Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов



Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи

ПЛАТОН АПОЛОГИЯ СОКРАТА

Перевод С. А. Жебелсва

[р· 2] Ε в τ и φ ρ ο η . Что случилось, Сократ? Почему покинул ты пребывание свое в Ликее и пребываешь теперь здесь, у Царского Портика? Ведь не ведешь же ты гражданское какое дело у царя, как я?

Сократ. Конечно, нет! Афиняне, Евтифрон, называют дело это, во всяком случае, не гражданским, а уголовным.

[В] Евтифрон. Что ты говоришь?! Тебя, значит, обвиняют в уголовном преступлении? Ведь не могу же я допустить, будто ты обвиняешь другого.

Сократ. Еще бы!

Евтифрон. Выходит, другой обвиняет тебя?

Сократ. Вот именно. Евтифрон. Да кто же это? Сократ. Я и сам хорошенько не знаю, Евтифрон, его. По-видимому, кто-то из молодых, с кем я незнаком. Прозывается он, сдается мне, Мелетом, а по дому он питфеец. Представляешь себе какого-то питфейца Мелета, такого, с прилизанными волосами, с жиденькою бородою, горбоносого?

Евтифрон. Нет, Сократ, не представляю. Iе] Но в каком же преступлении он обвиняет тебя?

Сократ. В каком? Не в маловажном, кажется мне. В молодые годы да распознать такое серьезное дело — не шутка! Ведь Мелет, как он утверждает, знает, как развращают молодых людей, знает и кто их развращает. Выходит, он — мудрец своего рода. Усмотрев, как я, по своему невежеству, развращаю его сверстников, он выступает обвинителем против меня, как бы пред матерью — пред государством. И кажется мне, из государственных мужей он один только [Щ правильно и берется за дело. Ведь правильно — сперва позаботиться о молодых людях, чтобы они были как можно лучше, подобно тому, как хороший земледелец, естественно, сначала будет заботиться о молодых насаждениях, а затем уже и обо всех прочих. Вот и Мелет, должно быть, CT выполоть хочет нас, развращающих, как говорит он, молодые побеги, а затем, после этого, он, очевидно, позаботится и о тех, кто постарше, и окажется виновником величайших благ для государства. Этого, естественно, должно ожидать от того, кто начал с такого начала.

 

Евтифрон. Хотел бы я, чтобы так было, Сократ. Только опасаюсь, как бы не вышло наоборот: сдается мне, он просто-на-просто «начинает с очага» приносить зло государству, пытаясь поступить с тобою несправедливо. Но скажи мне, что же, по его утверждению, ты делаешь такого, что развращаешь молодых людей. [В] Сократ. Послушать его, любезнейший, так одни нелепости. Он утверждает, будто я сочиняю богов. За то, что я сочиняю новых богов, а старых не признаю, — вот за это-то, как он утверждает, он и подал на меня жалобу.

 

Евтифрон. А, понимаю, Сократ! Это потому, что, как ты сам утверждаешь, у тебя сплошь да рядом бывает демоний. Значит, он подал на тебя это обвинение за то, что ты вводишь новшества в дела, касающиеся религии. И, конечно, подавая в суд, он клевещет, так как знает, что большинство верит подобным клеветам. И меня, когда я говорю в народном [Q собрании о чем-нибудь, касающемся религии, и представляю будущее, высмеивают, как сумасшедшего. Хотя в том, о чем я давал предсказания, я не сказал никакой неправды, все-то они завидуют таким людям, как мы с тобою. Только на них не следует вовсе обращать внимания, а надо итти своею дорогой.

3

Сократ. Да, дорогой Евтифрон, попасть насмех, пожалуй, не велика печаль! Афинян-то, сдается мне, не очень тревожит тот, кого они считают сильным в мудрости, но неспособным обучать ей. Зато на того, кто, по их мнению, других делает мудрыми, они гневаются, либо из [Щ зависти, как ты говоришь, либо по чему иному.

Евтифрон. Ну, тем, как они ко мне относятся, я не очень-то интересуюсь.

Сократ. Быть может, по их мнению, ты редко бываешь на виду и не желаешь обучать своей мудрости. А за себя я опасаюсь, как бы им не показалось, что я, из человеколюбия, подробно беседую со всяким о том, что могу сказать, не только безвозмездно, но еще готов с удовольствием и сам приплатить тому, кто желает меня слушать. Итак, если афиняне, как я только что говорил, собираются посмеяться надо мною, как, по твоим словам, они смеются над тобою, [Е] ничего не было бы тут неприятного — пошутить и посмеяться в суде. Если же они взглянут на дело серьезно, то что из этого произойдет, известно только вам, предсказателям.

Евтифрон. А, может быть, Сократ, и ничего не будет — ты свой процесс проведешь удачно, а я, думается мне, — свой.

4

Сократ. А у тебя, Евтифрон, какое дело в суде? Тебя преследуют судом, или ты кого преследуешь?

Евтифрон.Я преследую.

Сократ. Кого? [4] Евтифрон. Преследую такого человека, что снова сочтут меня сумасшедшим.

Сократ. Как так? Преследуешь летящего?

Евтифрон. Где ему летать? Очень уже он стар.

Сократ. Кто это?

Евтифрон. Мой отец!

Сократ. Твой отец, любезнейший?!

Евтифрон. Он самый.

Сократ. В чем же обвинение? О чем идет дело?

Евтифрон. Об убийстве, Сократ.

Сократ. Геракл! Конечно, Евтифрон, большинству-то неизвестно, как тут было бы [В] правильным поступить. Я думаю, первый встречный не найдет правильного выхода; найдет его только тот, кто уже далеко ушел в мудрости.

Евтифрон. Конечно, Сократ, клянусь Зевсом, тот, кто далеко ушел.

Сократ. Само собою разумеется, умерший по вине твоего отца кто-нибудь из близких? Не так ли? Не стал бы ты обвинять отца из-за кого-нибудь чужого.

Евтифрон. Смешна, Сократ, твоя мысль, будто есть разница, кто умерший — чужой или близкий. Ты не считаешься с необходимостью следить только за тем, имел ли право убийца совершить убийство, или не имел, и, если имел право, то оставить его в покое, если не имел, — [с] преследовать его судом, хотя бы убийца был твоим сожителем и сотрапезником. Ведь ты осквернишь себя в равной мере, если заведомо будешь проживать вместе с таким человеком и не очистишь себя и его, обратившись к суду… Умерший состоял у меня на службе, и, когда мы обрабатывали землю на Наксосе, был там у нас поденщиком. Напившись пьяным и рассердившись на одного из наших рабов, он его зарезал. Отец связал ему ноги и руки, бросил его в ров и послал сюда, в Афины, человека справиться у эксегета, как поступить. В течение [Щ этого времени он оставил без внимания связанного, относился к нему, как к убийце, беззаботно — не важное, дескать, дело, если и умрет. А это как раз и случилось. От голода, холода, от того, что он был связан, тот и умер, прежде чем прибыл посланный с вестью от эксегета. Вот за это-то и негодует на меня отец и прочие домашние, что я, из-за убийцы, обвиняю в убийстве отца, который, как они утвеждают, и не убивал на самом деле, а если бы даже и убил — умерший-то был сам убийца, — то не стоит беспокоиться о таком человеке. Нечестиво, говорят они, сыну преследовать судом отца за [Е] убийство. Плохо они знают, Сократ, что такое божественное и как оно относится к тому, что благочестиво и нечестиво.

Сократ. А ты-то, Евтифрон, скажи ради [5] Зевса, самого себя считаешь настолько тонким знатоком в вопросах, относящихся к области божественного, благочестия и нечестия, что — допустим, все произошло так, как ты говоришь — не боишься совершить, в свою очередь, нечестивое дело, привлекая к суду отца?

Евтифрон. Да я был бы никуда негодным человеком, Сократ, ничем не отличался бы Евтифрон от прочего большинства, если бы не знал всего этого в точности.

 

Сократ. Выходит, самое лучшее для меня, чудеснейший мой Евтифрон, стать твоим учеником и, прежде чем отвечать на обвинение Мелета, привлечь его к ответственности по тому же делу, заявив следующее: Я и в прежнее время высоко ценил знание всего, относящегося к божественному, а теперь, когда Мелет утверждает, будто я погрешаю в нем, вводя самочинно новшества, стал твоим, Евтифрон, учеником. Мелет, мог бы я сказать: если ты И признаешь Евтифрона мудрым в подобных вещах, считай и меня мыслящим о них правильно и не судись со мною; в противном случае, сначала подавай жалобу на него, моего учителя, за то, что он развращает стариков, меня и своего отца, меня — уча, его — исправляя и наказывая. И если Мелет меня не послушается и не освободит от суда, или, если он не подаст жалобу на тебя, вместо меня, то уже не говорить ли мне и на суде то же самое, — дать ответ, за что я вызываю его?

Евтифрон. Клянусь Зевсом, Сократ, если [с] бы Мелет, действительно, попробовал подать на меня жалобу, я уже отыскал бы его слабое место, думаю я, и на суде у нас речь о нем пошла бы гораздо раньше, чем обо мне.

 

Сократ. Сознавая это, милый друг мой, я и горю желанием стать твоим учеником. Я знаю, что как всякий другой, так и этот Мелет тебя-то, кажется, и не замечает, меня же он так ловко и легко заприметил, что подал на меня жалобу по обвинению в неблагочестии. А теперь, ради Зевса, скажи мне о том, что, как ты только что утверждал, твердо знаешь: что такое, по твоему утверждению, благочестие и нечестие, как в отношении к убийству, так и ко всему прочему? [Щ Не бывает ли так, что во всяком деянии благочестие подобно самому себе, нечестие же, в свою очередь, будучи противоположно всему благочестивому, подобно самому себе и содержит в себе одну идею всякого нечестия, в чем бы оно ни проявлялось.

Евтифрон. Это, Сократ, во всякое случае, так.

6

Сократ. Скажи мне, что ты считаешь благочестием и что нечестием?

Евтифрон. Я утверждаю, что благочестие это — то, что я теперь делаю, а именно: преследовать судом преступного в убийстве, святотатстве или чем подобном, будь это отец, [Е] мать или кто другой; не преследовать судом такого человека будет нечестие. И вот, посмотри,

Сократ, какое я тебе приведу веское доказательство в пользу того, что все это соответствует установившемуся обычаю — я и другим уже говорил, что поступать так значит поступать правильно, — именно, не потакать нечестивому, кто бы он ни был. Сами люди I6] считают Зевса самым благим и самым справедливым из богов; между тем, по общему признанию, он заковал своего отца за то, что тот пожирал своих сыновей вопреки справедливости, а отец Зевса, в свою очередь, оскопил своего отца за нечто другое в таком же роде. А на меня сердятся за то, что я преследую судом отца за его несправедливый поступок. Таким образом, люди противоречат самим себе, когда они говорят о богах и обо мне.

Сократ. Уже не за то ли и я, Евтифрон, подвергаюсь уголовному преследованию, что я, всякий раз как говорят нечто подобное о богах, как-то с трудом соглашаюсь с этим. Поэтому-то, по-видимому, и будут утверждать, что я грешник. Теперь же, коль скоро и тебе, хорошему знатоку [В] всех подобных вещей, тоже так кажется, необходимо, по-видимому, и мне с этим согласиться. Да и что сказать нам, нам, которые сами признаются, что они об этих вещах ничего не знают? Но, ради Покровителя Дружбы, скажи мне: ты-то сам полагаешь взаправду, что все это

так действительно и было?

Евтифрон. Были вещи и еще куда удивительнее этого, Сократ; большинство о них и понятия не имеет.

Сократ. Следовательно, ты думаешь, между богами, в самом деле, бывали междоусобная воина, страшная ненависть, боевые схватки и многое иное в таком же роде, о чем говорят поэты и чем пестро изукрашивают [Q славные наши живописцы всякие священные предметы, между прочим, и тот пеплос, заполненный подобного рода узорами, который, во время Великих Панафиней, везут на акрополь? Скажем ли мы, Евтифрон, что все это — правда?

Евтифрон. Не только это, Сократ, но, как я только что упомянул, и многое иное; если хочешь, я могу тебе привести насчет божественного такие рассказы, что, услышав их, ты будешь, я уверен, поражен.

7

Сократ. Что мудреного! Только об этом ты мне расскажешь потом, на досуге, а теперь постарайся яснее высказаться о том, о чем я тебя только что спрашивал. Ведь ты, друг мой, на мой [Щ предыдущий вопрос не дал достаточных разъяснений — чем может быть благочестие. Ты сказал только, что то, что ты теперь делаешь, т.е. судом преследуешь отца за убийство, благочестиво.

Евтифрон.Ия правду говорил, Сократ.

Сократ. Может быть. Но, ведь, Евтифрон, ты считаешь, что и многое другое бывает благочестивым?

Евтифрон. Да, бывает.

Сократ. Ведь ты помнишь, что я просил тебя разъяснить мне не какой-либо один или два вида из большей части того, что относится к благочестивому, я просил тебя разъяснить мне тот вид благочестивого, при котором все благочестивое — благочестиво? Ты же сказал, что в силу одной идеи нечестивое является нечестивым, благочестивое — благочестивым? Не [Е] помнишь этого?

