Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов

Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи

ФИЛОСОФИЯ БОЛИ — часть 3

В чём же заключается опасность? Опасности подстерегают нас повсюду, и они заключаются не только в широко обсуждаемой (и осуждаемой) разнице в доступности культурных сокровищ и нетленных произведений для различных клас­сов и слоев общества. Эта разница увеличивается по мере роста социального расслоения на бедных и богатых. Как я уже сказал, я не вижу прямой свя­зи между богатством в социально-экономическом плане и тем богатством, которое выражается при­частностью, знакомством и использованием жиз­ненно важных символических ресурсов: на этом поле богатый может оказаться бедным и наобо­рот. Опасность, на которую я хочу указать, другого рода и не поддаётся статистическим выкладкам. Она состоит в том, что люди нашего времени бо­ятся всего серьёзного. Шведский кинорежиссёр Рой Андерсон описал это так: «Говоря о серьёзно­сти, я подразумеваю серьёзное отношение к ве­щам, ответственный подход, желание докопаться до главного, а вовсе не кислую мину на лице и от­сутствие чувства юмора. Я думаю, что наше бытие и всё наше общество во многих смыслах опреде­ляется боязнью серьёзности и ненавистью к каче­ству. (…) Напоминания о серьёзности и качестве редки, неудобны и неприятны, поскольку застав­ляют нас увидеть, насколько мы поверхностны и невнимательны. Они вызывают у нас агрессию». (Andersson 2003:17-18).

БОЛЬ И ПРИНУДИТЕЛЬНЫЙ ВЫБОР В ОБЩЕСТВЕ ВОЗМОЖНОСТЕЙ

В сегодняшнем западном обществе распростране­но представление, что индивид – а в наттти дни всё начинается и заканчивается именно индивидом – более всего нуждается в свободе, то есть в личной самореализации. Так понятая и практикуемая сво­бода вызывает множество проблем, связанных, в частности, с возникновением и переносом боли. Развитие, которые мы наблюдали в последние де­сятилетия, привело к различным социальным па­тологиям Каковы причины этих патологий?

Моё утверждение, которое лишь частично объяснит ситуацию, заключается в том, что очень многие патологии являются следствием прину­дительного выбора в обществе возможностей. Все патологии, связанные с переутомлением, не­способностью к действию, тревогой и депресси­ей, можно назвать непредусмотренными послед­ствиями социальных условий, которые обычно воспринимаются как источник положительного влияния, а именно – свободы самореализации личности. Условия, о которых я веду речь – это мо­бильность, гибкость и способность к переменам. Перемены являются символом эпохи. Господству­ющая идеология нашей эпохи, неолиберализм, утверждает, что перечисленные условия являются оптимальными условиями для реализации свобо­ды, однако я осмелюсь утверждать обратное: навя­зывание этих условий индивиду и вынуждение его постоянно делать выборы, правильные выборы, и постоянно меняться, чтобы новые выборы при­ходили на смену старым, приводит к несвободе скорее, чем к реальной свободе, и к переутомле­нию и принуждению себя скорее, чем к развитию креативности и индивидуальности. А кроме того, личность/идентичность человека понимается те­перь не как свободное выражение его сущности, которая является постоянной и не подвержена изменениям во времени. О нет, идентичность — как рассказывают нам всевозможные социоло­ги, умеющие держать руку на пульсе, — это нечто сконструированное, текучее, пластичное и вы­чурное, неоднородное и многомерное (идентич­ность умножается вместе с социальными ролями и аренами и т.д.). Но и эта новообретённая «сво­бода» непрерывного творения себя имеет, как мне кажется, свою цену, которую мы сейчас обсудим

Дело не в том, что вследствие такого развития люди становятся более эгоистичными и менее альтруистичными. Вовсе нет. Скорее, эта оппози­ция нейтрализуется в том смысле, что общество возможностей вынуждает индивидов заниматься хищнической эксплуатацией себя, что вредит не только самому индивиду, но и его способности заботиться об окружающих, а также к истоще­нию ресурсов вовлечённости, инициативы и сил, которые могли бы быть направлены на других, особенно тех, кому требуется помощь. Давление общества на личность – изменись здесь, изменись там — становится внутренним и индивидуальным, то есть превращается в непосредственное, бес­пощадное и безостановочное давление на самого себя. При этом здоровое самоутверждение, пси­хическая и эмоциональная забота о себе, внима­ние к собственной уязвимости и болевому порогу угнетаются, и тем самым теряется способность заботиться о других. Потому что эта способность направлена как на себя, так и на окружающих. За­бота по отношению к себе выражается в том, как индивид относится к себе в широком психологи­ческом смысле; какие требования он предъявля­ет к себе, каких выборов, свидетельствующих об успешности, он ждёт от себя, каким из своих по­требностей он отдаёт предпочтение, а какие от­вергает, заглушает и вытесняет.

Быть счастливым или успешным (есть ли раз­ница?) стало требованием, и каждый считает, что у него есть на это право. В современном западном материально благополучном обществе у людей, вне всякого сомнения, есть все возможности для самореализации – это исторический факт. Воз­можности всё расширяются, становятся букваль­но безграничными, им несть числа, нужно всего лишь правильно выбрать. «Всего лишь»? Расши­рение возможных альтернатив усиливает также принуждение к выбору. Высота, с которой вы мо­жете упасть, становится больше, а страховка всё менее надёжной. Вам придётся нести последствия своих выборов. Разве это не справедливо? Разве в этом есть что-нибудь неправильное? Разве это не прогресс в области достижения свободы и от­ветственности?

