь не оставлен: он жив и действует больше, чем ког- та же маска, но, конечно, без раболепия и без садизма. Страшно смотреть. Защитные маски. Застывшая ложь. Какие-то трупы тоталитаризма. Роботы Советчины. Пре­параты коммунизма. А что там в душе скрьпо и замол- чено? Об этом скажет история впоследствии. Вот во что превращена сейчас наша простодушная и словоохотли­вая Русь…

3

Понятно, что от этой дилеммы, от этой маскиров­ки не могли уйти и деятели православной Церкви. Одни пошли на мученичество. Другие скрылись в эмиграцию или подполье — в леса и овраги. Третьи ушли в подполье личной души: научились безмолвной, наружно невидимой, потайной молитве, молитве со­кровенного огня…

Ныне нашлись — четвертые. Эти решились сказать большевикам: «да, мы с вами», и не только сказать, а говорить и подтверждать поступками: помогать им, служить их делу, исполнять все их требования, лгать вместе с ними, участвовать в их обманах, работать рука об руку с их политической полицией, поднимать их авторитет в глазах народа, публично молиться за них и за их успехи, вместе с ними провоцировать и подми­нать национальную русскую эмиграцию и превратить таким образом православную Церковь в действитель­ное и послушное орудие мировой революции и миро­вого безбожия…

Мы видели этих людей. Они все с типичными камен- но-маскированными лицами и хитрыми глазами. Они не стесняясь, открыто лгут и притом в самом важном и свя­щенном — о положении Церкви и о замученных боль­шевиками исповедниках. Они договорились частным об­разом с советской властью и, не заботясь нисколько о соблюдении церковных канонов, «выделили» из своей среды угодного большевикам «патриарха» и официально возглавили новую религиозно парадоксальную, неслы­ханную «советскую церковь»…

Вот смысл происшедшего.

Зачем они это сделали? Оставим в стороне их личные побуждения. За них они ответят перед Богом и перед историей. Спросим об их «церковных» соображениях. Для чего они это сделали?

  1. Для того, чтобы покорностью Антихристу погасить или по крайней мере смягчить гонения на верующих, на духовенство и на храмы — купить передышку ценою со­действия большевизму в России и за границей.
  2. Из опасения, как бы Антихрист не договорился с Ватиканом об окончательном искоренении правосла­вия2, чтобы в борьбе с католиками иметь Антихриста за себя…

История покажет, что этой группе удастся в действи­тельности достигнуть, что она потеряет и что приобретет и какова будет ее личная судьба. Не подлежит, однако, никакому сомнению, что будущее православия определит­ся не компромиссами с Антихристом, а именно тем геро­ическим стоянием и исповедничеством, от которого эти четвертые так вызывающе, так предательски отреклись… Мы ни минуты не можем сомневаться в том, что вся эта группа будет своевременно, т. е. в подходящий момент, казнена большевиками; но уйдут они из жизни не в ка­честве верных православию исповедников и священно- мучеников наподобие митрополита Вениамина3, Петра Крутицкого4 и других, их же имена Ты, Господи, веси5, а в качестве не угодивших Антихристу, хотя по мере сил угождавших ему, рабов его… Ибо — установим это те­перь же — в сделке с советской властью они вынуждены расплачиваться и уже расплачиваются реальными услуга­ми и безоговорочным содействием.

4

То соглашение, которое они заключили, не может быть названо конкордатом, ибо конкордат предполагает известное, хотя бы скромное, «равенство» и хотя бы ми­нимальную свободу договаривающихся сторон. Сталин и Сергий6, Сталин и Алексий7 никогда не были равны: Сергий и Алексий были всегда терроризированными пленниками Сталина; они не были свободны; они не «договорились» со Сталиным, а покорились ему. При этом Сталину важно было изобразить это дело для Ев­ропы и Америки как «конкордат» и эту покорность как «свободное соглашение равных сторон». Надо было, что­бы мир поверил; а мир, по мудрой римской поговорке, и без того всегда «хочет быть обманутым»…

Алексий понимал это с самого начала и отлично знал, что делает: он помог обмануть мир, чтобы поднять в его глазах и свой авторитет (как же?., «независимый Патриарх всея Руси»…), и авторитет советской власти (как же?., «отныне церковь в советском государстве на свободе и в почете… и сама же отрицает в прошлом вся­кие гонения как не бывшие»…).