Евтифрон. Помню.

Сократ. Разъясни же мне эту идею, что она такое, чтобы я, взирая на нее и руководствуясь ею, как примером, мог утверждать, в случае, если бы ты или кто другой поступал подобным образом, что это благочестиво, а если не подобно, то утверждал бы, что это — нечестиво.

Евтифрон. Если хочешь, Сократ, я тебе это изложу.

Сократ. Разумеется, хочу. Π Евтифрон. Итак: то, что любезно богам, благочестиво, что не любезно, — нечестиво.

Сократ. Превосходно, Евтифрон! Как я хотел, чтобы ты ответил, так теперь ты и ответил. Однако, верно ли ты ответил, этого я еще не знаю; впрочем, ты, очевидно, дальше разъяснишь, что то, что ты говоришь, верно. Евтифрон. Конечно.

8

Сократ. Итак, разберем же, что мы утверждаем. Боголюбезное и боголюбезный человек — благочестивы, богоненавистное и богоненавистник — нечестивы. Благочестивое и нечестивое — не одно и то же, но совершенно противоположное. Так? Евтифрон. Так.

Сократ. По-видимому, это правильно сказано?

[В] Евтифрон. Кажется, да, Сократ?

Сократ. А что боги заводят распри, Евтифрон, что они бывают несогласны между собою, что среди них возникает взаимная вражда об этом разве не говорят?

Евтифрон. Говорят.

Сократ. А вражду и гнев, любезнейший, вызывает несогласие относительно чего? Разберем это так: допустим, что мы, я да ты, несогласны в том, какое из двух чисел больше. Разве несогласие насчет этого сделает нас врагами, заставит нас сердиться друг на друга? Разве, произведя вычисление в данном случае, мы [Q не пришли бы быстро к соглашению?

Евтифрон. Конечно, пришли бы.

Сократ. А если бы мы были несогласны насчет большего и меньшего, разве мы не прекратили бы быстро наше разногласие, обратившись к измерению?

Евтифрон. Это так.

Сократ. А обратившись к взвешиванию, мы, я думаю, разобрали бы, что тяжелее, что легче?

Евтифрон. Еще бы!

Сократ. А насчет чего мы, оказавшись несогласными и не будучи в состоянии притти к какому-либо решению, стали бы врагами друг другу, пришли бы в гнев? Быть может, под рукою у тебя нет ответа, так посмотри, что я думаю на [Щ этот счет: не будет ли это — справедливое и несправедливое, прекрасное и безобразное, доброе и злое? Разве именно не это побуждает нас ссориться между собою, не быть в состоянии притти к удовлетворительному решению и, в результате, стать врагами друг другу, и меня и тебя и всех прочих людей?

Евтифрон. Да, Сократ, бывает разногласие и насчет всего этого.

Сократ. А боги-то, Евтифрон, как же? Если они в чем несогласны, то не бывают ли они несогласны именно из-за этого же?

Евтифрон. Обязательно так. [Е] Сократ. Следовательно, и из богов, почтенный Евтифрон, судя по твоим словам, одни считают справедливым одно, другие — другое; то же и относительно прекрасного и безобразного, доброго и злого. Ведь не заводили бы боги взаимных распрей, если бы были согласны насчет этого. Не так ли?

Евтифрон. Правильно ты говоришь.

Сократ. Значит, каждый из них то, что считает прекрасным, добрым, справедливым, любит, а противоположное этому — ненавидит?

Евтифрон. Конечно.

Сократ. Признавая одно и то же, как ты [8] утверждаешь, одни справедливым, другие — несправедливым, боги расходятся во мнениях, заводят распри, воюют между собою? Не так ли?

Евтифрон. Так.

Сократ. Следовательно, как будто, одно и то же боги и ненавидят и любят, и одно и то же может быть и богоненавистным и боголюбезным.

Евтифрон. Как будто.

Сократ. И благочестивым и нечестивым,

Евтифрон, может быть одно и то же, согласно этому рассуждению.

Евтифрон. По-видимому.

9

Сократ. Значит, удивительный ты человек, ты не дал ответа на мой вопрос. Ведь я спрашивал не о том, что, будучи тожественным, бывает и благочестивым и нечестивым; оказалось, то же самое, что боголюбезно и И богоненавистно. Таким образом, Евтифрон, в том, что ты теперь делаешь, карая своего отца, нет ничего удивительного, коль скоро, поступая так, ты делаешь Зевсу любезное, Кроносу и Урану враждебное, Гефесту — приятное, Гере — враждебное; и если какой-либо из богов несогласен с другим насчет этого, ты и в отношении к ним поступаешь точно так же.

Евтифрон. Но, я думаю, Сократ, все боги согласны между собою насчет того, что убивший кого-либо несправедливо, должен дать за это ответ.

Сократ. Прекрасно! А от людей, Евтифрон, слышал ты, чтобы кто оспаривал, что убивший Iе] несправедливо или поступивший в чем другом несправедливо, не должен давать за это ответа?

Евтифрон. О, они постоянно спорят об этом и в судах, и в других местах. Поступая в очень многом несправедливо, они все делают, все говорят, лишь бы избежать суда.

Сократ. Но согласны ли они, Евтифрон, в том, что они в данном случае поступают несправедливо, и, будучи согласны в этом, тем не менее утверждают, что не должны за это давать ответа?

Евтифрон. Никоим образом.

Сократ. Значит, они не все делают и говорят. Ибо, думаю я, этого они не осмеливаются говорить и оспаривать, будто не следует давать ответа даже в том случае, когда они поступают несправедливо. По моему, они просто отрицают, что поступают несправедливо. tD] Не так ли?

Евтифрон. Правильно ты говоришь

Сократ. Следовательно, они оспаривают не то, будто поступающий несправедливо не должен давать ответа, но, пожалуй, они спорят о том, кто поступает несправедливо, каким образом и когда.

Евтифрон. Правильно.

Сократ. Не то же ли самое, значит, бывает и с богами, когда они, как ты говоришь, поднимают распри из-за справедливого и несправедливого, и при этом одни утверждают, что другие поступают с ними несправедливо, а другие отрицают это? Этого-то, чудеснейший, никто ни из богов, ни из людей, во всяком случае, не осмелится утверждать, будто поступающий И несправедливо не должен давать ответа.

Евтифрон. Это, Сократ, ты говоришь верно, по крайней мере, в главном.

Сократ. О каждом отдельном случае, Евтифрон, спорящие спорят, и люди и боги, — если только спорят боги. Не будучи согласны относительно какого-либо деяния, одни утверждают, что оно содеяно справедливо, другие — несправедливо. Не так ли?

Евтифрон. Конечно.

10

[9] С о к ρ а т . А теперь, друг мой Евтифрон, научи-ка и меня, чтобы мне стать мудрее: чем ты можешь доказать, что все боги считают несправедливо погибшим того, кто, служа поденщиком, оказался убийцею и, будучи связан господином убитого, преждевременно умер вследствие того, что был связан, ранее чем связавший его узнал от эксегетов, что с ним нужно делать, и что из за такого-то человека правильно будет сыну преследовать судом отца и обвинять его в убийстве? Ну-ка, постарайся мне [В] как-нибудь ясно доказать, что все боги считают этот поступок всего более правильным.

Если ты представишь мне достаточные доказательства, я всегда буду прославлять тебя за мудрость.

Евтифрон. Не малое, пожалуй, дело будет это, Сократ; тем не менее я мог бы доказать тебе это совершенно ясно.

Сократ. Понимаю: я кажусь тебе менее понятливым, чем судьи; им-то ты, очевидно, докажешь, что это дело — несправедливое и что все боги ненавидят такого рода поступки.

Евтифрон. Докажу с полною очевидностью, Сократ, если только судьи будут слушать мою речь.

И

[С] Сократ. Да они будут слушать, если им покажется, что ты правильно говоришь. А вот что пришло мне на ум, пока ты говорил, и о чем я думал про себя: Если бы Евтифрон как нельзя лучше разъяснил мне, что все боги признают такого рода смерть несправедливою, чем увеличились бы мои сведения насчет того, что же такое, наконец, благочестие и нечестие? По-видимому, этот поступок все-таки был богоненавистным. Но не этим, как только что мы решили, дается определение благочестия и нечестия, ибо богоненавистное оказалось в то же время и боголюбезным. Итак, от этого, Евтифрон, [Щ я тебя увольняю: если хочешь, пусть все боги признают это несправедливым и пусть все его ненавидят. Но не внести ли нам в наше теперешнее рассуждение такую поправку: то, что все боги ненавидят, нечестиво; то, что они любят, благочестиво; то же, что одни боги любят, другие ненавидят, будет ни то, ни другое, либо и то и другое. Не хочешь ли дать теперь такое определение благочестия и нечестия?

Евтифрон. Что этому препятствует, Сократ?

Сократ. Для меня, по крайней мере, Евтифрон, никакого препятствия тут нет, но подумай о себе: если ты предположишь это, легко ли будет тебе разъяснить мне то, что ты обещал? [Е] Евтифрон. Но я готов был бы утверждать, что благочестие — то, что все боги любят, и, наоборот, нечестие — то, что все боги ненавидят.

Сократ. Итак, будем ли мы, Евтифрон, рассматривать, правильно ли это утверждение, или оставим без рассмотрения и примем и за себя самих, и за всех прочих, если только кто-либо будет что-либо утверждать — считать дело так, как мы согласились его считать? Или следует рассмотреть, что имеет в виду утверждающий?

Евтифрон. Следует рассмотреть. Что касается, впрочем, меня, то, по моему, это теперь сказано правильно.

12

[Щ Сократ. Скоро, добрейший, мы это узнаем еще лучше. Обрати внимание на следующее: потому ли боги любят благочестивое, что оно благочестиво, или оно благочестиво потому, что его любят боги?

Евтифрон. Не соображаю, что ты говоришь, Сократ.

Сократ. Попробую выразиться яснее. Мы называем нечто несомым и несущим, ведомым и ведущим, видимым и видящим; понимаешь ли ты, что все это отличается одно от другого и чем оно отличается?

Евтифрон. Да, мне кажется, понимаю.

Сократ. Стало быть, и любимое есть одно, любящее — нечто другое?

Евтифрон. Да. [В] Сократ. Скажи же мне, есть ли несомое несомо потому, в что его несут, или по какой иной причине?

Евтифрон. Именно по этой причине.

Сократ. И ведомое — ведомо потому, что его ведут, и видимое — видимо потому, что его видят?

Евтифрон. Конечно.

Сократ. Не потому, следовательно, что-нибудь видят, что оно видимо, а наоборот, потому оно и видимо, что его видят. Не потому что-нибудь ведут, что оно ведомо, но оно ведомо, потому что его ведут. Не потому что-нибудь несут, что оно несомо, но потому оно несомо, что его несут. Ясно ли, Евтифрон, что я хочу сказать? [С] А хочу я сказать вот что: если что-нибудь происходит, или если что-нибудь претерпевает, то оно не потому происходит, что бывает происходящим, а потому оно бывает происходящим, что происходит, не потому претерпевает, что бывает претерпевающим, а потому оно бывает претерпевающим, что претерпевает. Или ты с этим несогласен?

Евтифрон. Нет, согласен.

Сократ. Итак, не есть ли и любимое нечто происходящее или претерпевающее что-либо от чего-либо?

Евтифрон. Разумеется.

Сократ. И тут, следовательно, дело обстоит так же: не потому что-либо любят, что оно любимо тем, кто его любит, но потому оно любимо, что его любят?

Евтифрон. Непременно.

 

[Щ Сократ. Что же сказать нам о благочестивом, Евтифрон? Не то ли, что его любит все боги, как ты говорил?

Евтифрон. Да.

Сократ. Потому что оно благочестиво, или по какой другой причине?

Евтифрон. Нет, именно по этой.

Сократ. Следовательно, его любят потому, что оно благочестиво, а не потому оно благочестиво, что его любят?

Евтифрон. Казалось бы так.

Сократ. Но боголюбезное, конечно, боголюбезно и любимо потому, что его любят боги.

[Е] Евтифрон. Как же иначе?

Сократ. Следовательно, боголюбезное не есть благочестие, Евтифрон, равно как и благочестие не есть боголюбезное, как ты говоришь, но одно — одно, другое — другое.

Евтифрон. Каким образом, Сократ?

Сократ. Потому что, — мы согласились в этом, — благочестие любят потому, что оно благочестиво, а не потому оно благочестиво, что его любят. Разве не так?

Евтифрон. Так.

 

Сократ. И боголюбезное потому, что его любят боги, от этой самой любви и есть боголюбезное, а не потому его любят, что оно боголюбезно.

Евтифрон. Правду ты говоришь.