В некотором смысле да, но в других смыслах определённо нет. Теперь, когда ушли в прошлое коллективность и великие истории, когда инди­вид «свободен» от ига трад иций и религии, и ему больше не нужно идти по стопам родителей, и когда старшее поколение перед лицом младше­го отрекается от авторитета, мы часто не замечаем тёмных сторон освобождения в индивидуалисти­ческом понимании. Но они никуда не исчезают и продолжают существовать на уровне психосо­матики: именно на этом уровне накапливаются и хранятся все отрицательные последствия, как правильно, так и неправильно понятые и оценен­ные самим индивидом и обществом

Многие очень неплохо справляются со все­ми трудностями, свойственными жизни в обще­стве перемен и принудительной свободы выбора. Мы можем найти множество примеров, доказы­вающих, что необходимость отбросить прежний опыт и приобрести новый часто обогащает лич­ность и является источником роста и удовлетво­рения, то есть даёт шанс открыть новые стороны своей личности. Шанс, который редко давался в прежние времена. Поэтому часто случается со­впадение между требованиями динамичной тру­довой жизни и внутренней потребностью в сти­муле. Важно также упомянуть, что многие отлич­но справляются с трудностями в случае кризиса или серьёзной неудачи – благодаря не только собственным ресурсам, но и бескорыстной помо­щи друзей, коллег или партнёра. Таким образом, существует населённая промежуточная область между индивидом и предприятием, учреждением, и в этой области находится множество тех, кто го­тов поддержать тебя и помочь, если ты потерпел неудачу. Может быть, вполне естественно, что эта поддержка, равно как и такой взгляд на вещи, не достигает страниц газет и не становится темой научно-популярных исследовании В феномене, о котором мы сейчас говорим, есть что-то тай­ное, по контрасту с явными и часто обсуждаемы­ми проблемами, как, например, булимия или ано- рексия среди молодёжи и употребление прозака успешными людьми среднего возраста. Всё, что идёт хорошо, все проблемы, которые удалось пре­дотвратить, находятся в тени по сравнению с об­ластями жизни, где всё идёт наперекосяк.

Другими словами, в обществе возможностей как на уровне индивида, так и на уровне коллекти­ва есть много примеров успешного решения про­блем Однако не это является темой данной книги. Мы исследуем процессы возникновения, переноса и выражения боли. Поэтому давайте вернёмся к на­шей теме, потому что нам есть ещё что сказать

Позвольте мне называть вещи своими име­нами. Я ищу признаки усиления факторов, за­ставляющих индивида всё сильнее ощущать свои собственные и социальные требования о само­реализации как бремя, которое является причи­ной серьёзных психологических нагрузок Когда ты должен быть счастлив и успешен потому, что так надо, с приобретённой свободой происходит что-то странное, чего не происходило в прежнем обществе, с прежними π о калениями: увеличение свободы приводит к увеличению нагрузок С этим связаны многие тенденции, на которых я тут не смогу остановиться подробно. В частности, за два последних десятилетия развитые страны пе­решли от общества всеобщего благосостояния к минимальным пособиям на основании новой идеологии о том, что каждый сам виноват в сво­их проблемах и должен сам себя спасать, так что человек, оказавшийся безработным и живущий на социальное пособие, чувствует себя обязанным как можно скорее выбраться из этой ситуации. Таким образом, базовые условия человеческого существования, в особенности уязвимость и зави­симость, повернулись к человеку отрицательной стороной: бьтгь нуждающимся, испытывать по­требность в посторонней помолщ и заботе ста­ло сомнительным с моральной точки зрения. Мы стремимся как можно меньше находиться в этом состоянии и не позволить обществу подливать масла в огонь. Зависимость и уязвимость всё боль­ше ассоциируются с позором, с демонстрацией чего-то постыдного, что нельзя не только показы­вать, но и вообще иметь.

Норвежский психиатр Финн Скордерюд ука­зывает на связь между переменами в культуре и изменением чувства стыда. Сейчас традицион­ная мучительная стыдливость постепенно исчеза­ет. Однако «рассказ о западной культуре – это не повесть об утраченном стыде, но скорее повесть о переносе стыда». Эта формулировка укладыва­ется в нарисованную мной картину. Скордерюд подчёркивает, что самое важное изменение и пе­ренос происходят из области коллективной нор­мы в область индивидуальной. Перенос стыда не означает, что стыд пропадает, скорее «пропадают слова для него. Стыд становится более молчали­вым и одиноким. Он становится менее отчётли­вым» (Skafderud 2001:49)· Почему менее отчётли­вым? Основная причина состоит в том, что в наш век озабоченности саморазвитием идеалы и пред­посылки стали очень размытыми Ведь что такое на самом деле самореализация? Что такое аутен­тичность? Существуют ли общие для всех и несо­мненные эталоны? Как мы можем убедиться, что достигли самореализации?

Здесь не существует простых ответов, спо­собных развеять сомнения индивида относи­тельно собственных достижений, не говоря уже о самом фундаментальном сомнении: достаточно ли я хорош? Ситуация, и правда, запутанная и не­однозначная. С одной стороны, многое указывает на то, что уровень самореализации в той форме, о которой мы говорим, возрос, а в результате уве­личились также индивидуализм, субъективизм и релятивизм Несомненным доказательством верности этого утверждения является трудность и почти невозможность критики чужих поступ­ков и выборов в наше время. Какое право я имею критиковать примятое тобой решение, твои пред­почтения, ценности и идеалы? Выраженная кри­тика с позиций морали, особенно осуждение (на­пример, чрезмерного личного потребления дру­гих людей), в наши времена всё больше считаются морализаторством, патернализмом, чего никто не согласится терпеть. Подумать только – кто-то без приглашения приходит и вмешивается в мои личные дела и решения! В наши дни предосуди­тельно не то, что подвергается критике со сторо­ны. В на тли дни предосудительна сама критика! Мы не можем позволить себе критиковать чужие действия. Возможность критики и внесения кор­ректив подорвана индивидуализацией в целом и идеалом аутентичности в частности Дело в том, что связь между человеком и его делами стала на­столько тесной — и нормативно, и по олдущени- ям, – что их уже невозможно разделить. Критика практически приравнивается к нападению.