С этим заведомо ложным известием Алексий, а потом и его эмиссары поехали за границу. Они лучше, чем кто- нибудь, знали, что Церковь стала покорным учреждением советского строя: что они обязаны и смеют говорить только ту ложь, которая им предписана; они знали, что лгут и лгали о мнимой «свободе церкви». Каждый прием Алексия на Ближнем Востоке давался «втроем»: он сам и два стенографирующих каждое слово агента «внутрен­них дел» (для взаимного контроля). Стенографировались его собственные слова и слова посетителя. При этом Алексий уверял посетителя, что православная Церковь вполне свободна, и тем провоцировал посетителя выда­вать себя с головой большевистской тайной полиции. Он, конечно, понимал, что его выступления имеют смысл политической провокации — и провоцировал. Патриарх всея Руси в роли сознательного политического провокатора у Антихриста…

Таковыми же были и выступления его политиче­ских эмиссаров в Париже, этих так называемых «мит­рополитов» и епископов. То же самое происходило и в Америке. Все они лгали и провоцировали; и знали, что лгут и провоцируют. И видели, что им верят или одни «свои же агенты», или сверх того еще и отмен­ные эмигрантские глупцы, и без того «желающие бьггь обманутыми». А про эмигрантских неглупцов они твер­до знали, что эти притворяются, будто верят, а на са­мом деле сознательно помогают им обмануть эмигрант­ское и мировое общественное мнение в пользу большевиз­ма и притом по международной директиве, данной из мировой кулисы. Они понимали все это — и лгали дальше. А если под шумок «провирались правдою», то бывали за это немедленно увозимы в Москву на аэроплане (так было в Париже).

Удивительно легко, привычно и ловко катались они по этой линии лжи. Это, впрочем, понятно: главная ложь была у них уже за плечами — у них хватило духа объявить устно и печатно, что все мученики и священ­но мученики православной Церкви за последние три­дцать лет страдали не за веру, и не за Христа, и не за Церковь, а за политические преступления против совет­ской власти: у них хватило духа — еще у местоблюсти­теля митрополита Сергия — заявить, что никаких гоне­ний на веру, на верующих, на Церковь, на храмы и на святыни Православия в советской стране никогда не бы­ло. После этой вопиющей лжи все остальное лганье по­шло легко и гладко.

5

Книгу местоблюстителя Сергия, вышедшую в Москве во второй половине 1942 года, надо было видеть и изу­чить, что нам и удалось сделать8.

Это сборник статей, «заявлений» и свидетельских по­казаний. Участниками были сам Сергий, его ближайшие церковные помощники и длинный ряд духовных и свет­ских лиц. Тезис у всех один: советская власть никогда не вела гонений на Церковь, на веру и на верующих, гонения начались только в момент вторжения германских фаши­стов и ведутся только ими. Каждая статья сопровожда­лась портретом ее названного автора или, во всяком слу­чае, факсимиле его подписи.

Кто читал эту книгу, зная историческую правду, того охватывало чувство головокружения и ужаса. Это был поток заведомой, вызывающей, бесстыдной лжи; все бы­ло написано одним и тем же одинаковым стилем и про­износилось тоном аффектированного, наигранного него­дования, с эдакими раскатами истинно коммунистиче­ского пафоса и с этою за тридцать лет всем осточертев­шею подхалимской лояльностью… Что было — того «не было». Церковь «цветет», народ свободно молится, храмы «открыты», никаких утеснений сроду не бывало, <а зло­деи и гонители идут с Запада: это германские фашисты. Последнее было верно>9.

Когда же волна злодейского умысла, ненависти и свирепости действительно надвигалась из Германии, <хотя направлялась она не столько против православ­ной Церкви, сколько против России и русского народа. И вот>10 по обычаю советской пропаганды, к очевидно бесспорной правде пристегивалась заведомая ложь… И произносилось все это распаленным тоном заведомого лжеца, знающего, что ему никто не верит и не пове­рит11.