Сократ. А если бы, друг мой Евтифрон, боголюбезное и благочестивое было тожественно, то в том случае, если бы благочестивое любили ради благочестивого, и боголюбезное любили бы потому, что оно боголюбезно, а с другой стороны, если бы боголюбезное было боголюбезно Π Π потому, что его любят боги, то благочестие было бы благочестиво потому, что его любят. А теперь, ты видишь, выходит наоборот, так как благочестие и боголюбезное вовсе не тожественно: одно вызывает любовь тем, что его любят, другое любят потому, что оно вызывает любовь. И выходит, Евтифрон, что на заданный тебе вопрос, что такое благочестие, ты, как будто, не хочешь раскрыть мне его сущность, а говоришь, что оно любимо всеми богами. Между тем, это есть лишь некоторое состояние, испытываемое благочестием; а в чем его сущность, этого ты еще не сказал. Будь любезен, не скрывай от меня, а скажи опять, с начала, что [В] же такое благочестие в его сущности — безразлично, любят ли его боги и испытывает ли оно какое бы то ни было состояние; ведь об этом у нас разногласия не будет; ты только скажи вполне определенно: что такое благочестие и нечестие?

Евтифрон. Не знаю я, Сократ, как выразить тебе свою мысль. Кружится как-то все время вокруг нас все то, что мы предположим, и не хочет оставаться там, где мы его утвердим.

Сократ. На изделия моего предка, Дедала, похоже, Евтифрон, то, что ты говоришь. И если Iе] бы я все это говорил и определял, то, пожалуй, ты стал бы смеяться над мною, — что, вот, и у меня, по родству с Дедалом, мои словесные изделия убегают и не желают оставаться там, где их поставят. Но теперь это ведь твои собственные предположения, так что нужна другая какая-то шутка: твои предположения не хотят оставаться у тебя, как и самому тебе это кажется.

Евтифрон. А мне, Сократ, думается, та же шутка почти что приложима и к моим словам. Ведь не я вложил в них то, что они ходят вокруг и не остаются на одном месте; ты же, по моему, и [Щ есть настоящий Дедал: насколько, по крайнем мере, от меня зависит, мои слова так бы и оставались на одном месте.

Сократ. Я, друг мой, оказываюсь, по-видимому, посильнее в искусстве, чем Дедал, поскольку он-то только одни свои произведения делал подвижными, я же, сверх своих произведений, делаю таковыми, как кажется, и чужие. И, разумеется, наибольшая тонкость моего искусства заключается в том, что я, помимо своей воли, мудрец: ведь я хотел бы, чтобы мои рассуждения оставались и незыблемо утверждались, более, чем хотел бы обладать, сверх мудрости Дедала, еще и богатством [Е] Тантала. Но довольно об этом. Так как, мне кажется, ты распустился, то я сам приду тебе на помощь, чтобы ты научил меня насчет благочестия; ты только не отставай. Посмотри-ка, не кажется ли тебе необходимым, чтобы все благочестивое было справедливым?

Евтифрон. Мне, конечно, кажется.

Сократ. Следовательно, все справедливое благочестиво? Или же все благочестивое — справедливо, но не все справедливое — благочестиво, а одно справедливое — Π 2] благочестиво, другое же — еще и нечто иное?

Евтифрон. Не поспеваю за ходом твоих рассуждений, Сократ.

Сократ. А, ведь, ты моложе меня на столько же, насколько и мудрее. Говорю же я, что ты распустился от богатства своей мудрости. Ну-ка, подтянись, любезнейший: вовсе нетрудно сообразить, что я говорю. А говорю я как раз противоположное тому, что сочинил поэт, сказавший:

Зевса, все это создавшего и все насадившего, [В] Он не желает бранить: ибо где страх, там и стыд.

Я с этим поэтом не согласен. Сказать тебе — в чем?

Евтифрон. Конечно, скажи.

Сократ. Мне не думается, что «где страх, там и стыд». Мне кажется, боясь болезни, бедности и многого тому подобного, люди страшатся всего этого, но нисколько не стыдятся того, чего боятся. Разве, по твоему, не так?

Евтифрон. Конечно,так.

Сократ. Но зато, где стыд, там и страх. Действительно, существует ли такой человек, который, стыдясь какого-либо поступка и совестясь его, не страшился бы в то же время его [С] и не боялся бы дурной молвы?

Евтифрон. Конечно, всякий боится.

Сократ. Поэтому неправильно говорить: где страх, там и стыд, а нужно говорить: где стыд, там и страх; во всяком случае, не везде, где страх, там и стыд, так как, я думаю, страх касается большего числа случаев, чем стыд. Ведь, стыд — часть страха, все равно, как нечетное число — часть числа, так что не всегда, когда есть число, там есть и нечетное число, но где есть нечетное число, там есть и число. Теперь-то следишь кое-как за мною?

Евтифрон. Ну, конечно.

Сократ. Ведь нечто подобное я имел в виду и тогда, когда задавал вопрос: где справедливое, [Щ там ли и благочестивое? Или же где благочестивое, там и справедливое, а где справедливое, там не всегда благочестивое, так как благочестивое есть часть справедливого? Так ли это? Или тебе иначе кажется?

Евтифрон. Нет, именно так. Мне сдается, ты говоришь правильно.

14

Сократ. Смотри, что за этим следует. Если благочестивое — часть справедливого, мы должны, по-видимому, отыскать, какая именно часть справедливого — благочестивое. Если бы ты задал мне вопрос о том, скажем, о чем только что шла речь: положим, какую часть числа составляет число четное, и что это за число, я ответил бы: это есть такое число, которое не хромает на одну сторону, но держится на равных сторонах. Или, по твоему, не так?

Евтифрон. Нет, так. [Щ Сократ. Вот ты и постарайся разъяснить мне таким же образом, какую часть справедливого составляет благочестивое. Тогда я и Мелету могу сказать, чтобы он больше нас не обижал и не обвинял в неблагочестии, так как мы уже в достаточной мере от тебя научились тому, что такое набожное и благочестивое и что — нет.

Евтифрон. В таком случае, Сократ, по моему, набожное и благочестивое есть та часть справедливого, которая имеет отношение к служению богам, а та часть, которая относится к служению людям, есть остальная часть справедливого.

15

Сократ. И, мне кажется, ты правильно говоришь, Евтифрон. Мне недостает только еще безделицы: не понимаю я, что это значит служение, о котором ты упомянул. Ведь не хочешь же ты сказать, что служение богам нечто в таком же роде, как и остальные виды служений. Ведь говорим же мы, например, что не всякий умеет обращаться с лошадьми, а только конюх. Не так ли?

Евтифрон. Разумеется.

Сократ. Потому, что ремесло конюха и есть служба лошадям.

Евтифрон. Да.

Сократ. Конечно, и с собакам умеет обращаться не всякий, а только псарь.

Евтифрон. Так.

Сократ. Потому, что ремесло псаря есть служба собакам.

Евтифрон. Да. [В] Сократ. Ремесло пастуха есть служба скоту.

Евтифрон. Разумеется.

Сократ. Ну а благочестие и набожность пред богами, Евтифрон? Ты и это разумеешь так же точно?

Евтифрон. Так.

Сократ. Итак, не достигает ли всякое служение той же цели? Не служит ли оно к некоему благу и пользе для того, кому служат? Не видишь разве ты, что лошади от применения к ним ремесла конюха получают пользу, становятся лучше? Или, по твоему, не так?

Евтифрон. Нет, так.

Сократ. То же и собаки от применения к [с] ним ремесла псаря, скот — пастуха и все прочее. Или, ты думаешь, такое служение бывает направлено ко вреду для того, кому служат?

Евтифрон. Клянусь Зевсом, я этого не думаю.

Сократ. Значит, к пользе?

Евтифрон. Да как же иначе?

Сократ. Ну, а благочестие, будучи служением богам, есть ли польза для богов, делает ли оно их лучшими? И можешь ли ты согласиться, что, всякий раз как ты совершаешь что-либо благочестивое, ты тем самым делаешь кого-либо

из богов лучшим?

Евтифрон. Да нет же, клянусь Зевсом.

С о к ρ а τ. Да и я, Евтифрон, не думаю, чтобы ты утверждал это — вовсе нет! Поэтому-то я и задавал тебе вопрос, какое служение богам ты [Щ имеешь в виду, полагая, что ты говоришь не о таком служении.

Евтифрон. И правильно, Сократ. Я имею в виду не такого рода служение.

Сократ. Хорошо. Но, в таком случае, что же за служение представляло бы благочестие?

Евтифрон. А такое, Сократ, каким рабы служат своим господам.

Сократ. А, понимаю. Значит, это было бы, по-видимому, своего рода служба богам?

Евтифрон. Вот именно.

16

Сократ. Можешь ли ты сказать о службе врачам, к созданию какого дела служба эта, как таковая, ведет? Как, по твоему, не клонится ли она к созданию здоровья?

Евтифрон. Да. [Е]  Сократ. А служба корабельным

мастерам? К созданию какого дела эта служба?

Евтифрон. Ясно, Сократ, что к постройке корабля.

Сократ. А служба строителям к постройке дома?

Евтифрон. Да.

Сократ. Скажи же, добрейший, чему служба богам могла бы служить? Ясно, ты это знаешь, так как, по твоему утверждению, тебе лучше чем кому-либо известно все, относящееся к области божественного.

Евтифрон.И это я правду говорю, Сократ.

Сократ. Скажи же, ради Зевса, что представляет собою то всепрекрасное дело, какое производят боги, пользуясь нами, как слугами?

Евтифрон. Много прекрасных дел, Сократ. I14] Сократ. Ведь и полководцы, мой друг, производят много прекрасных дел, тем не менее ты легко мог бы назвать главное их дело — именно: они достигают победы на войне. Или не так?

Евтифрон. Так.

Сократ. Много прекрасных дел совершают и земледельцы, я думаю, и, однако, главное из них — добывание пищи из земли.

Евтифрон. Разумеется.

Сократ. Ну, а в том множестве прекрасного, что боги производят, какое же их занятие будет главным?

Евтифрон. Несколько ранее я сказал тебе, [В] Сократ, что слишком большого труда стоило бы все это усвоить себе точно, в чем оно состоит. Все же попросту я скажу тебе: если кто умеет говорить и делать богам угодное, совершая молитвы и жертвоприношения, это и есть благочестие; все это охраняет и частную жизнь и государственные дела; противоположное же угодному есть неблагочестие; оно все ниспровергает и ведет к гибели.

17

Сократ. Если бы ты пожелал, Евтифрон, то мог бы значительно короче указать мне суть того, [С] о чем я тебя спрашивал. Но у тебя нет охоты научить меня — это ясно. Вот и теперь: только ты подошел к этому, как и свернул в сторону. Если бы ответил, я уже в достаточной мере научился бы от тебя, что такое благочестие. А теперь спрашивающему приходится следовать за тем, кого он спрашивает, куда бы тот его ни вел. Что же, наконец, ты разумеешь под благочестивым и благочестием? Не есть ли это своего рода знание приносить жертвы и совершать молитвы?

Евтифрон. Вот именно.

Сократ. Но, ведь, приносить жертвы значит совершать дары богам, а молиться значит просить богов?

Евтифрон. Совершенно верно.

[Щ С о к ρ а τ. Из этого рассуждения выходит, что благочестие есть знание того, как нужно просить богов и как нужно совершать им дары.

Евтифрон. Превосходно, понял ты, Сократ, что я сказал.

Сократ. Я ведь, друг мой, страстно жажду твоей мудрости и прилепляюсь к ней, так что ни одно из сказанных тобою слов не упадет на землю. Но скажи мне, что такое эта служба богам? Ты утверждаешь, что это значит просить их и давать им?

Евтифрон. Да.

18

Сократ. А не значит ли просить их правильно — просить у них того, в чем мы нуждаемся?

Евтифрон.А то что же? [Е] С о к ρ а τ . И с другой стороны, не значит ли правильно давать им — воздавать им то, в чем они нуждаются от нас? Ведь было бы неловко дающему приносить дары тому, кто в этом нимало не нуждается.

Евтифрон. Ты говоришь верно, Сократ.

Сократ. Следовательно, Евтифрон, благочестие есть нечто в роде торгового обмена между богами и людьми?

Евтифрон. Хорошо, торгового, если тебе нравится так назвать его.

Сократ. Мне-то нисколько не нравится, коль скоро это неверно. Но объясни мне, какая польза богам от тех даров, какие они получают от I15] нас? Что они дают, всякому ясно: для нас нет никакого блага, какого они не давали бы нам. Но какая для них польза в том, что они получают от нас? Или при этой торговле мы приобретаем от них такую выгоду, что получаем от них все блага, а они от нас — ничего не получают?

Евтифрон. Так ты, Сократ, полагаешь, что боги извлекают пользу из того, что они получают от нас?

Сократ. Но что же тогда, Евтифрон, будут наши дары богам?

Евтифрон. Что же иное, по твоему, как не почет, почетные дары и — об этом я только что упоминал — приятность?

[В]  Сократ. Значит, Евтифрон,

благочестивое есть то, что приятно богам, а не то, что им полезно или любезно.

Евтифрон. Я, по крайней мере, думаю, что всего скорее то, что любезно.

Сократ. Следовательно, опять-таки благочестивым оказывается то, что любезно богам.

 

Евтифрон. Преимущественно это.

Сократ. И вот после этих слов ты удивляешься, что твои рассуждения оказываются не стоящими на месте, а движущимися, да еще обвиняешь меня, Дедала, в том, что я заставляю их двигаться, а сам-то ты куда искуснее Дедала и заставляешь их ходить кругом? Разве ты не замечаешь, что наше рассуждение, сделав круг, снова возвращается на то же место? Ведь ты же [С] помнишь, что раньше благочестивое и боголюбезное оказалось у нас не тожественным, но отличным одно от другого. Или не помнишь?