Однако такая культурологическая перспекти­ва являет собой не всю картину. С помощью Скордерюда мы можем увидеть, это запрет на критику ещё не означает потери стыда в нашей культуре. Внутренняя структура стыда остаётся нетронутой: нам стыдно за себя перед другими Однако всё остальное меняется, а именно – все три инстан­ции, которые составляют и определяют структуру стыда в психологическом смысле Этими тремя инстанциями являются: личность, окружающие люди и культура, которая обеспечивает контакт между ними. Современная культура открыта. Сле­довательно, у нас появляется больше возможно­стей, бесконечное количество альтернатив – но становится меньше незыблемых столпов, меньше ясности, меньше однозначности и объективно­сти, и как следствие мы имеем менее чёткие гра­ницы. Как и в прежние времена, стыд, по словам Скордерюда, является «аффектом, который, со­знательно или бессознательно, подпитывается расхождением между идеальным и реальным об­разом себя. Стыд порождается несоответствием между тем, каким меня видят, и моим олдущением от себя» (Skarederud 2001:49)· Радикальная откры­тость культуры, её пористая субстанция, принятая ею роль плавильной печи всего нового, источника всяческих изменений оставляют личность наеди­не с собой выбирать культурные вехи и опреде­лять масштабы, с полным осознанием того, что все эти надличностные точки опоры сами находятся в постоянном изменении и не дадут личности по­чвы под ногями в постоянной работе над само­реализацией, в попытке оценить её успешность. Ни у одной из сторон нет ответа. Когда культура, вслед за окружающим нас со всех сторон рын­ком, предоставляет нам всё новые возможности, как портфели акций, вместо того, чтобы давать ответы и определять масштабы, предоставленная самой себе личность постоянно наталкивается на напоминания о собственной уязвимости и зави­симости, о своём одиночестве в муках выбора. По­степенно становится очевидно, что успешность и способность решать проблемы невозможно развить в полной изоляции. Независимость и са­мостоятельность дают трещину, поскольку они не являются основой, они не существуют сами по себе, а стоят на плечах глубинных и фундамен­тальных базовых условий. Эти условия делают очевидным тот факт, что проект самореализации на единственно индивидуалистической основе – всего лишь иллюзия, опасная самоуверенность. Подрыв этой самоуверенности может оказаться болезненным и вызвать стыд, подпитанный не­способностью реализовать свой предполагаемый потенциал. Нам стыдно скорее перед собой, не­жели перед другими. Этот стыд принимает форму внутреннего конфликта и выражается в отрица­нии себя, в попытке ввести жёсткий контроль над собой, ведущий к нарушениям питания, садома­зохизму, злоупотреблению пирсингом и другим формам физического и психического самоистя­зания. Всё это гораздо чаще проистекает от вну­тренних конфликтов с самим собой, чем от кон­фликтов с окружающими людьми или всем обще­ством. Конфликты с обществом случаются скорее в результате успешной самореализации (вспом­ним «Самоубийство» Эмиля Дюркгейма[1]).


[1] В социологическом исследовании Самоубийство»  к объяснению злого явления с анализом эмпирических данных, по­служивших: основой для теоретической Гипотезы. С целью опровер­жения теорий, согласно которым самоубийство объяснялось кли­матическими, географическими, биологическими, озонными, пси­хологическими или психсотатологическими факторами, Дюркгейм проводит сбор и анализ статих^гических данных, характеризующих динамику самоубийств в различных европейских странах. Он счи­тал что только социология способна, объяснить различия в количе­стве самоубийств, наблюдаемые в разных странах в разные перио­ды. В качестве альтернатииного объяснения Дюркгейм выдвинул предположение, что самоубийство – социальный факт, продукт тех значений, ожиданий и соглашений, которые возникают в результате общения людей друг с другом.

Во времена стремительных и значительных социальных перемен, когда личность не име­ет возможности хоть как-то повлиять на проис­ходящее и постоянно подвергается вторжениям перемен в свою частную жизнь, становится очень ажио найти хоть что-то, поддающееся контролю. Власть над чем-то позволяет нам забыть о чувстве собственного бессилия, возникающем от того, что происходящие в обществе перемены формируют нас, тогда как мы не в состоянии формировать их. И мы готовы платить высокую цену за возмож­ность контроля, даже если ценой будет устране­ние от внешнего опасного мира и сосредоточе­ние на личном, близком, своём собственном Этот процесс имеет два признака: потеря интереса к политике и нарциссизм. В такой ситуации са­мым естественным объектом внимания становит­ся собственное тело. Ведь оно безраздельно при­надлежит нам, оно и является нами. Адепты «ис­кусства голодания», о которых пишет Скордерюд, являются характерным примером описываемого феномена. Анорексичная девушка, проходя мимо ресторана, где посетители безостановочно запи­хивают в себя жирную еду, распирающую их тела, может испытывать чувство собственного превос­ходства и власти, а в посетителях ресторана видеть слабость. Формировать тело, контролировать его, победить желания и их власть над нами и устано­вить волевой контроль над естественными биоло­гическими потребностями – большинство людей считают, что это их собственный выбор, на фоне всего навязанного, всего, чего они не выбирали, но что управляет их жизнью. Люди, страдающие на­рушениями пищевого поведения, устанавливают строжайший контроль над своим телом, которое подвергается наказанию — или получает вознаграждение, в зависимости от типа нарушения, – за свою навязанную и искусственно созданную пре­данность своему владельцу. Такая повышенная по­требность в самоконтроле – свидетельство того, что что-то другое совершенно не поддаётся кон­тролю, и контроль над телом является всего лишь необходимой компенсацией, демонстрацией вла­сти, прикрывающей собственное бессилие.

Сопоставляя это с описанными выше тенден­циями подросткового насилия, можно предполо­жить, что жестокость по отношению к другим идёт рука об руку с жестокостью по отношению к себе. Неспособность заботиться о других всегда со­седствует с отсутствием заботы о себе. Жёсткость в отношениях, часто интерпретируемая (и осуж­даемая) как цинизм, проистекает от жёсткости по отношению к самому себе, то есть, если заглянуть глубже, от отрицания и вытеснения собственной уязвимости. Потому что как чужая, так и своя соб­ственная уязвимость приравнивается к слабости. А нынепший мир нетерпим к слабости, потому что этот мир основан на выживании, а для того, чтобы выжить, нужно быть сильным и уметь бороться. Но не стоит торопиться с выводами и выносить при­говор такому взгляду на наше общество, в котором якобы господствует эгоизм Разумеется, я считаю, что подростковое насилие такого типа, который описан на примере происшествий в Германии, подлежит осуждению и наказанию. Разумеется, виновные должны нести ответственность за свои действия, и ни один критический анализ социума не отменяет их вины. Всё это так.

Однако после того, как будет высказано по­рицание и оглашён приговор, мы спросим себя: почему? Следуя обозначенной мной перспективе, вполне логично будет в качестве одного (из мно­гих возможных) объяснения этим случаям наси­лия выдвинуть версию о переносе психической боли. Нам известно, что во многих случаях под­ростки, совершившие акт насилия над другими, за­нимались также самоистязанием. В обоих случаях речь идёт о переходе границ, упразднении их. В са­мом крайнем случае подросток уважает только те границы, которые он сам установил, которые он выбрал. С этой точки зрения такие подростки могут служить иллюстрацией к гораздо более важ­ному и распространённому феномену, чем просто подростковая преступность и её причины, а имен­но – тому, что в нашем обществе происходит по­всеместное снижение уважения к границам лю­бого рода, кроме тех, что люди сами выбрали для себя и установили. Мы признаём только то, что мы можем выбрать и отменить по своей воле.