<К счастью, и на эту чудовищную книгу нашелся луч правды. Балтийский экзарх, митрополит Сергий, назна­ченный из Москвы в 1939 году и не вернувшийся в Мо­скву в 1941 году, убитый позднее, в 1943 году12, за свою мужественную правдивость между Вильно и Ригой людь­ми, переодетыми в форму немецких партийных «штур­мовиков», — дал драгоценное разъяснение по поводу этой книги. Это разъяснение существует и в письменном виде. Вот приблизительно его содержание.

Местоблюститель Сергий Московский в передовой статье, подписанной его именем, называет Дмитрия Донского «святым» православной Церкви, которым тот никогда не был и нигде не считался13. Но Сергий Мос­ковский был человек великой и бесспорной образован­ности: ученый-гебраисг14, историк церкви, он ни при каких условиях не мог впасть в такую элементарную ошибку. Отсюда явствует, что он этой статьи совсем не писал: она была написана за него, вместо него в недрах советских учреждений, потом была поставлена его под­пись и приложен портрет…

Если так поступили с главою Церкви и официаль­ным редактором сборника, то ясно, как составлялись и остальные статьи. Эта книга есть, следовательно, обычный тоталитарный фокус, показанный наивным обывателям некоммунистичекого мира, воображающим, что свобода слова и печати существует и в советской стране… А внутри России этот сборник или не читал­ся совсем, или же читался как очередной препарат со­ветской пропаганды.

В современной России, разъяснял покойный экзарх в одной доверительной беседе в Риге, все громко про­изнесенные или напечатанные слова весят только в глазах самой власти и коммунистов; ни один «беспар­тийный» честный русский человек не меряет их прав­дою и не верит им нисколько. Все, сказанное вслух (устно или печатаю), говорится или от власти (значит, ложь), или же для власти (значит, расчет, притворст­во, страховка); поэтому там для всего сказанного вслух сердце закрыто… За тридцать лет атмосфера публичной жизни настолько пропиталась неизбежной, обязательной, страхующей ложью, что к этому при­выкли. Там нельзя не лгать вслух. Там ложь спасает жизнь так, как одежда здоровье. Но так было всегда во всех тираниях… Люди лгут, чтобы жить. И все знают, что вслух все лгут. И никто никому не верит. И сказанному вслух вообще не придают значения. И потому большинство предпочитает молчать, если неко­му доверительно шепнуть. И совершенно в таком же положении и церковные деятели…

Поэтому руководители советской церкви произносят каждое слово — вслух и оттуда — с такой резервацией: «вы здесь знаете, что мы вынуждены лгать; так не верьте нам, когда слышите нас говорящими вслух, а если вы это знаете и все-таки верите, то пеняйте уж сами на свою глупость»…

И вот в эту атмосферу вступили новые управители советской церкви; они приняли ее, погрузились в нее и стали жить и действовать из нее так, как если бы в Рос­сии все исцелело…>

6

И потом эти «иерархи» явились к нам, за рубеж, и предложили нам признать их авторитет и подчиниться их церковному водительству так, как они сами подчини­лись духовному водительству Советов. О последнем они, впрочем, умолчали. А за рубежом сейчас же нашлись та­кие, которым эти люди показались носителями «истин­ного и свободного православия» и которые увидели в Алексии (страшно сказать) «хранителя канонов» и «ве­ликого водителя Церкви». И поспешили уверовать в него и подчиниться ему… И конечно, принять «советскую церковь»…

А советская церковь есть на самом деле учреждение советского противохрнстианского, тоталитарного госу­дарства, исполняющее его поручения, служащее его целям, не могущее ни свободно судить, ни свободно молиться, ни свободно блюсти тайну исповеди. По­истине только тот, кто все забыл и ничему не на­учился, может воображать, что тоталитарный комму­низм способен и склонен чтить тайну исповеди; что священник алексиевской, советской церкви посмеет блюсти эту тайну и, приняв исповедь честного патри­ота (т. е. контрреволюционера или идейного антиком­муниста), не довести ее по линии ГПУ, НКВД или МВД…