Евтифрон. Помню.

Сократ. А теперь разве ты не замечаешь, что любезное богам, согласно твоему утверждению, благочестиво. Что же это иное, как не боголюбезное? Или не так?

Евтифрон. Конечно,так.

Сократ. Значит, или недавно мы неладно договорились, или, если тогда условились хорошо, теперь утверждаем неправильно.

Евтифрон. По-видимому,так.

 

Сократ. Следовательно, нам нужно снова, с самого начала, рассмотреть, что такое благочестие, потому что, пока я не узнаю этого, я добровольно не сдамся. Только ты меня не [Щ презирай, но, напрягши свой разум, раскрой мне теперь окончательно истину. Ты, ведь, знаешь ее, как никто другой, и тебя, как Протея, следует не отпускать до тех пор, пока ты не выскажешься. В самом деле: если бы ты не знал определенно, что такое благочестие и нечестие, то невозможно допустить, чтобы ты решился преследовать судом отца, старика, за убийство поденщика. Ты побоялся бы и богов, как бы не вышло, что ты поступаешь в данном случае неправильно; да и людей ты постыдился бы. Но теперь я хорошо знаю, что ты определенно знаешь, что благочестиво и что нет. Итак, скажи [Е] же, дорогой Евтифрон, не скрывай, что ты об этом думаешь.

Евтифрон. Скажу, только в другой раз, Сократ, ибо теперь кое-куда тороплюсь, и мне пора итти.

Сократ. Что ты делаешь, друг мой! Ты уходишь и лишаешь меня великой надежды, какую я питал: что я, узнав от тебя, что такое благочестие и что нет, избавлюсь от обвинения Мелета. Ему я заявил бы, что я, благодаря [Щ Евтифрону, стал мудр в делах, касающихся божественного; что я больше не вольнодумничаю, по невежеству своему, и не ввожу новшеств во все это; что я всю остальную жизнь, может быть, проведу лучше.

 

ПЛАТОН ИОН

Перевод Я. М. Боровского


Сократ. Иону доброго здоровья! Откуда [530] ты теперь к нам прибыл? Из дому — из

Эфеса?

И о н. Совсем нет, Сократ, — из Эпидавра, с празднеств Асклепия.

Сократ. Разве эпидаврийцы устраивают в честь бога состязания и в искусстве рапсодов?

И о н. Конечно, равно как и в других мусических искусствах.

Сократ. Что же, и мы участвовали в состязаниях? С каким успехом?

И о н. Мы получили первую награду, Сократ.

Сократ. Вот это хорошо! Смотри же, [В] чтобы мы победили и на Панафинеях!

И о н. Да так и будет, если бог захочет.

 

Сократ. Да, Ион, часто я завидовал вам, рапсодам, что у вас такое занятие. Действительно, ведь завидно: благодаря ему, вам следует всегда быть нарядными и иметь самый красивый вид, а вместе с тем вам приходится общаться со многими хорошими поэтами, прежде всего с Гомером, самым лучшим и божественнейшим из поэтов, и изучать его мысли, а не только слова. [С] Ведь нельзя стать хорошим рапсодом, не с понимая того, что говорит поэт; рапсод должен стать истолкователем мыслей поэта для слушателей, а незнающему, что говорит поэт, невозможно хорошо сделать это. Есть чему тут позавидовать!

2

И о н. Ты прав, Сократ. Для меня научиться всему этому и было самым трудным в [Щ моем искусстве; и я думаю, что говорю о Гомере лучше всех людей, так что ни Метродор Лампсакский, ни Стесимброт Фасосский, ни Главкон, ни другой кто из бывших когда-либо не в состоянии высказать о Гомере столько прекрасных мыслей, как я.

Сократ. Это хорошо, Ион; ведь наверное, ты не откажешься изложить их мне.

И о н. Да, Сократ, действительно, стоит послушать, как хорошо я разукрасил Гомера; я считаю себя достойным того, чтобы Гомериды увенчали меня золотым венцом.

Сократ. Я еще удосужусь послушать [531] тебя. А сейчас скажи мне вот что: только ли ты относительно Гомера силен, или также и относительно Гесиода и Архилоха?

И о н. Нет, нет, только относительно Гомера; мне кажется, и этого достаточно.

Сократ. А ведь бывает, что и Гомер и Гесиод говорят одно и то же?

И он. Я думаю, бывает, и даже нередко.

Сократ. Так то, что об этом говорит Гомер, ты лучше истолковал бы, чем то, что говорит Гесиод?

И о н. То, Сократ, о чем они говорят одно и то же, я истолковал бы одинаково.

Сократ.Ао чем они говорят не одно и то же? Например, об искусстве гадания говорят ли что-нибудь и Гомер и Гесиод?

И о н. Конечно.

Сократ. Что же, кто истолковал бы лучше сходство и различие обоих этих поэтов в том, что они говорят об искусстве гадания, ты или кто-нибудь из хороших гадателей?

И о н. Кто-нибудь из гадателей.

Сократ. А если бы ты был гадателем, то ты умел бы толковать и различно сказанное, будучи в состоянии истолковать одинаково сказанное?

И о н. Ясно, что так.

Сократ. Как же это ты силен в том, что касается Гомера, а в том, что касается Гесиода и остальных поэтов, не силен? Разве Гомер говорит о чем-нибудь другом, а не о том же, о чем говорят все остальные поэты? Разве он не распространяется большею частью о войне и общении между собой людей добрых и злых, участвующих и не участвующих в общественной деятельности, и о богах, как они общаются друг с другом и с людьми, и о том, что происходит на небе и в преисподней, и о происхождении богов и [Щ героев? Не это ли составляет предмет поэзии Гомера?

И о н. Ты говоришь правду, Сократ.

3

Сократ. А другие поэты говорят не о том же самом?

И о н. Да, Сократ, но они творят не так, как Гомер.

Сократ. Что же? Хуже?

И о н. Да, гораздо хуже.

Сократ. А Гомер лучше?

И о н. Конечно, лучше, клянусь Зевсом.

Сократ. А неправда ли, милый Ион, если из многих, говорящих о числе, один будет говорить лучше всех, то ведь кто-нибудь распознает хорошо говорящего? [Е] Ион. Согласен.

Сократ. Будет ли это тот же самый, что распознает и худо говорящих, или другой?

И о н. Конечно, тот же самый.

Сократ. Не тот ли это, кто владеет искусством счисления?

И о н. Да.

Сократ. А что, если несколько человек будут говорить о том, какая пища здорова, и кто-нибудь из них будет говорить лучше всего, то один распознает говорящего лучше всего, а другой — говорящего хуже, или один и тот же распознает обоих?

И о н. Конечно, один и тот же; это ясно.

Сократ. Кто это? Как он называется?

Ион. Врач.

Сократ. Итак, скажем вообще: если несколько человек будут говорить об одном и том же, то всегда один и тот же распознает, кто говорит хорошо и кто худо; иначе говоря, если он [532] не распознает худо говорящего, то, ясно, он не распознает и хорошо говорящего, раз они говорят об одном и том же.

И о н. Верно.

Сократ. Итак, один и тот же бывает силен относительно обоих?

И о н. Да.

Сократ. А ты говоришь, что и Гомер и остальные поэты, в том числе и Гесиод и Архилох, говорят хотя и об одном, но неодинаково: Гомер хорошо, а те хуже.

И о н. Да, и я говорю правду.

Сократ. Итак, если ты распознаешь [В] говорящих хорошо, то распознал бы и

говорящих хуже?

И о н. Понятно.

Сократ. Значит, дорогой мой, мы не ошибемся, если скажем, что Ион одинаково силен и относительно Гомера и относительно остальных поэтов, раз он сам соглашается, что один и тот же будет хорошим судьей всех, которые говорят об одном и том же; а ведь поэты почти все воспевают одно и то же.

4

И о н. Так какая же причина, Сократ, что когда кто-нибудь говорит о другом поэте, я не [с] обращаю на это внимания и не могу добавить ничего значительного, а просто дремлю, между тем лишь только кто-нибудь упомянет о Гомере, я тотчас пробуждаюсь, становлюсь внимательным и знаю, что сказать?

Сократ. Об этом нетрудно догадаться, друг мой. Всякому ясно, что ты не можешь говорить о Гомере при помощи выучки и знания; если бы ты мог делать это благодаря выучке, ты мог бы говорить и о всех остальных поэтах: ведь все это, взятое в его целом, и есть поэтическое искусство. Не так ли?

И о н. Да.

[Щ Сократ. А если взять любое другое

искусство в его целом, не одним ли и тем же образом можно будет рассуждать относительно каждого из искусств? Хочешь выслушать меня, почему я так говорю, Ион?

И о н. Очень хочу, Сократ, клянусь Зевсом; я люблю слушать вас, мудрецов.

Сократ. Хотел бы я. Ион, чтобы это была правда; но мудрецы-то, скорее, вы, рапсоды, актеры и те, чьи творения вы поете, а я всего только говорю правду, как подобает обыкновенному человеку. Вот и в том, о чем я [Е]теперь спросил тебя, посмотри, как незамысловато, просто и доступно всякому понять то, что я сказал — что рассмотрение останется тем же, если взять искусство в целом. В самом деле, разберем последовательно. Существует ли, хотя бы, искусство живописи, как целое?

И о н. Да.

Сократ. И много было и есть живописцев, хороших и плохих?

И о н. Совершенно верно.

 

Сократ. Так вот, видел ли ты кого-нибудь, кто относительно Полигнота, сына Аглаофонта, искусен объяснить, что в его живописи хорошо и что нет, а относительно других живописцев — бессилен; и когда кто-нибудь говорит о творениях всех прочих t533] живописцев, то он дремлет, становится втупик и не может ничего ответить; а когда нужно высказать мнение о Полигноте или другом, каком хочешь, отдельном живописце, то пробуждается, становится внимательным и знает, что сказать?

И о н. Нет, клянусь Зевсом, я не видел такого человека.

Сократ. Ну, а в ваянии, видел ли ты кого-нибудь, кто искусен толковать о Дедале, сыне Метиона, или Эпее, сыне Панопея, или Феодоре Самосце, или о другом каком-нибудь [В] одном ваятеле, и о том, что он хорошо изваял, а перед творениями других ваятелей становится втупик и дремлет, не зная, что сказать?

И о н. Нет, клянусь Зевсом, не видывал такого.

Сократ. И, наверное, думаю я, ни в игре на флейте, ни в игре на кифаре, ни в пении с сопровождением кифары, ни в искусстве рапсодов, ты никогда не видал человека, который искусен говорить об Олимпе, о Фамире, об Орфее [с] или о Фемии, Ифакийском рапсоде, а перед Ионом Эфесцем становится втупик и не может сообразить, что в его пении хорошо и что нет.

И о н. Мне нечего возразить на это, Сократ. Я только уверен, что о Гомере я говорю лучше всех людей и при этом бываю находчив; и все другие подтверждают, что о Гомере я хорошо говорю, а об остальных нет. Вот и сообрази, что это значит.

 

Сократ. Соображаю, Ион, и сейчас [Щ объясню тебе, что это, по моему, значит. Твоя способность хорошо говорить о Гомере, это, как я сейчас говорил, не умение, а божественная сила, которая тобою двигает, как в том камне, который Еврипид назвал магнесийским, а большинство называет гераклейским. Этот камень тоже не только притягивает железные кольца, но и сообщает им такую силу, что они могут делать то же самое что и камень, притягивать другие [Щ кольца, так что иногда получается длинная цепь из кусочков железа и колец, одного за другим; и всем им дает силу тот камень. Так и Муза сама вдохновляет одних, а от этих тянется цепь других вдохновенных. Ведь все хорошие эпические поэты не благодаря умению создают свои прекрасные поэмы, а когда становятся вдохновенными и одержимыми; равно и хорошие [534] мелические поэты, подобно тому как корибанты пляшут в исступлении, так и они в исступлении творят свои прекрасные песни и, когда овладеют гармонией и ритмом, становятся вакхантами и одержимыми; как вакханки, будучи одержимы, черпают из рек мед и молоко, а находясь в здравом уме — не черпают, так бывает и с душой мелнческих поэтов, и они сами свидетельствуют об этом. Ведь говорят же нам поэты, что они летают как пчелы и приносят нам [В] свои песни, собранные у медовых источников в садах и рощах Муз. И они говорят правду: поэт — это нечто легкое, крылатое и священное; он может творить не ранее, чем сделается вдохновенным и исступленным и не будет в нем более рассудка; пока же у человека есть это достояние, он неспособен творить и вещать. И вот поэты творят и говорят много прекрасного о [С] различных вещах, как ты о Гомере, не от умения, а по божественному наитию, и каждый может хорошо творить только то, на что его подвинула Муза — этот дифирамбы, тот энкомии, тот ипорхемы, тот эпические поэмы, тот ямбы; во всем же прочем каждый из них слаб. Ибо не от умения они это говорят, а от божественной силы: ведь если бы они, благодаря умению, могли хорошо говорить об одном, то могли бы говорить и обо всем прочем; но бог отнимает у них рассудок и делает их своими слугами, Р] вещателями и божественными прорицателями для того, чтобы мы, их слушатели, знали, что не они, лишенные рассудка, говорят такие драгоценные слова, а говорит это сам бог и через них подает нам голос. Лучшее свидетельство этому Тинних Халкидец, который ни разу не создал ничего достойного упоминания, кроме того пеана, который все поют, эту, пожалуй, прекраснейшую из всех песен; это была просто какая-то находка Муз, как Тинних и сам говорит. Тут, мне кажется, бог яснее всего показал нам, чтобы мы не сомневались, что не человеческого И происхождения эти прекрасные поэмы и не людьми они созданы, а происхождения божественного и созданы богами, поэты же — не что иное, как истолкователи богов, одержимые каждый тем богом, который им владеет. Чтобы указать на это, бог нарочно пропел прекраснейшую песнь устами самого слабого [535] поэта. Разве, по твоему, не правду я говорю,

Ион?