В эпоху неолиберализма и господствующей тенденции к превращению всего общества и всех социальных процессов в один большой рынок, где всё покупается и продаётся и всё считается това­ром, капиталистической экономике требуются слабые или, говоря на языке психологии, гетеро­номные (управляемые) люди. Из этого следуют две вещи. Во-первых, есть опасения, что индиви­ды в стремлении соответствовать требованиям о постоянном изменении (в том, что касается об­разования, работы, личной жизни)могут начать рассматривать других людей скорее как средства, нежели как цель. Во-вторых, чрезмерно гибкий, умеющий приспосабливаться и всегда готовый меняться индивид, о котором мы ведём речь, мо­жет начать относиться не только к другим, но и тс самому себе как к средству достижения целей, которые являются не его собственным целями, а всего лишь усвоенными задачами участников рынка, навязанными рекламой Реклама усиливает тенденцию к восприятию человека и всего чело­веческого – потребностей, целей, фантазий, жела­тельно мимолётных и подлежащих немедленному удовлетворению, – как товаров, которые продают­ся и покупаются на рынке В конечном счёте само бытие станет товаром, цена на который будет определяться спросом С точки зрения критика тот индивид, который лучше всего приспособлен и подготовлен к изменениям — который во всех своих потребностях и проявлениях является таким же гибким, как непрерывно меняюлщйся окружа- юпщйся митр, за которым он следует по пятам, – оказывается в то же время самым несвободным, лишённым автономии и слабым человеком. Этот индивид не только готов воспринимать других людей как средства и поэтому относиться к ним безжалостно, но и сам делает своё тело и психику предметом столь же жестокого обращения.

В такой ситуации отношение к себе приобре­тает характер хилцшческой эксплуатации. Такая эксплуатация порождает боль, с болью необходи­мо справиться в духе времени – удалить её, а для этого требуется контейнер, подходящий объект переноса в окружающем мире Короче говоря, боль создаёт внутри индивида давление, отражаю­щееся на его отношениях с другими людьми и со всем миром. И если другие по каким-то причинам недоступны д ля переноса, или индивид проявляет подлинную заботу о них, боль находит выход в от­ношении к самому себе и как следствие в различ­ных типах саморазрушительного поведения.

Провокационный вопрос: видите ли вы па­раллель между подростком, имеющим проблемы с алкоголем и предающимся мазохизму; режущим собственную кожу ножом и принуждающим себя в этот раз сделать порез чуть больше, чуть глубже, чем в предыдулщй, – и офисным работником, ко­торый идёт всё быстрее и даже переходит на бег, в тысячный раз глядя на часы: успею ли я на самолёт, попаду ли я на важную встречу, смогу ли я под­писать контракт для своей фирмы, что скажет на­чальство, если всё пойдёт прахом, сколько часов я спал на этой неделе и когда в последний раз вы­бирался куда-то с детьми? Видите ли вы двух со­временных людей, живущих бок о бок в современ­ном обществе, но разделённых пропастью, судя по всем внешним признакам, указывающим на статус и успешность? А может быть, и нет никакой про­пасти? Может быть, это отец и сын?

Конечно, каждый из них находится на своём уровне, они принадлежат к совершенно разным кругам, у них разные цели, и говорят они на раз­ных языках. Они – слабый и сильный. Отщепенец и успешный бизнесмен в расцвете лет, для которо­го нет ничего невозможного. Верьте в это, если вам так хочется. Но настолько ли они разные? Нет ли в них чего-то похожего? Например, того, что оба ведут хищническую эксплуатацию себя, всё время давят на себя, проявляют жёсткость по отношению к себе, третируют себя – в единстве тела и психи­ки – и как следствие закаляются и терпят всё боль­ше жестокости Им требуются всё более сильные стимулы, чтобы «поймать кайф», вчерашние изли­шества и выход за рамки кажутся уже недостаточ­ными, и они переходят всё новые и новые границы в погоне за ощущением драйва. Возможно, мы чув­ствуем нечто похожее, карабкаясь по карьерной лестнице, когда предыдущий успех необходимо превзойти, преодолев ещё большее препятствие, проявив больше дерзости, пойдя на больший риск конечно, многое поставлено на кон, но ведь это необходимо, чтобы чувствовать себя живым. Сколько ещё я продержусь? Насколько выше своей головы я смогу прыгнуть, насколько я смогу пре­взойти вчерашние рекорды и достижения?

Вызывайте боль в своей жизни. ТЬрпите её. Не открывайтесь перед другими – перед их болью, ко­торая вас не касается, и перед той болью, которую они могут перенести на вас, если вы не оградите себя. В любом случае стратегия одна: стать жёст­ким – нечувствительным как к той боли, которую причиняют вам другие, так и к той, которую вы причиняете себе сами. Боль – признак того, что вы живы. Но быть живым и продолжать жить не связано с болью как таковой Это связано со спо­собностью терпеть боль, а точнее — стремиться всё время делать всё возможное для того, чтобы успешнее выдерживать её. Болевой порог — моя способность терпеть боль Жить значит быть спо­собным чувствовать боль, поэтому я должен тер­петь боль и таким образом терпеть жизнь Таким образом, дело вовсе не в отрицании боли или вы­теснении её из жизни Вовсе нет, дело в контроле, в успешности, которая стала так важна во всех об­ластях жизни: необходимо научиться брать в свои руки контроль над собственной чувствительно­стью к боли, постепенно отодвигать ту границу, за которой боль становится нестерпимой. Вчера эта боль была невыносимой, а сегодня я легко могу её вытерпеть И всегда остаётся пространство для дальнейшего продвижения

Другими словами, мы готовы признать, что мы уязвимы, пусть и чрезвычайно неохотно. И после этого мы начинаем подавлять свою уязвимость, смещая болевой порог. Мы всё отодвигаем его, пы­таемся взять над ним контроль, сами определить его власть над нами и значение в нашей жизни.

Соответствует ли эта картина реальнос ти? Ведь серьёзные директора союзов предпринима­телей рассказывают нам, что норвеж цы – нация нытиков, что мы чуть что начинаем жаловаться на болезни и переутомление и почти неспособ­ны терпеть, что весьма плохо сказывается на про­дуктивности работы в нашей стране и влечёт за собой дополнительные расходы для госбюдже­та и системы здравоохранения. Не пора ли, что­бы кто-то разобрался с причинами социально- экономических катастроф, вызванных любовью нашей нации к больничным?

Правда ли, что наша способность терпеть боль стала ниже, чем раньше, и ниже, чем должна быть в соответствии с некими нормами, которые долж­ны быть установлены в один прекрасный момент?