Поистине только тот, кто устал бороться с со­ветскими рабовладельцами и поддался их пропаганде, может думать, что патриарх Алексий хранит и строит истинное православие. Только тот может считать Алексия хранителем канонов, кто никогда не читал их и не вникал в их глубокий христианский смысл. Этот смысл прежде всего в свободе от человеческого давле­ния на изволение Духа Свята го и во вдохновенном пови­новении Его внушениям. И потому то, что Алексий на самом деле может «хранить», конечно, в пределах, угодных и удобных советской политической полиции, это традиционная внешность исторического правосла­вия, а каноны он уже попрал, взбираясь на запустев­ший престол Патриарха всея Руси.

В ответ таким забывчивым и утомленным мы выдви­гаем тезис: православие, подчинившееся Советам и став­шее орудием мирового антихристианского соблазна, есть не православие, а соблазнительная ересь антихристианст­ва, облекшаяся в растерзанные ризы исторического право­славия. Но этот тезис мы уже не будем доказывать, ибо мы его только что доказали.

Пусть же тот, кто действительно «не видит» лож­ной роли нового патриарха, подумает только: сам по­рабощенный, — ЗАЧЕМ он силится подмять под себя и поработить вместе с собой еще и зарубежное право­славие? Сам принявший компромисс с врагами хри­стианства и православия, вынужденный к этому, — ЗАЧЕМ он навязывает этот компромисс нам, которые имеют возможность, слава Богу, не молиться за дьяво­ла и его успехи в мире. Ведь, казалось бы, надо Бога благодарить за то, что зарубежное православие может жить и молиться, не служа Антихристу. Откуда эта непреодолимая потребность в иерархическом подчине­нии, в возможности назначать, предписывать, столь чуждая истинному православию? Почему это стало вдруг необходимо лишить зарубежное православие сво­боды его молитвенного и церковного дыхания? Право­славию ли нужно поработить все зарубежные приходы и епархии под низкую руку НКВД, чтобы всюду шныряли, предписывали, шпионили и составляли свои проскрипционные списки его бессовестные и свире­пые агенты, эти исчадия зла и позора? Кто же в дей­ствительности нуждается в нашей зависимости — пра­вославная Церковь или советское правительство?

Тут спросить — значит ответить. Советская церковь осуществляет во всех своих выступлениях не волю Церк­ви, а волю Советчины. А слепцы и лицемеры спешат ей навстречу.

Мне как жителю Италии15 пришлось однажды видеть в соборе Орвьетто замечательную фреску художника XV — XVI веков Лука Синьорелли «Пришествие Анти­христа».

Впечатление было потрясающее, незабываемое. Осо­бенно для нас, въяве видевших гонения большевиков на православную Церковь…

«Он» изображается в чертах, жутко, кощунственно напоминающих лик Христа Спасителя. Страшно смот­реть на эти черты. Они сдвинуты в сторону пошлой сытости, лживости, лицемерия, аффектации и какой- то пронырливой порочности… Эти отвратительные черты не воспроизводят в детали и фотографы… «Он» появляется на огромной фреске несколько раз. Вот «он» говорит к народу, а дьявол слева, придерживая его за талию, нашептывает на ухо свои инструкции… У ног его лежат в куче только что конфискованные священные сосуды. Агенты его раздают направо и нале­во золото. В слушающей толпе есть всякие: уже соблаз­нившиеся и еще сомневающиеся, растерянные и любо­пытные, резонеры и продажные, интеллигенты и чернь, безразличные и неистовые. А там, справа и слева, пала­чи душат протестующих, обезглавливают верных, изби­вают духовенство и непокорных… И агенты, одетые во все черное, уже завладели храмами и отбирают святы­ни…

Страшная картина. Пророческая картина.

О ней думаешь невольно, произнося эти противоесте­ственные, бессмысленные слова: с-о-в-е-т-с-к-а-я ц-е-р- к-о-в-ь…

Написано: admin

Март 5th, 2016 | 3:04 пп