И о н. По моему, правду, клянусь Зевсом; твои речи захватывают мою душу, Сократ, и мне кажется, что хорошие поэты, благодаря божественной силе, передают нам эти творения от богов.

 

Сократ. А вы, рапсоды, в свою очередь истолковываете творения поэтов?

И он. Ив этом ты прав.

Сократ. Стало быть, вы оказываетесь истолкователями истолкователей?

И о н. Совершенно верно.

Сократ. Скажи мне вот что, Ион, не скрой от меня того, в о чем я тебя спрошу. Когда ты хорошо споешь эпическую поэму и особенно поразишь зрителей тем местом, где Одиссей вскакивает на порог, открываясь женихам, и сыплет перед собой стрелами, или споешь об Ахилле, ринувшемся на Гектора, или что-нибудь жалостное об Андромахе, о Гекабе, или о Приаме, в уме ли ты тогда, или вне себя, так что твоя душа, вдохновленная, мнит себя там, где совершаются события, о которых ты поешь, — на Ифаке, в Трое, или где бы то ни было?

 

И о н. Какое веское доказательство ты привел мне, Сократ! Отвечу тебе, не таясь. Когда я пою что-нибудь жалостное, у меня глаза полны слез, а когда страшное и грозное — волосы становятся дыбом от страха и сердце бьется. [Щ Сократ. Что же, Ион? Назовем ли мы находящимся в здравом рассудке того человека, который, нарядившись в расцвеченную одежду и надев золотой венец, станет плакать среди жертвоприношений и празднеств, ничего не потеряв из своего убранства, или будет испытывать страх, находясь среди более чем двадцати тысяч дружественно расположенных людей, когда никто его не раздевает и не обижает?

И о н. Клянусь Зевсом, Сократ, такой человек совсем не в здравом рассудке, если говорить правду.

Сократ. Знаешь ли, что то же самое вы делаете и со многими из слушателей? [Е] Ион. Знаю, и очень хорошо: я каждый раз вижу сверху, с возвышения для певцов, как слушатели плачут и испуганно глядят и поражаются тем, что я говорю. Ведь мне необходимо очень внимательно следить за ними: если я заставлю их плакать, то сам буду смеяться, получая деньги, а если заставлю смеяться, — сам заплачу, лишившись денег.

7

Сократ. Теперь ты понимаешь, что такой слушатель — последнее из тех звеньев, которые, как я говорил, получают одно от другого силу, благодаря гераклейскому камню. I536] Среднее звено, это ты, рапсод и актер, первое — это сам поэт, а бог через вас всех влечет душу человека, куда захочет, сообщая силу через одного другому. И тянется, как от того камня, длинная цепь хоревтов, учителей и младших учителей, привешенных сбоку к звеньям, соединенным с Музой. И один поэт привешен к одной Музе, другой к другой. Мы обозначаем это [Щ словом «одержим», и это почти то же самое: ведь Муза держит его. А за этими первыми звеньями, поэтами, привешены другие вдохновленные, кто за кем: один за Орфеем, другой за Мусеем; большинство же одержимы Гомером, или Гомер держит их. Один из них — ты, Ион, и Гомер держит тебя. Когда кто-нибудь поет творения другого поэта, ты спишь и не [С] знаешь, что сказать, а когда запоют песнь этого поэта, ты тотчас пробуждаешься, и твоя душа пляшет, и ты знаешь, что сказать. Ибо то, что ты говоришь о Гомере, ты говоришь не от умения и знания, а от божественного определения и одержания; как корибанты чутко внемлют только напеву, исходящему от того бога, которым они одержимы, и для этого напева у них достаточно и телодвижений и слов, о других же они не помышляют, так и ты, Ион, когда кто-нибудь вспомнит о Гомере, знаешь, что сказать, а об остальных — не знаешь. И причина [Щ того, о чем ты меня спрашиваешь — почему ты о Гомере знаешь, а об остальных нет — причина этого та, что не путем выучки, а по божественному определению ты — искусный хвалитель Гомера.

8

И о н. Хорошо ты говоришь, Сократ; а все же я удивился бы, если бы тебе удалось убедить меня, что в одержании и безумии я восхваляю Гомера. Я думаю, что и тебе не показалось бы так, если бы ты послушал, как я говорю о Гомере.

Сократ. Да я и хочу послушать, только не раньше, чем ты ответишь мне вот на что: из [Е] того, что говорит Гомер, о чем ты хорошо говоришь? Ведь не обо всем же, конечно.

И о н. Знай, Сократ, что обо всем без исключения.

Сократ. Но ведь не о том же, чего ты не знаешь, а Гомер об этом говорит?

И он. А что это такое, о чем Гомер говорит, а я не знаю?

Сократ. Ведь Гомер часто и много [537] говорит о различных искусствах, например,

об управлении колесницей — сейчас скажу тебе, если вспомню место.

И он. Да я сам скажу, я помню.

Сократ. Так скажи мне, что говорит Нестор своему сыну Антилоху, советуя ему быть осторожным на повороте, при состязании колесниц на тризне Патрокла.

И о н. «Сам же ты», говорит он,

«в кузове стоя, подайся немного всем телом.

Влево от быстрых коней и хлестни свою правую лошадь, [В] Голосом громким окликни и возжи ослабь ей немедля.

Левая в то же мгновенье пусть цель огибает вплотную,

Так, чтоб казалось тебе, будто ось колеса ее тронет.

Но осторожнее будь, берегись, не задеть бы за камень.

Сократ. Довольно. Вот в этом месте, Iе] Ион, кто лучше узнал бы правильно ли говорит Гомер или нет, — врач или возница?

И о н. Конечно, возница.

Сократ. Потому что он владеет этим искусством, или по другой причине?

И о н. Нет, благодаря искусству.

Сократ. И каждому искусству дано от бога знать какое-нибудь дело? Ведь то, что мы познаем через искусство кормчего, мы не познаем через искусство врача.

И о н. Конечно, нет.

Сократ. И через искусство строителя — то, что познаем через искусство врача?

И о н. Конечно, нет. [Щ Сократ. Не так ли и во всех искусствах, — что мы познаем через одно искусство, того не познаем через другое? Но сначала скажи мне вот что: не называешь ли ты одно искусство так, а другое иначе?

И о н. Да.

Сократ. И я, замечая, что одно искусство есть знание одних вещей, а другое — других, называю одно так, а другое иначе; так же поступаешь и ты? [Е] Ион. Да.

Сократ. Ведь если бы и то и другое искусство, было знанием одних и тех же вещей, то зачем стали бы мы называть одно так, а другое иначе, раз одно и то же можно было бы узнать через посредство обоих? Вот, например, я знаю, что здесь пять пальцев, и ты знаешь о них то же самое, что и я; и если бы я тебя спросил, одним ли искусством — искусством счисления — познаем одно и то же и я и ты, или разными, ты, конечно, сказал бы, что одним и тем же.

И о н. Да.

[538] Сократ. Вот теперь скажи мне то, о чем я раньше спрашивал: думаешь ли ты, что так бывает во всех искусствах — одним искусством приходится познавать одно и то же, а другим не то же самое, а другое, если оно само другое.

И он. Я думаю, что так, Сократ.

9

Сократ. Не правда ли, кто не обладает одним каким-либо искусством, тот не будет способен хорошо познавать то, что говорится или делается согласно этому искусству? [В] Ион. Ты прав.

Сократ. А кто лучше узнает, правильно ли говорит Гомер в том месте, которое мы привели — ты или возница?

И о н. Возница.

Сократ. Ведь ты — рапсод, а не возница.

И о н. Да.

Сократ. А искусство рапсода — иное по сравнению с искусством возницы?

И о н. Да.

Сократ.И раз оно иное, то оно есть знание иных вещей?

И о н. Да.

Сократ. Ну, а когда Гомер говорит, как Гекамеда, наложница Нестора, дает раненому [с] Махаону питье, приблизительно в таких словах:

«В кубок с прамнейским вином», говорит,

«натерла козьего сыру Медною теркой и луку дала в приправу к напитку,

то, чтобы распознать, правильно ли говорит Гомер, или нет, нужно врачебное искусство, или искусство рапсода? И о н. Врачебное. Сократ. А когда Гомер говорит:

[D] В бездну нырнула богиня, как груз упадает

свинцовый, Если, привязанный к рогу степного быка он стремится

Быстро ко дну и приносит погибель прожорливым рыбам, то как мы скажем: искусство рыболова или рапсода скорее разберет, что он говорит, и правильно ли или нет?

И о н. Ясно, Сократ, что искусство рыболова.

Сократ. Посмотри же, если бы ты, задавая мне вопрос, сказал: Раз ты, Сократ, находишь у Гомера то, о чем подобает [Е] судить каждому из этих искусств, так вот найди мне и для гадателя и его искусства, о чем ему подобает распознавать, хорошо ли или плохо это сочинено, — посмотри, как легко я тебе верно отвечу. Часто он говорит это и в Одиссее, например, то, что говорит женихам гадатель из рода Мелампа, Феоклимен:

[539] Вы, злополучные, горе вам, горе! невидимы стали

Головы ваши во мгле, и невидимы ваши колена;

Слышен мне стон ваш, слезами обрызганы ваши ланиты;

И привиденьями, в бездну Эреба бегущими, полны

Сени и двор, и на солнце небесное, вижу я, всходит

[В] Страшная тень, и под ней вся земля покрывается мраком.

Часто и в Илиаде, например, в сражении у стен: ведь и там он говорит:

Ибо в тот миг, как уже перейти через ров собирались,

Птица явилась им слева, орел, в поднебесьи парящий,

[С] С чудищем страшным в когтях, со змеей, обагренною кровью.

Та извивалась еще и, живая, готовилась к битве,

Ибо, назад изогнувшись, орла, что держал ее крепко,

В грудь укусила близь шеи, и он, изнемогши от боли,

Наземь швырнул ее прочь, уронив среди войска данайцев,

[Щ Сам же, пронзительно крикнув, с дыханием ветра помчался.

Вот это, скажу я, и подобное этому, надлежит гадателю и рассматривать и судить об этом.

И он. И ты будешь прав, Сократ.

10

Сократ. Да и ты прав, Ион, говоря это. Ну-ка, теперь и ты выбери мне, как я тебе выбрал из Одиссеи и из Илиады то, что [Щ принадлежит гадателю, и то, что врачу, и то, что рыболову; так и ты, Ион, выбери мне — ты же и опытнее в Гомере, — что подобает рапсоду рассматривать и о чем судить предпочтительно пред всеми другими людьми.

И он. Я утверждаю, Сократ, что обо всем.

Сократ. Только не ты это утверждаешь, Ион, будто обо всем; или ты так забывчив? А не следовало бы рапсоду быть забывчивым. [540] Ион. Что же я забыл?

Сократ. Не помнишь разве, как ты говорил, что искусство рапсода — иное по сравнению с искусством возницы?

И о н. Помню.

Сократ. И соглашался, что оно, будучи иным, и ведать будет иное?

И о н. Да.

Сократ. Значит, по твоим же собственным словам, уже не все будет ведать искусство рапсода и рапсод.

И о н. Ну, разве кроме вот таких вещей, Сократ.

Сократ. Говоря «такие вещи», ты, [В] вероятно, хочешь сказать: кроме того, что принадлежит другим искусствам; но что же именно будет оно ведать, раз не ведает все?

И о н. То, что подобает сказать, думаю я, мужчине и что женщине, что рабу и что свободному, что подчиненному и что начальнику.

Сократ. А то, что подобает сказать начальнику на море, когда корабль застигнут бурей, по твоему, рапсод будет знать лучше, чем кормчий?

И о н. Нет, это лучше знает кормчий.

Сократ. Или то, что должен сказать [с] начальник больному, с рапсод будет знать лучше, чем врач?

И он. И это нет.

Сократ. Но, ты говоришь, то, что подобает сказать рабу?

И о н. Да.

Сократ. Например, то, что подобает сказать рабу-волопасу, укрощающему взбесившихся быков, по твоему, будет лучше знать рапсод, а не волопас?

И о н. Нет, конечно.

Сократ. Или то, что подобает сказать [Щ женщине-пряхе, прядущей шерсть?

И о н. Нет.

Сократ. Или он будет знать то, что подобает сказать мужу-военачальнику, увещевающему воинов?

И о н. Да, вот это рапсод будет знать.

И

Сократ. Что же, искусство рапсода, это — искусство военачальника?