Или же мы терпим больше, чем раньше, в том смыс­ле, что мы сами загоняем себя, ведём хищническую эксплуатацию собственных ресурсов, чтобы до­стичь чуть-чуть большего, как та струна, которая вот-вот лопнет: мы и натягиваем эту струна, и сами являемся ею. А может быть, всё не так просто, и эти два утверждения не противоречат друг другу?

Я думаю, что одно не исключает другого. Я не обладаю достаточной компетентностью, что­бы рассуждать о причинах учащения выхода на больничный. Директор союза предпринимателей, а также его единомышленники в бизнесе и поли­тике несут недвусмысленное послание, даже если диагноз, на котором оно основано, ошибочен. Их послание заключается в том, что каждый из нас должен требовать от себя большего, должен добиваться большего, выжимать из себя больше, чем сейчас. Офисный работник, которого мы изо­бразили выше, прекрасно иллюстрирует это по­слание: он понял и принял его к исполнению, оно стало частью его менталитета, что непременно будет иметь далеко идущие и совершенно непред­сказуемые последствия для его здоровья.

Как уже было сказано, многие прекрасно справляются с описываемыми мной трудностями. Моё исследование ограничивается теми случая­ми, когда личности не хватает ресурсов справить­ся с возникающей болью, в том числе под давлением господствующей идеологии нашей эпохи, согласно которой со своими проблемами надо справляться самостоятельно. Сказать другому: «Мне больно, я уязвим», – значит признать своё поражение, проявить слабость, которую каждый из нас стремится скрывать и отрицать.

В последние годы появилось много докумен­тальных подтверждений следующего феномена. Среди обращений к психиатрам и помещен™ в специализированные клиники растёт доля па­циентов, относящихся к категории «успешные мужчины в расцвете лет», имеющих высокий социально-экономический статус и сломавшихся под совокупным давлением карьерных и семей­ных обстоятельств. Этот феномен является частью общей картины, объясняющей нам его социаль­ное значение. Что же это за картина?

Тенденция социального развития, о которой я говорю, заключается в том, что способность к переменам приходит на смену выносливости и цельности как важнейшая способность, постав­ленная во главу угла (особенно если рассматривать личность как работника); это тенденция к хищни­ческой эксплуатации себя ради того, чтобы идти в ногу со временем и быть конкурентоспособным. Когда сегодня фирмы ожидают от сотрудников лояльности (очень важное достоинство), они име­ют в виду лояльность по отношению к экономи­ческим целям повышения производительности и увеличения прибыли либо лояльность по отно­шению к краткосрочным проектам или коллекти­ву, который в любой момент может быть сокращён или переведён на работу в другую страну. Англий­ские термины downsizing и outsourcing1 становят­ся определяющими для всё большего числа пред­приятий в различных секторах и обесценивают лояльность как долгосрочное обязательство по отношению к стабильным предприятиям (см. Бау­ман 2004). «Повышение конкурентоспособности» (к которому призывал Виллок2 в прежние годы) перестало быть средством для достижения цели и само превратилось в цель, в категорический им­ператив, которому должен подчиняться каждый. Невероятная скорость структурных изменений в условиях современного гиперкапитализма яв­ляется молчаливым, но могущественным источ­ником описанных требований, которым индиви­ды должны соответствовать наилучшим образом, причём каждый за себя и сам по себе Основным последствием индивидуализации в наше время стало то, что, как причины, так и симптомы (опускошенность, одиночество, бессилие, апатия, по­теря смысла и депрессия) представляются ско­рее индивидуальными, нежели политическими и структурными, то есть считаются порождёнными самой личностью, которая одна виновата в своих проблемах и заслужила их своей слабостью, невни­мательностью или «неконструктивными» решени­ями. Как говорил социолог Ульрих Бек[1], в нашем обществе системные экономические противоре­чия и конфликты преобразуются в личные и био­графические «ошибки», в неудачи, за которые каж­дый должен благодарить – и порицать — себя сам.

г Сокращение а тога para и привлечение, внешних ресурсов для ре­шения проблем (англ.), в бизнес-языке также употребляется прямая транслитерация; даунсайэинт и аутсорсинг.

г Виллок, Коре Исааксен (Wfllnrh, Kite Isaacbaeo) (род 1928) – нор­вежский государственный и политический деятель, в т.ч. премьер- министр Норвегии с 19В1 по


[1] Бек, Ульрих (Beek, Ulrich.) (род. 1944) – германский социолог и политический философ, профессор Мюнхенского университета и Лондонской школы экономики, автер концепций «рефлексивной модернизации» и «общества риска».

 

Это даёт нам следующую картину. Прежние по­коления тошнило от авторитетов и дисциплины, которая мешала им ставить и преследовать свои собственные цели и идеалы, тогда как нынешнее поколение возможностей топшит от необходимо­сти выбирать из целого моря альтернатив. Обрат­ной стороной свободного выбора является прину­дительный выбор. Излишек возможностей в совре­менном обществе — выбирай любое образование, любую профессию, любой образ жизни, любую идентичность, всё чтоугодно, учитывая свойствен­ное рынку непрерывное расширение ассортимен­та, – это не проблема роскоши, как хотелось бы думать. Ставшее нормой требование релизовать свои умственные способности и нести ответствен­ность за свою жизнь (жизнь понимается при этом как постоянно обновляклцаяся сумма всех сделан­ных выборов) очень быстро превратилось в тяж­кое и вездесущее бремя, порождающее множество патологии. Тех, кто принял это требование, от него тошнит. Датский социолог Расмус Вилли[1] говорил в связи с этим о «внутреннем трибунале, на кото­ром индивид должен защищать свои недостаточ­ные способности и умения перед лицом общества и его ожиданий». Вопрос в том, не является ли эта работа по самооправданию достаточно изматыва­ющей сама по себе? Вот что пишет Вилли

«Повсеместно следующее за нами страда­ние от опосредованности (по Гегелю, Leiden an Unbestimmtheit[2]), вызванное необходимостью выдерживать изменения, которые становятся единственной постоянной вещью в мире, всегда находиться в движении, следовать изменениям всего, в том числе и собственной жизни, соб­ственной личности, теперь выходит на первый план и помещает индивида в ситуацию недоста­точности , подвергая его личность эрозии. Необходимость поддерживать иллюзию, что всё воз­можно, приводит личность к полному душевному истощению» (Willig 2002:17).

Мы уже догадываемся, какую цену нужно пла­тить за самореализацию в нынешнем мире. Теперь, когда мы сами несём за себя ответственность, фо­кус внимания — требования, психическая и мен­тальная энергия – направлен на индивида, а не на освобождатоддие нас от ответственности и служа­щие страховкой коллективные устои и связи, на которые в прежние времена мог в большей или меньшей степени опереться индивид. Раньше люди могли быть уверены в собственной иден­тичности, своих социальных ролях, своём досто­инстве – и ощущали их как нечто относительно стабильное, устойчивое, не подверженное внезап­ным изменениям. Теперь же ориентация индивида изменилась с точностью до наоборот – и всё вни­мание направлено на себя и свои ресурсы. Свобо­да выбирать оборачивается принуждением делать правильные выборы, страхом ошибиться в выбо­ре и проиграть в очной ставке с конкурентами, ко­торые никогда не ошибались сами.

Изменение менталитета, которое я здесь опи­сываю, нашло отражение и в практике психотера­певтов. С моей точки зрения это как нельзя лучше свидетельствует о глобальных изменениях в куль­туре. Концепция Фрейда о личности, испытываю­щей чувство вины и муки совести и страдающей от невроза, вызванного конфликтом между жела­ниями пациента и принятыми в обществе норма­ми, постепенно пропадает как из теории, так и из терапевтической практики Люди сегодня уже не ориентируются на границы дозволенного и запре­щённого, для них существуют границы возможно­го и невозможного. Каждый должен сам выяснить, что окажется для него возможным, а что нет, в за­висимости от его способности брать инициативу в свои руки в мире, где «всё» считается возможным, нужно только не упускать момент и полностью ис­пользовать свои внутренние ресурсы Общество, или «система», не виновато в ваших неправильных решениях или упущенных возможностях; вы сами кузнец своего счастья или несчастья


[1] Дат. Willig, Rasmus.

г Страдание от неопределенности: (нем.).

 

Наши современники свободны от морали втом конвенциональном понимании, которое го­сподствовало во времена Фрейда. Страх внешнего принуждения в форме введённых сильными авто­ритетами запретов сменился боязнью подвести самого себя, страхом своей ограниченности Рас­ширение возможностей и возросшая роль личной инициативы практически во всех областях жизни означают, что человечество припшо в движение. Ничто не остаётся неизменным. Природа — как внутренняя, так и окружающая — перестала быть неизменным эталоном и последней инстанцией, и больше не существует постоянной нормативной точки отсчёта, носящей трансцендентный харак­тер, — например, в форме Бога, устанавливающе­го моральные нормы и следящего за их соблюде­нием В этой связи французский социолог Ален Эренберг[1] замечает, что «депрессия – это форма меланхолии в обществе, где все равны и свободны; депрессия – это болезнь демократии и рыночной экономики par excellence[2]» (Ehrenberg 2000: 125). Депрессия – это неизбежное следствие и обрат­ная сторона развития человеческой цивилизации и достигнутого в результате суверенитета лично­сти; это болезнь человека, парализованного воз­можностями и неспособного действовать, а не того, кто действует неправильно с моральной точ­ки зрения. По мере того, как слабеют моральные формы принуждения (основанные на конфликте между индивидом и обществом, и здесь мы сно­ва должны вспомнить Фрейда), набирают силу интрапсихичвские формы принуждения, когда субъект принуждает к чему-то сам себя. Масштаб депрессии задаётся не надличностными идеями

0   справделивости, но способностью личности к действию; не страданием под игом внешних авторитетов в мире, где столь многое запрещено и находится за 1ранью дозволенного, но прояв­ленным несоответствием индивида требовани­ям принимать оптимальные решения в мире, где всё разрешено и возможно. В таком понимании способность к действию – это присущее каждому конкретному индивиду качество, доступное изме­рению извне и оценке окружающими.

На этом фоне депрессия выглядит как болезнь самоопределения и практической автономии. Те­зис Сартра о том, что мы обречены на свободу и что мы — это то, что мы делаем, что наши дей­ствия всегда определяют нас, некогда казавшийся столь дерзким, стал очень точно определять обще­ство в век индивидуализации. Идеал аутентично­сти, рассмотренный скорее в эстетическом аспек­те, чем в этическом, и истолкованный в духе кон­структивизма как непрерывное инсценирование, уже потерял свою историческую остроту и укоре­нился в рекламе как общепринятый. Скоро уже не останется продукта, который не будет символизи­ровать собой идентичность покупателя, владельца или пользователя, сигнализируя тем самым о его статусе и личной идентификации Идеал уникаль­ности и идентичности каждого индивида быстро сделал блестящую карьеру в обществе потребле­ния. Воинствуюлщй, атеистический экзистенциа­лизм Сартра с его издевками над формирующими наше самосознание и наши решения традициями, уел о ностями и классовыми предрассудками (в том числе ненавистным ему мещанством) произ­вёл фурор в сороковых – пятидесятых годах двад­цатого века. Индивидуализм наших дней далёк от такой провокационности. Он соответствует вре­мени и неотделим от него. Сегодня провокацион­ным показался бы взгляд, диаметрально противо­положный сартровскому. отдавать предпочтение коллективу, а не индивиду, ставить обпщость, тра­диции и опыт выше индивидуальности, момен- тальности и оптимизации переживаний.

Подведём итоги. Пока вопрос стоял так: •«Можно ли мне сделать это?», – при переходе границ дозволенного можно было до какой-то степени винить в этом общество. Именно обще­ство устанавливало границы для действий инди­вида. Поэтому классический невроз по версии Фрейда включал в себя элемент направленной вовне агрессии, противостояния индивида тому, что принято в обществе. Теперь формулировка вопроса изменилась: «Смогу ли я сделать это?», — и агрессия, возникающая в результате неправиль­ных действий, которые приравниваются к не­правильным решениям, направляется не вовне, а внутрь. И это совпадает с изначально принятым в психологии определением депрессии: депрес­сия — это аутоагрессия, нападение индивида на самого себя. В наши дни депрессия имеет свой­ство усиливать неспособность к действию, кото­рая и является её причиной.