И он. Я то, по крайней мере, знал бы, что подобает сказать военачальнику.

Сократ. Потому что ты, вероятно, и в искусстве военачальника сведущ, Ион. Ведь если бы оказалось, что ты владеешь одновременно и искусством верховой езды и искусством игры [Щ на кифаре, ты узнавал бы хорошее и дурное управление конем; но если бы я тебя спросил: каким же искусством, Ион, ты узнаешь хорошее управление конем? Тем, благодаря которому ты наездник, или — благодаря которому ты кифарист? — что ответил бы ты мне?

И о н. Тем, благодаря которому я наездник, сказал бы я.

Сократ. И если бы ты распознавал хорошо играющих на кифаре, ты согласился бы, что распознаешь это тем искусством, благодаря которому ты — кифарист, а не тем, благодаря которому ты — наездник?

И о н. Да.

Сократ. А если ты распознаешь то, что относится к воинскому делу, то тем ли искусством, благодаря которому ты сведущ как военачальник, или тем, благодаря которому ты хороший рапсод?

И о н. По моему, это совершенно безразлично.

[54П Сократ. Как? Ты говоришь, что это совершенно безразлично? Искусство рапсода и искусство военачальника — одно искусство, или два? Что ты скажешь?

И о н. По моему, одно.

Сократ. Значит, кто хороший рапсод, тот оказывается и хорошим военачальником? И о н. Непременно, Сократ. Сократ. И кто оказывается хорошим военачальником, тот и хороший рапсод? И о н. Этого-то я не думаю. Сократ. Но что тот, кто хороший рапсод, есть и хороший военачальник, — это ты думаешь?

И о н. Именно.

Сократ. Не лучший ли ты рапсод, чем любой из эллинов?

И он. И гораздо лучший, Сократ. Сократ. Так ты и военачальник, Ион, лучший среди эллинов?

И о н. Будь уверен в этом, Сократ; и научился я этому из произведений Гомера.

12

Сократ. Ради богов, Ион, почему же в таком случае ты, лучший из эллинов и военачальник и рапсод, только поешь, разъезжая среди эллинов, а не начальствуешь над войском? Или ты думаешь, что рапсод, увенчанный золотым венцом, очень нужен эллинам, а военачальник — не нужен?

И о н. Наш город, Сократ, находится под вашей властью и военным начальствованием и вовсе не нуждается в военачальнике, а ваш город и город лакедемонян не выберут меня военачальником: вы рассчитываете, что и сами справитесь.

Сократ. Любезнейший Ион, ты не знаешь Аполлодора из Кизика?

И о н. Какого это?

Сократ. Того, кого афиняне много раз избирали стратегом, хотя он и чужестранец; и [Щ Фаностена из Андроса, и Гераклида из Клазомен, которым наш город поручает и стратегию и другие должности, так как они, хотя и чужеземцы, показали себя достойными этого; а Иона эфесца город наш не изберет военачальником и не почтит этим званием, если он окажется достойным. Что ж? Разве вы эфесцы не афиняне издревле, или Эфес уступает [Е] какому-нибудь другому городу? Но ты, Ион, если говоришь правду, что, благодаря умению и знанию, способен восхвалять Гомера, поступаешь несправедливо: пообещав показать, как много хорошего ты знаешь о Гомере, ты обманываешь меня и далек от того, чтобы показать мне это, не желая сказать даже того, чего я давно добиваюсь, — что это такое, в чем ты силен. Вместо того ты, прямо как Протей, извиваясь во все стороны, принимаешь всевозможные обличья и, в конце концов, ускользаешь от меня, оказавшись военачальником, чтобы не показать, как ты силен I542] в гомеровской мудрости. Вот я и говорю, если ты обманываешь меня, не сдержав обещания показать свою ученость относительно Гомера, то ты несправедлив; если же, как я сказал о тебе, ты не учен, а ничего не зная из Гомера, по божественному указанию, будучи одержимым, говоришь об этом поэте много прекрасного, то ты ни в чем не поступаешь несправедливо. Итак, выбирай, кем ты хочешь у нас считаться — несправедливым человеком или божественным?

И о н. Большая разница, Сократ: ведь гораздо прекраснее считаться божественным. [В] Сократ. Вот этим более прекрасным и подобает тебе быть у нас, Ион; ты — божественный, а не ученый хвалитель Гомера.

 

ПЛАТОН МЕНЕКСЕН

Перевод А. В. Болдырева

Сократ. С агоры, или откуда, Менексен?

Менексен. С агоры, Сократ, с заседания [234] совета.

Сократ. А что тебе до заседания совета? Или ты, пожалуй, считая, что закончил философское образование и уже обладаешь им в достаточной мере, задумываешь обратиться к делам более важным? И ты, удивительный человек, намереваешься в таком возрасте править [В] нами, людьми пожилыми, чтобы ваша в семья никогда не переставала поставлять блюстителей над нами?

Менексен. Если ты, Сократ, позволишь и посоветуешь править, я охотно сделаю это; если же нет, то и я не сделаю этого. А сейчас я пришел на заседание совета, услышав, что совет собирается избрать того, кто будет говорить речь над Евшими. Ты, ведь, знаешь, что собираются устраивать похороны.

Сократ. Конечно, знаю; но кого же они избрали?

Менексен. Никого; они отложили выборы назавтра. Я думаю, избран будет Архин или Дион.

Сократ.    А ведь, действительно, [с] Менексен, оказывается, во многих отношениях прекрасно быть убитым на войне. На долю такого человека достаются прекрасные и великолепные похороны, даже если он умер бедняком; вместе с тем он, даже если был дурным человеком, удостаивается похвалы от мужей мудрых, которые хвалят его не как придется, а заранее приготовляют свои речи; и хвалят они так прекрасно, что говорят по поводу каждого и о таких качествах, какие у него были, а также — [235] каких и не было. При этом они как-то уже очень изысканно разукрашивают речь и околдовывают наши души, восхваляя всяческими способами наше государство и погибших на войне и всех наших предков, живших ранее, и с похвалой отзываются о нас самих, еще живущих. Поэтому я, Менексен, от их похвал проникаюсь большой гордостью и всякий раз в восхищении [В] останавливаюсь и заслушиваюсь; и мне представляется, что я сразу стал величественнее, благороднее и прекраснее. И вот обычно за мной следуют и вместе слушают какие-нибудь чужеземцы, которым я сразу же начинаю внушать большее почтение. Дело в том, что и они, кажется мне, испытывают то же самое по отношению ко мне и ко всему государству и, убежденные оратором, считают его достойным большего удивления, чем прежде. Да и во мне это чувство собственного достоинства остается в течение Iе] больше, с чем трех дней; речь и голос оратора проникают в уши настолько прочно, что на четвертый — пятый день я едва прихожу: в себя и начинаю понимать, где я; а до тех пор мне представляется, будто я живу как бы на островах блаженных. Вот как искусны у нас ораторы!

3

 

Менексен. Вечно ты вышучиваешь ораторов, Сократ. Однако, я думаю, на этот раз избранный окажется в затруднительном положении. Дело в том, что выборы состоялись совершенно неожиданно, так что говорящий речь, вероятно, вынужден выступать без подготовки. [Щ Сократ. Почему, дорогой мой? У каждого из них есть приготовленные речи, а вместе с тем в таких делах нетрудно ступать и без подготовки. Ведь вот, если бы надо было восхвалять афинян среди пелопоннесцев или пелопоннесцев среди афинян, тут «понадобился бы хороший оратор, чтобы убедить тех или других и иметь успех; когда же кто-либо подвизается именно среди тех, кого он хвалит, тогда не великое дело показаться хорошим оратором.

Менексен. Ты думаешь, Сократ?

Сократ. Конечно, клянусь Зевсом.

Менексен. И ты думаешь, что и сам [Е] оказался бы в состоянии произнести речь, если бы это было нужно и тебя избрал бы совет?

Сократ.  Да ведь нет ничего удивительного, Менексен, в том, что я в состоянии произнести речь, коль скоро у меня была учительница далеко не плохая по части ораторского искусства; наоборот, она создала много отличных ораторов, а одного даже выделявшегося среди эллинов — Перикла, сына Ксанфиппа.

Менексен. Кто же это? Пожалуй, ты говоришь об Аспасии?

Сократ. Именно о ней, и о Конне, сыне Метробия; оба они были моими учителями, один [236] в музыке, другая в ораторском искусстве. Нет ничего удивительного, что человек, получивший такое воспитание, большой мастер говорить речи. Но даже всякий, которого учили хуже, чем меня, кто учился музыке у Лампра, а ораторскому искусству у Антифонта из Рамнунта, все-таки даже и такой человек мог бы иметь успех, восхваляя афинян среди афинян.

Менексен. А что ты мог бы сказать, если бы тебе пришлось говорить?

Сократ. Сам от себя я, может быть, ничего не сказал бы, а вот я еще вчера слышал, как Аспасия произносила надгробную речь по тому же самому поводу. Дело в том, что она услышала то, о чем ты говоришь, именно, что афиняне намереваются избрать кого-нибудь для произнесения речи; тогда она и стала объяснять мне, как следовало бы говорить, причем одно она объясняла без подготовки, другое — обдумав раньше, в то время, кажется мне, когда она составляла надгробную речь, произнесенную Периклом; теперь она склеивала кое-какие остатки от той речи.

Менексен. А ты мог бы вспомнить, что говорила Аспасия?

Сократ. Надеюсь, что да; ведь я выслушивал это от нее самой, и чуть не был побит за свою забывчивость.

Менексен. А почему бы тебе не передать этого?

Сократ. Но как бы не рассердилась на меня моя учительница, если я разглашу ее речь.

 

Менексен. Никогда этого не будет, Сократ! Говори, ты доставишь мне большое удовольствие, сообщишь ли ты речь Аспасии, или чью-нибудь еще; только говори!

Сократ. А, может быть, ты будешь смеяться надо мной, если тебе покажется, что я, старик, все еще веду себя, как ребенок.

Менексен. Никоим образом, Сократ! Говори во что бы ни стало!

5

Сократ. Ив самом деле, надо доставить [D] Тебе удовольствие. Пожалуй, если бы ты потребовал от меня, чтобы я скинул платье и начал плясать, я сделал бы это для тебя: мы, ведь, наедине. Однако, слушай! Аспасия говорила, помнится, таким образом, начав свою речь с самих убитых.

Павшие в бою получили от нас на деле все, что положено, и, получив положенное, они шествуют по пути, начертанному им роком, провожаемые как всем государством, так равно и отдельными своими близкими; осталось еще И воздать им хвалу словом; повелевает это закон, и это надлежит исполнить. Ведь, благодаря прекрасно произнесенной речи, слушатели вспоминают и восхваляют за их славные деяния людей, совершивших эти деяния. При этом нужна такая речь, которая достаточно восхваляла бы умерших и дружественно ободряла бы живых, призывая детей и братьев подражать доблести покойных, утешая их отцов и матерей, дедов и [237] прадедов, если кто-нибудь из них еще остался в живых. Как нам быть, чтобы наша речь оказалась такою? С чего правильнее всего начать восхвалять славных мужей, которые и при жизни радовали близких своею доблестью и смерть прияли за спасение живущих? Думается мне, что, в согласии с природой, и хвалить их надо, исходя из того, как они стали доблестными. А доблестными они стали оттого, что произошли от людей доблестных. Итак, прославим сперва их [В] благородное происхождение, затем их воспитание и образование; после того покажем, что деяния, ими совершенные, были прекрасны и достойны такого прошлого.

6

В их благородном происхождении важнее всего для них было то, что их предки по своему рождению не были пришельцами, благодаря чему и потомки эти не оказались метеками в нашей стране, что было бы, если бы их предки пришли из какого-нибудь другого места; нет, они были автохтонами, обитающими и проживающими действительно в своем отечестве. И вскормила их та страна, где они обитали, не как мачеха, — так было с другими, — а как мать, и теперь, окончив жизнь, они лежат в родных местах, в стране, которая их родила, вскормила и приняла в свое лоно. Справедливее всего будет сперва почтить самое мать; ведь, таким образом, одновременно почтено будет и благородное происхождение почивших.

7

Страна эта достойна того, чтобы ее восхваляли все люди, а не только мы, и по многим другим причинам, но прежде и главнее всего — потому, что ей выпало на долю быть любимой богами. Спор и суд богов, состязавшихся из-за нее, подтверждают слова наши; если эту страну хвалили боги, то разве не справедливо, чтобы ее хвалили и все люди? [D] Второе основание похвалы, принадлежащей ей по праву, состоит в том, что вся остальная земля производила и рождала всевозможных животных, и зверей и домашний скот; только наша страна не порождала «диких зверей и была от них чиста. Она избрала среди всех живых существ и породила человека, существо, которое превосходит остальные умом и одно только признает справедливость и богов.