Идея о том, что мы проживаем свою жизнь в постоянном процессе создания себя, что мы яв­ляемся своего рода антрепренёрами, стала своего рода идеологией. Говоря о пяти неотъемлемых базовых условиях существования (зависимость, уязвимость, смертность, хрупкость отношений и экзистенциальное одиночество), я π клался про­демонстрировать, что эта идея не несёт полной правды о человеческом существовании. Восприя­тие этих базовых условий формируется не только самим индивидом, но и культурой, к которой он – как и все мы – принадлежит. Совместно с культу­рой и посредством культуры индивид принимает или отрицает эти базовые условия, видит в них смысл или оценивает их негативно и решает бо­роться с ними или контролировать, признавая их реальность только для окружаюлщх в попыт­ке избавить себя от необходимости подчиняться им и следующего из них дискомфорта. В социаль­ной действительности непосредственно пережи­ваемое, то есть субъективно правильное, гораздо важнее, чем философски правильное Представле­ние о том, что во всех без исключения случаях мы сами отвечаем за всё происходящее с нами и что нашей жизнью управляют только наши собствен­ные решения, с помощью которых можно объяснить все события, демонстрирует определённую социологическую правдоподобность за счёт того, что всё больше людей верят в эту идею, пользу­ются ей для интерпретации своей жизни и жизни окружающих и действуют в соответствии с ней. Этому процессу способствуют также наиболее распространённые и обсуждаемые социологиче­ские диагнозы нашему времени. Такие авторы, как Энтони Гидденс[1], Зигмунт Бауман и Ульрих Бек высказывались недостаточно отчётливо в своей критике волюнтаризма, то есть иллюзии практи­чески безграничной свободы индивида создавать и менять себя, которая замечательно укладывает­ся в концепцию рынка как арены свободы (в част­ности, свободы выбора) и неолиберализма с его взглядом на человека как антрепренёра. С точки зрения этой идеологии современная молодёжь выглядит как «конструкторы жизненных про­ектов», которые должны, то есть вынуждены, как можно дольше удерживать свои опционы откры­тыми и постоянно отстаивать своё право изме­нить решение. Что бы ты ни делал, в чём бы ты ни пробовал себя, не позволяй себе увязнуть в этом. Никогда нельзя почивать на лаврах. Ничего нель­зя принимать как данность. Нужно помнить, что единственная постоянная вещь — это изменения и что все твои накопленные знания, опыт и квали­фикации завтра могут оказаться устаревшими (с истёкшим сроком годности, как теперь принято говорить). Помни, что для того, чтобы выжить, ты должен суметь продать себя

Ричард Сеннетг (Сеннетг 2004) говорил в этой связи о «коррозии характера». Эту коррозию сле­дует рассматривать вкупе с пере-утомлением, ко­торое случается, когда индивиду приходится по­стоянно взвешивать, оценивать и переоценивать свои выборы (как уже сделан-ные, так и будущие) и увеличивать свои умственные возможности. Если верить эмпирически обоснованным выклад­кам Сеннегга, к дезориентации и постепенному истаиванию и растворению личности, внутренней целостности и жизнеспособности ведут в первую очередь связанные с работой требования к гиб- ркосги, мобильности и адаптивной способности. В нашем обществе работа по-прежнему остаётся центральным элементом самосознания индивида, а постоянное повышение конкуренции и требо­ваний к гибкости вызывает перманентный страх получить слишком низкую оценку начальства и в любой момент потерять работу. Индивид непре­рывно сдаёт экзамен, постоянно стремится к по­вышению собственной рентабельности, совер­шенствует способность продавать себя, причём не только потенциальному работодателю, но и в любой области общества, где он воспринимается как актив. Различные арены современного обще­ства могут быть сколь угодно непохожими, пока их объединяет одно: привлекательность прирав­нивается к текущей рыночной стоимости, и имен­но эта логика лежит в основе всех оценок Страх неудачи, боязнь оказаться не на высоте и быть от­вергнутым приличным обществом заставляет ин­дивида всегда демонстрировать максимум своих способностей, и при этом ему никогда не хватает времени, чтобы сконцентрироваться. И если всё- таки выдаётся свободная минута, пауза, когда мож­но обдумать произошедшее, индивид не знает, на что её потратить, – разве что воспользоваться ею д ля «позарядки батарей». А как же время для себя? Спросите своих детей «Время для себя», – это ког­да папа гуляет с детьми, но мобильный телефон у него всегда включён, потому что выключить его – даже вечером или в выходные – всё равно что вычеркнуть себя из жизни на несколько часов кряду и тем самым совершить смертный грех – не быть на связи Мечта общества потребления о мо­ментальном удовлетворении всех желаний на­вязывает индивидам свою логику и динамику: вы всегда должны быть доступны В любой момент. Ярким примером тому служит повсеместное рас­пространение электронной почты – и дома, и на рабочем месте – и мобильных телефонов. Суще- сгвуют ли области, неподвластные непрерывной гонке достижений и сопутствующей ей тревоге? И где, если мы немного сместим акценты, можно быть свободным от роли потребителя и клиента?


[1] Гидденс, Энтони (Giddens, Anthony) (род.           — британский со­циолог, основатель теории структурации.

 

Существует множество причин, по которым таких областей становится всё меньше Одна из таких причин связана с изменением роли меди­цины в нашей жизни. В современном обществе люди уже не шцут смысл жизни в изначальном космическом порядке (античное мышление), или во всемогущем Боге, или в моральных авторите­тах общества. Они ищут его внутри себя Как я уже продемонстрировал, аутентичность, идеал, произ­растающий из романтизма и его идеи о контакте со своими чувствами, желаниями и стремлениями, завоевала в наше время главенствующую позицию. Всё, что можно найти в душе отдельного индивида, описывается в терминах аутентичности Одним из сопутствуклцих этому новшеств является совре­менное отношение медицины в целом и врачей в частности кжеланию изменить себя. В последние десятилетия врачи начали предлагать физическое лечение для облегчения психологических и соци­альных проблем Низкорослые мальчики получают гормоны роста, чтобы их рост не стал причиной психологических проблем; лысеклцим мужчинам прописывают «Пропецию», чтобы избавить их от клейма «лысых». По мере того, как психсшогическое благополучие становился официальной це­лью современной медицины, увеличивается также количество проблем, которые медицина предлага­ет решить своими средствами.

Конечно, в таком развитии много положитель­ного. Однако мы обязаны задать один неудобный вопрос, касающийся так называемой «культурной сопричастности». С одной стороны нам трудно осуждать людей, часто знакомых, пользующихся услугами пластических хирургов для изменения своей внешности в соответствии с актуальными эстетическими идеалами, но с другой стороны мы должны признать, что все эти средства, помо- гаклцие решить социальные проблемы, приносят больше вреда, чем пользы. Они только усиливают и углубляют те проблемы, от которых должны по­могать. Чем больше жителей Восточной Азии при­бегают к помощи пластического хирурга, чтобы изменить разрез глаз, тем больше закрепляется в обществе стереотип, согласно которому узкий разрез глаз является постыдным и от него нужно избавляться по мере возможности. Список приме­ров такого рода может быть очень длинным: свет­лая кожа, большая грудь, «еврейский» нос, толстый зад, второй подбородок.. Этот список бесконечен.