Важным [Ε] доказательством этих слов, именно, что эта земля родила предков почивших и наших предков, служит следующее: всякое рождающее существо имеет пищу, подходящую для того, кого оно родило; по этому признаку узнают и женщину, действительно ли она родила, или только присвоила себе чужого ребенка; в последнем случае она не имеет источников пищи для рожденного. Наша земля и мать как раз и дает достаточное доказательство того, что она породила людей; ведь в то время она одна только и первая принесла в качестве пищи для Ρ38] людей плод пшеницы и ячменя, которым прекраснее и лучше всего питается род людской, так как действительно она сама породила эти существа. Такие доказательства следует допускать скорее в пользу земли, чем в пользу женщины; ибо не земля подражает женщине в беременности и родах, а женщина земле. И к плоду этому земля наша не отнеслась с завистью, но уделила от него и всем прочим. Затем она произвела для своих чад маслину, помощь в трудах; вскормив и [В] взрастив их, когда пришла пора их юности, она доставила им в качестве правителей и учителей богов, имена которых подобает опускать в подобной речи. Они устроили нашу жизнь, ее обыденный уклад; они первых нас научили искусствам, а для охраны страны обучили нас приобретению оружия и владению им.

8

Будучи людьми такого рождения и воспитания, предки почивших жили, установив [с] для себя государственный строй, о котором правильно будет упомянуть в кратких словах. Ведь государственный строй воспитывает людей, прекрасный — хороших, а противоположный ему — дурных. Необходимо показать, что жившие прежде нас были воспитаны в прекрасно устроенно государстве, благодаря чему были хороши и они сами, и ныне живущие; к их числу принадлежат вот эти павшие. Ведь и тогда и теперь у нас один и тот же государственный строй аристократия; этот строй существует у нас и сейчас, да существовал и почти все время с тех [Щ пор. Называют его одни демократией, другие иначе — как кому нравится; в действительности, же это — господство лучших людей, основанное на правильном представлении народа. Ведь цари у нас всегда были, то цари по происхождению, то по избранию; но властвует над государством большею частью народ, раздавая должности и власть тем кто в каждом отдельном случае кажется лучшим. Никто не бывает отвергнут из-за слабости, бедности, незнатных предков никто не пользуется почетом благодаря противоположным качествам, как это бывает в других государствах; нет — у нас ест один только признак: кто кажется [Щ мудрым или доблестным, тот властвует и правит. Причина же такого нашего государственного устройства — равенство происхождения. Ведь остальные государства образовались из различных и неравных людей, поэтому нет равенства и в их государственном строе; это — тираннии и олигархии. Граждане их живут, считая друг друга одни — рабами, другие — их господами. А мы и наши сограждане, все рожденные братьями от одной матери, не считаем [239] Себя ни рабами, ни господами один другого; нет, природное равенство происхождения заставляет нас стремиться к равенству по закону и уступать друг другу только тогда, если кто кажется доблестным и рассудительным.

9

Поэтому-то отцы павших воинов и наши отцы и сами эти павшие воины, выросшие среди полной свободы, да к тому же еще будучи людьми прекрасного происхождения, совершили и в частной и в общественной жизни множество прекрасных деяний перед лицом всех людей, [В] считая, что нужно сражаться за в свободу и с эллинами за эллинов, и с варварами за всех эллинов. Слишком мало у нас времени, чтобы рассказать достойным образом, как они оборонялись, когда Евмолп и Амазонки пошли походом на нашу страну, а в еще более ранних войнах, как они оказали помощь аргивянам против кадмейцев и Гераклидам против аргивян, — к тому же поэты уже достаточно воспели их доблесть в мусическом искусстве и возвестили ее всем, и, если бы мы стали пытаться прославлять [С] то же с самое в прозаической речи, то оказались бы, пожалуй, на втором месте. Поэтому, мне кажется, лучше оставить все это, так как оно уже получило должную оценку. А вот подвиги, за которые, хотя они и достойны хвалы, еще ни один поэт не стяжал достойной славы, подвиги, оставшиеся забытыми, — о них, по моему, надлежит вспомнить, и, восхваляя их, подвинуть других облечь их в форму песен и иных поэтических произведений, как того заслужили совершившие эти подвиги. На первом месте из того, о чем я говорю будет следующее.

Когда персы, стоя во главе всей Азии, [Щ пытались поработить Европу, их удержали чада этой страны — наши отцы; справедливо и необходимо прежде всего вспомнить о них и воздать хвалу их доблести. Если мы хотим воздать ей прекрасную хвалу, мы должны взглянуть на эту доблесть, перенесясь мысленно в те времена, когда вся Азия рабски служила уже третьему царю; первый из этих царей, Кир, Η благодаря своему великому духу, освободил своих соотечественников — персов и вместе с тем поработил их господ, мидян, и завладел остальной Азией вплоть до Египта; сын его завладел Египтом и Ливией, насколько можно было проникнуть в нее; а третий, Дарий, на суше довел границы царства до страны скифов, а [24°] флотом своим властвовал над морем и островами, так что никто даже и не дерзал противиться, ему. Мысли всех людей были порабощены; и, таким образом, многие великие и воинственные племена подчинила себе персидская держава.

10

Дарий обвинил нас и эретрийцев, выставив предлог, будто бы мы злоумышляем против Сард; он послал пятьсот тысяч войска на транспортных и военных кораблях, — военных кораблей было триста, — под начальством Датиса и приказал ему при возвращении привести с собой эретрийцев и [В] афинян, если он хочет сохранить голову на плечах. Датис отплыл в Эретрию против мужей, которые больше всех эллинов в то время славились своим военным искусством и были весьма многочисленны; их он покорил в течение трех дней и, обыскав всю их область, сделал следующее, чтобы никто не мог скрыться: подойдя к границам области эретрийцев, его воины расступились от моря до моря и, взявшись за руки, прошли всю страну, чтобы иметь Iе] возможность сказать царю, что никто не укрылся от них. С таким же самым намерением персы приплыли из Эретрии в Марафон, уверенные, что им ничего не будет стоить увести и афинян, надев на них ярмо с той же неизбежностью, что и на эретрийцев. Пока все это частью совершалось, частью же подготовлялось, никто из эллинов не помог ни эретрийцам ни афинянам, кроме лакедемонян — да и эти прибыли на другой день после битвы; все же остальные, пораженные ужасом, IP] бездействовали, довольные тем, что спаслись хотя бы на время. Надо представить себе все это, чтобы понять, какую доблесть проявили те, кто при Марафоне приняли на себя всю силу варваров и покарали надменность целой Азии; они первые воздвигли трофеи победы над варварами, сделавшись для остальных руководителями и наставниками того, что не непреодолима мощь персов, что никакое [Е] количество, никакое богатство не может устоять пред доблестью. Я утверждаю, что эти мужи — наши отцы не только в смысле телесном, но и отцы свободы, нашей и всех жителей этого материка; ибо, взирая на этот подвиг, эллины отважились и на дальнейшие опасности ради свободы и в последующих сражениях, став учениками марафонских бойцов.

И

Им следует воздать лучшую награду в нашей речи, вторую же тем, кто бился в морских [241] сражениях при Саламине и Артемисии и одержал в них победу. Многое можно было бы рассказать об этих людях, о том, какова была надвигавшаяся и с суши и с моря сила, и как они ее отразили. Я упомяну лишь о том, что мне представляется самым прекрасным из всего, а именно, — что они совершили подвиг, примыкающий к подвигу марафонских бойцов. Ведь марафонские бойцы доказали эллинам только то, что есть возможность отразить варваров на суше, и даже немногим одолеть многих; но еще неизвестно было, возможно ли [В] это в сделать и при помощи флота, а персы славились тем, что на море они неодолимы, благодаря своему количеству, богатству, искусству и силе. Вот за это-то и следует хвалить мужей, сражавшихся тогда в морском бою, за то, что они рассеяли обуявший эллинов страх и заставили их перестать бояться множества кораблей и воинов. Случилось так, что и те и другие, и сражавшиеся при Марафоне, и Iе] участники Саламинского морского с сражения воспитали остальных эллинов; благодаря одним они научились и привыкли не бояться варваров на суше, благодаря другим — на море.

12

Третьим же подвигом эллинского спасения, так я утверждаю, и по счету и по проявленной доблести, стало Платейское сражение; это уже подвиг общий и лакедемонян и афинян. Все они отразили величайшую и самую тяжелую опасность, и за эту доблесть и теперь мы их прославляем, и в будущем их будут [Щ прославлять последующие поколения. Однако, и после этого многие эллинские государства были еще в союзе с варварами; с другой стороны, было возвещено, что персидский царь имеет намерение снова напасть на эллинов. Справедливо будет нам упомянуть и о тех, кто завершил дело спасения, начатое их предшественниками, очистив и прогнав с моря все то, что там оставалось от варваров. Таковыми были те, что сражались в [Е] морской битве у Евримедонта, воины, отправившиеся походом на Кипр, отплывшие в Египет и во многие другие места; о них надлежит помнить и быть им благодарными за то, что они заставили царя в страхе подумать о собственном спасении, а не замышлять гибели эллинам.

13

 

Вот какую войну вынесло все наше [242] государство против варваров и за себя и за всех, говорящих на одном и том же языке. Когда же настал мир, и наше государство было окружено почетом, оно навлекло на себя то, чему обычно подвергаются со стороны людей те, кто благоденствуют — сначала зависть, а от зависти ненависть; это-то и вызвало, вопреки воле нашего государства, войну его с эллинами. Вслед за тем, когда началась война, афиняне столкнулись при [В] Танагре с лакедемонянами, сражаясь за свободу беотян; хотя исход сражения был нерешительным, событие, случившееся позднее, принесло решение; дело в том, что лакедемоняне удалились, покинув беотян, которым они помогали, а наши на третий день одержали победу при Энофитах и справедливо водворили обратно несправедливо изгнанных. Они первые после Персидской войны, помогая эллинам в борьбе за свободу, — на этот раз уже против [Q эллинов, — проявили воинскую доблесть и освободили тех, кому они помогали; они первые, будучи почтены государством, были погребены в этой могиле. После этого, когда началась большая война, когда все эллины вторгнулись в нашу страну и разорили недостойным образом отблагодарив наше государство, наши сограждане, победив их в морском бою и захватив их вождей, лакедемонян, на Сфагии, хотя и имели возможность истребить их, пощадили, выдали их и заключили мир. Они [Щ считали, что с единоплеменниками следует воевать только до победы, и что нельзя, под влиянием гнева, охватившего отдельный город, разрушать общее единство эллинов, — с варварами же надо воевать до полного их истребления. Достойны хвалы мужи, которые воевали в этой войне и теперь покоятся здесь; они доказали, что неправду сказал бы тот, кто стал бы утверждать, будто в предшествующей войне против варваров какой-нибудь иной народ был доблестнее афинян. Это доказали лежащие здесь [Е] люди тем, что, когда Эллада охвачена была междоусобиями, они одержали верх в войне, одолели стоявших в главе остальных эллинов и одни победили тех, совместно с которыми они в то время одерживали победы над варварами.

 

После этого мира началась третья война, неожиданная и ужасная; в ней погибло много доблестных мужей, и покоятся они теперь здесь. Многие погибли после того, как они воздвигли в Сицилии великое множество трофеев в боях за [243] свободу леонтинян, на помощь которым они отплыли в те места, исполняя клятвенные договоры; так как из-за дальности плавания государство наше не находило средств и не могло помочь им, они изнемогли и попали в беду; но даже враги и противники хвалят их за их здравомыслие и доблесть больше, чем иных хвалят друзья. Многие погибли в морских сражениях на Геллеспонте, после того, как в один день захватили все неприятельские корабли, да и во многих других боях одержали победы. А когда [В] я говорил об ужасном и неожиданном в этой войне, я имею в виду, что остальные эллины до того довели свое соревнование с нашим государством, что дерзнули вступить в переговоры с величайшим нашим врагом, персидским царем, снова призвав на свой страх того, кого они изгнали, действуя заодно с нами, варвара против эллинов, и объединив против нашего государства всех эллинов и варваров. ΚΊ Однако, здесь-то и проявилась сила и доблесть нашего государства. Когда враги наши считали его уже разбитым в войне, корабли же наши были заперты в Митилене, наши сограждане отправились на помощь с шестьюдесятью кораблями, сами взойдя на суда; проявив, по общему признанию, величайшую доблесть, они победили врагов, освободили друзей и, претерпев недостойную участь, хотя не были извлечены из моря, покоятся здесь. Следует вечно помнить и [Щ восхвалять их; ведь, благодаря их доблести, мы одержали победу не только в этом морском бою, но и в остальной войне. Благодаря им, наше государство стало славиться тем, что никогда оно не было побеждено на войне, даже и всеми врагами вместе — и эта слава была истинной; нет, нас одолели наши собственные распри, а не другие люди; еще и теперь мы непобедимы для других, но сами себя победили и сами от себя И потерпели поражение. После этого, когда наступило успокоение и мир со всеми остальными, началась у нас внутренняя война, но такая, что если бы суждено было людям устраивать распри, каждый стал бы молить, чтобы его государство страдало именно таким недугом. С какой радостью и с каким дружелюбием соединились друг с другом граждане, бывшие в Пирее, и те, что были в городе, вопреки надеждам остальных эллинов, и как благоразумно они уладили войну с [2441 элевсинцами! И причина этого одна: действительное родство, создающее не на словах, а на деле дружбу надежную и такую, какая бывает только, между людьми одного племени. Следует помнить и о всех, павших в этой междуусобной войне, и стараться примирить их, чем можем, — молитвами и жертвоприношениями, — при таком торжестве, как сейчас; следует молиться тем, кто владеет ими, так как ведь и мы примирились друг с другом. Не из-за порочности и не из-за вражды И они напали одни на других, но виной этого была несчастная судьба. Доказательством этого являемся мы сами, ныне живущие; мы одного рода с ними и прощаем друг другу то, что сделали, и то, что испытали.

15

После этого, когда у нас настал полный мир, государство наше жило спокойно, прощая варварам, что они, тяжко пострадав от него, тем же ему отметили, но негодуя на эллинов и помня, Iе] как они были им облагодетельствованы и как его отблагодарили, как они действовали заодно с варварами, отобрали наши корабли, которые некогда спасли их, эллинов, и разрушили наши стены за то, что мы не дали пасть их стенам. Государство наше не намеревалось больше помогать эллинам, если бы они стали обращать в рабство друг друга, или если бы это делали варвары; так оно и жило. И вот, когда таковы были наши на морения, лакедемоняне решили, что защитники свободы в нашем лице погибли, а что их дело — порабощать остальных, и [Щ попробовали сделать следующее.

16

Но к чему растягивать речь? Ведь то, что было потом, я не могу назвать случившимся давно или с людьми далекого прошлого. Мы сами знаем, как самые первые среди эллинов, аргивяне, беотяне, коринфяне, пораженные страхом, обратились за помощью к нашему государству и, что изумительнее всего, даже персидский царь попал в такое безвыходное положение, что, оказалось, ни откуда не может явиться для него спасения, кроме как от того государства, которое он настойчиво пытался погубить. И действительно, если бы кто захотел справедливо И обвинить в чем-либо наше государство, он мог бы по праву сделать это только в том случае, если бы стал утверждать, что оно всегда было слишком исполнено сострадания и всегда было слугой более слабого. Так и в это время, оно не оказалось в состоянии проявить твердость и до конца держаться того, что оно же само решило, — не помогать никому из тех, кто чинили нам обиды, если бы его стали обращать в рабство; наоборот, оно смягчилось и оказало помощь. [245] Эллинам наше государство пришло на помощь и избавило их от рабства, так что они были свободны, пока снова не поработили сами себя; царю же оно не отважилось помочь само, стыдясь трофеев Марафона, Саламина и Платей, а только предоставило изгнанникам и добровольцам помогать ему, и все-таки, по общему признанию, спасло его. Воздвигнув стены [В] и построив флот, оно, когда было вынуждено воевать, начало войну и воевало, защищая паросцев против лакедемонян.

17

Царь стал бояться нашего государства и, так как он видел, что лакедемоняне изнемогают в войне на море, то, желая отложиться от нас, потребовал выдать ему эллинов, живущих на материке, которых лакедемоняне выдали ему раньше, если мы хотим, чтобы он в будущем содействовал нам и остальным союзникам; он думал, что мы не согласимся на это, и поступим Iе] так, чтобы был у него предлог отложиться. В остальных союзниках он обманулся; дело в том, что и коринфяне, и аргивяне, и беотяне, и остальные союзники согласились на выдачу; они заключили клятвенный договор выдать ему эллинов, живущих на материке, если только он доставит денег. Одни мы не согласились ни выдать их, ни дать клятву. До такой степени твердо, сильно и по природе враждебно варварам [Щ все, что есть благородного и свободного в нашем государстве, благодаря тому, что мы — чистые эллины и нет в нас примеси варварского. Ведь не селились с нами ни Пелоп, ни Кадм, ни Египет, ни Данай, вообще никто из множества варваров по своей природе, ставших эллинами только по закону; нет, мы одни являемся эллинами, а не представляем помесь с варварами; поэтому и влита в наше государство чистая ненависть к чуждой природе. И все-таки мы снова [Е] очутились в одиночестве, не пожелав совершить позорного и нечестивого дела — выдать эллинов варварам. Мы попали в такие же условия, из-за которых и раньше потерпели поражение, но, с божьей помощью, закончили войну лучше, чем тогда; ведь мы сохранили корабли, стены, наши колонии и вышли из войны так, как едва удалось выйти из нее нашим противникам. Правда, и в этой войне мы лишились доблестных мужей, из которых одни пострадали от невыгодного местоположения в Коринфе, а другие от измены в Jlexee. I246] Доблесть проявили также и те, что освободили царя и прогнали с моря лакедемонян; об этом я напоминаю вам, и вам надлежит восхвалять и чтить таких мужей вместе с прочими.

18

Многочисленны и прекрасны упомянутые мною подвиги мужей, покоящихся здесь, а также всех остальных, погибших за наше государство, но еще гораздо многочисленнее и прекраснее те, что остались не названными; ведь не хватило бы многих дней и ночей тому, кто захотел бы рассказать все до конца. Нужно, чтобы, помня об этом, каждый призывал их потомков, как на войне, не покидать рядов своих предков и не отходить, трусливо отступая, назад. Дети доблестных мужей, я призываю вас и теперь и в будущем, где бы я ни встретил кого-либо из вас, и Iе] буду напоминать и постоянно советовать вам стремиться быть наиболее доблестными; а сейчас я в праве сказать вам то, что отцы ваши, когда им предстояло подвергнуться опасности, поручали нам, остающимся, передать, если бы с ними что случилось. Я поведаю вам то, что я услышал от них самих, и что они теперь с удовольствием сказали бы вам, если бы имели возможность; я заключаю об этом из сказанного ими тогда. Нужно верить, что вы от них самих слышите все что я передаю; говорили же они так.

19

 

Дети, то, что сейчас совершается, уже само по [D] себе показывает, что вы происходите от доблестных отцов; в то время, как у нас была возможность жить, но жить не прекрасно, мы предпочитаем лучше прекрасно умереть, прежде чем навлечь хулу на вас и на будущие поколения, прежде чем посрамить наших отцов и весь род предков. Мы считаем, что не стоит жить тому, кто посрамил своих; такому человеку не будет другом никто из людей, никто из богов, ни на земле, ни под землей, после смерти. Вы должны помнить наши слова и, если вы будете подвизаться в чем-нибудь ином, делать это И доблестно, зная, что без этого все, чем вы обладаете и занимаетесь, постыдно и дурно. Богатство не приносит почета тому, кто приобрел его постыдным образом, — ибо такой человек богат не для себя, а для другого; с другой стороны, красота и сила тела в трусливом и дурном человеке не кажутся чем-то подобающим, а, наоборот, неподобающим, делают обладающего этими качествами более заметным и обнаруживают его трусливость. Всякое знание, отделенное от справедливости и остальных I247] добродетелей, оказывается не мудростью, а плутовством. Поэтому и в начале, и в конце, и всегда, и всюду и везде старайтесь проявлять всяческую готовность, насколько возможно, превзойти доброю славой и нас и предков. В противном случае — знайте, что для нас, если мы победим вас своей доблестью, победа принесет позор, а поражение, если мы потерпим поражение, блаженство. Скорее всего мы будем побеждены, а вы победите в том случае, если приложите усилия не злоупотреблять славой И своих предков и не растрачивать ее, зная, что для уважающего себя человека, нет ничего постыдное, как заставлять почитать себя не ради себя самого, но ради славы предков. Конечно, когда почет родителей переходит на детей, это — прекрасное и великолепное сокровище; но позорно и недостойно мужа пользоваться сокровищницей богатств и почестей и не передавать ее детям, по причине недостатка собственных приобретений к славных дел. Если вы будете поступать так, вы к нам придете, [С] как друзья к друзьям, когда вас настигнет сужденная вам участь. Если же вы пренебрежете этим и будете вести себя, как трусы, никто не примет вас благосклонно. Вот это да будет сказано детям.

 

Отцов же наших, у кого они есть, и матерей следует постоянно увещевать переносить как можно легче свое несчастье, раз уже оно случилось, а не плакать вместе с ними, — ведь им [Щ никого не нужно будет для возбуждения скорби: достаточно будет для этого постигшей их судьбы; нет, надо напоминать им, врачуя и смягчая их горе, что боги услышали то, о чем они молились, как о самом главном для себя. Ведь не молились они о том, чтобы их дети стали бессмертными, но чтобы они были доблестными и славными и получили это, — величайшее благо из всех; а не легко сделать так, чтобы для смертного человека все в его жизни происходило по его желанию. Если они будут мужественно переносить несчастья, их сочтут на самом деле отцами мужественных детей и самих такими же [Щ мужественными; если же они не устоят, то возбудят подозрение, что они или не наши отцы, или же, что неправду говорят о нас восхваляющие нас. Не должно быть ни того, ни другого; нет, они должны быть нашими главными хвалителями на деле и показать, что они действительно мужи и отцы мужей. Прекрасно, по моему, старинное изречение «ничего слишком»; действительно, это прекрасно сказано. Ведь для кого все, что ведет к [248] блаженству или приближает к нему, зависит от него самого, а не связано с другими людьми так, что вместе с их благополучием или неблагополучием должно колебаться и его положение, для такого человека открыта возможность жить наилучшим образом; такой человек будет здравомыслящим, мужественным, рассудительным; достанутся ли ему сокровища и дети, или они погибнут, — такой человек будет прежде всего следовать этой пословице; очевидно, он не будет ни слишком радоваться, ни слишком горевать, потому что он уверен в себе. Такими людьми мы считаем наших близких, мы желаем этого и это высказываем, и себя самих мы теперь показываем таковыми, не негодуем и не боимся слишком, если даже понадобится сейчас же умереть. Мы просим и отцов и матерей провести остаток жизни в таком же точно настроении и знать, что не рыданиями и не причитаниями они нас больше всего обрадуют; нет, если только мертвые как-нибудь связаны с живыми, то они доставят нам наибольшую неприятность, если будут с мучить себя и тяжело переносить свои несчастья, и наибольшую радость доставят нам, перенося свои несчастья легко и спокойно. Наша жизнь тогда получит уже завершение, самое прекрасное из всех возможных для людей, так что надо скорее прославлять, чем оплакивать ее; заботясь о наших женах и детях поддерживая их существование и направляя на это свое внимание, наши родители легче всего позабудут свое несчастье, и жизнь их будет [Щ прекраснее, лучше устроена и милее для нас.

Нашим близким достаточно передать вот это. А государство мы бы хотели призвать к заботе о нас, о наших отцах и сыновьях, воспитывая подобающим образом сыновей, достойно обеспечив старость отцов; но мы знаем, что, и без нашего призыва, оно достаточно позаботится о них.

21

Вот что, дети и родители павших в бою, [Щ поручили нам передать те люди, и я передаю это с величайшей готовностью. И за них я и сам прошу, чтобы одни из вас подражали своим родителям, другие же были спокойны за себя, так как мы, и каждый в отдельности, и все вместе, обеспечим вашу старость и будем заботиться о вас повсюду, где каждый из нас встретится с кем-либо близким почивших воинов. О заботливости нашего государства вы, конечно, и сами знаете; оно установило законы о детях и родителях погибших на войне и заботится о них; [249] кроме того, предпочтительно перед

остальными гражданами, предписано высшим властям наблюдать, чтобы отцы и матери таких людей не подвергались обидам. Детей же их государство воспитывает само, прилагая все усилия, чтобы их сиротство стало им как можно менее заметным, заменяя им отца, пока они еще дети; когда же они возмужают, оно отсылает их домой, снабдив их полным вооружением, и этой передачей орудий отцовской доблести, указывает и напоминает им, что делал их отец; вместе с тем должно служить предзнаменованием, что юноша с самого начала отправляется к отцовскому очагу вооруженным, чтобы мощно властвовать там. И самих погибших государство никогда не перестает чтить и ежегодно совершает для всех них вместе установленные обряды, которые совершаются и для каждого в отдельности, а кроме того устраивает агоны, гимнические, гиппические и из всех видов мусического искусства; при этом государство непосредственно выступает в качестве наследника и сына погибших, для их сыновей — в качестве отца, для их родителей — в качестве опекающего, и всегда и во всем всячески заботится о них. Имея в виду все это, надо спокойнее переносить несчастье; ведь и для умерших и для живых вы тогда дороже всего, и легче всего для вас и служить им и принимать их услуги. А теперь, и вы и все остальные, удалитесь, оплакав, как велит закон, единодушно, тех, что окончили жизнь.

22

Вот тебе и речь милетянки Аспасии, [Щ Менексен!

Менексен. Клянусь Зевсом, Сократ, счастлива Аспасия, если она, будучи женщиной, в состоянии составлять такие речи.

Сократ. Если ты мне не веришь, следуй за мной, и ты услышишь, как она говорит.

Менексен. Я часто встречался с Аспасией, Сократ, и знаю, какова она.

Сократ. Ну что же? Разве ты не в восхищении от нее и не благодарен ей теперь за речь?

Менексен. И даже очень благодарен за эту речь, Сократ, той или тому, кто тебе эту речь [Е] произнес; и от лица многих других я благодарю произнесшего ее.

Сократ. Хорошо; но только не выдавай меня, чтобы я мог и в другой раз передать тебе много прекрасных речей о государстве, услышанных от нее.

Менексен. Будь спокоен, я не выдам тебя; только передавай мне их.

Сократ. Это так и будет.

Написано: admin

Февраль 29th, 2016 | 2:50 пп