Эта тенденция усиливается под давлением рынка и ведущих коммерческих предприятий. Всего за несколько лет антидепрессанты стали самым прибыльным лекарством в США Пробле­ма в том, что ими нельзя лечить глубокую клини­ческую депрессию. И они всё чаще используются для лечения различных форм социальной трево­ги, посттравматического стресса, нарушении пи­щевого поведения, всевозможных сексуальных расстройств, предменструального синдрома и т.д. Этот список тоже можно продолжать до беско­нечности, поскольку естественного предела для него не существует. Большинство перечисленных мной недугов вплоть до недавнего времени счита­лись редкими или даже несуществующими. Но как только фармацевтическая компания изобретает средство от какого-нибудь психологического на­рушения, становится экономически выгодным, чтобы врачи как можно чаще ставили соответ­ствующий диагноз. Чем больше людей уверует в то, что они страдают от какого-то нарушения, поддающегося лечению, тем больше медикамен­тов смогут продать фармацевтические компании. А мы уже знаем, что чем больше людей восполь­зуется этими медикаментами, тем сильнее будет социальное давление на тех, кто имеет те же на­рушения, но ещё не изучал рынок в поисках под­ходящего предложения.

Во-первых, в этой смеси психолгии, медици­ны и коммерции, то есть в поиске экономической выгоды путём давления на самооценку и постоянного напоминания человеку о его проблемах, ко­торые медицина может решить (Новое лекарство! Новый метод лечения!), есть много моментов, до­стойных критики Во-вторых, такой ход развития может кое-что рассказать нам о боли, о восприя­тии боли и примирении с неотъемлемыми базо­выми условиями существования. Лично я вижу в развитии медицинских технологий, позволяю­щих менять себя, в приобретённом этими техно­логиями статусе «средств решения проблем» но­вый этап развития нашей культуры, стремящейся к тотальному контролю. Технологии отражают наш взгляд на мир как на объект контроля и ма­нипуляции. Тот, кто возражает, к примеру, про­тив генной инженерии или позитивной евгеники (когда родители определяют генетический про­филь своего будущего ребёнка, чтобы он как мож­но лучше соответствовал их предпочтениям), или против того, что современное общество любит «играть в Бога», выражает таким образом обеспо­коенность недостатком смирения в нынешней культуре, нашим высокомерием и безграничной верой в то, что созданные человечеством техно­логии смогут решить все проблемы, связанные с нашим несоответствием идеалу как в физиче­ском, так и в психологическом смысле. От объ­явления чего-то нежелательным до попытки на­всегда устранить это – всего один шаг. И я имею в виду не только всевозможные психологические проблемы (то, что в прежние времена называли «комплексами»), но и совершенно фундаменталь­ные стороны человеческого бытия, которые до сегодняшнего дня считались неизменными, – на­пример, старение и в конце концов сама смерть. Самоуверенность, о которой я веду речь, заключа­ется в желании путём технологических открытий переделать, отменить и упразднить то, что мы не выбирали и что является непрошеной данностью, и получить над ним контроль, сделать это пред­метом выбора и частью ассортимента постоян­но растущего рынка. Далее, эта самоуверенность (точнее, гордыня) заключается в том, что каждый получает индивидуальную возможность превра­щать предопределённое в произвольное, то есть в перекладывании ответственности за успешный выбор на плечи отдельных индивидов, «освобож­дённых» от коллективных уз и религиозных авто­ритетов любого рода.

Я утверждаю, что безграничная свобода вы­бора из постоянно увеличивающегося набора альтернатив во всё расширяющихся областях бы­тия в действительности оборачивается полной противоположностью, а именно — постоянно увеличивающимся принуждением к совершению выбора. И поскольку это принуждение, опять же, распространяется на каждого отдельно взятого индивида, в доказательство того, что каждый не­сёт ответственность за изменение и улучшение себя, тем самым возрастает давление общества, требующего, чтобы наши выборы были правиль­ными, чтобы мы всегда использовали свои ресур­сы оптимальным способом. В конечном счёте это ведёт к истощению и самоуничтожению, апатии и депрессии Результатом колоссального вклада нашей культуры в преодоление боли, попытки об­хитрить как внутренние источники боли, так и её внешние проявления стало, судя по всему, то, что в жизни отдельного человека появилось больше боли – в психическом, а не физическом смысле. Когда происходит вторжение (пусть даже с целью улучшения) во все сферы личности, когда никто не может просто оставаться таким, какой он есть, и когда все достижения должны очень скоро сме­няться ещё большими достижениями снова и сно­ва, когда психика — личная идентификация и са­мооценка — подчиняются лишь всеобъемлющему императиву необходимости изменений, и ему же подчиняется наше тело, нужно остановиться и за­дать вопрос: кто в действительности, выигрывает от этой тирании во имя свободы и индивидуаль­ности?

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В книге «Глядя на боль других» Сьюзен Зонтаг опи­сывает религиозный и мирской взгляды на боль. Исходя из религиозных представлений, можно смотреть на боль – даже самую сильную, даже боль ребёнка, – как на нечто большее, потому что чело­веческое страдание связано с жертвой и самоотре­чением, а те в свою очередь с экзальтацией, то есть достижением более высокой ступени духовного развития, выходом за рамки бренности существо­вания и кажущегося отсутствия смысла. Но для современного сознания, сформированного в усло­виях ослабления авторитета религии как в мораль­ном, так и в культурном смысле, боль представля­ется исключительно негативным являением и по­нимается как чистое страдание. «Страдание всегда является результатом ошибки или преступления – поступка, который необходимо исправить. От страдания необходимо избавиться, потому что оно заставляет человека чувствовать себя бессиль­ным» (Sontag 2003: 88). Другими словами, боль, понятая как страдание, не должна существовать, у неё нет никакой позитивной цели и оправдания. Это своего рода метафизическая ошибка, ошибка мира. Или антропологическая ошибка, ошибка че­ловека. Или и то, и другое сразу.

Попытка дать ответ на вопрос, в чём причи­ны боли, с точки зрения стороннего наблюдателя ставит меня на одну доску с теми – земными – си­лами, которые причиняют боль и утверждают, что у вызванного ими страдания есть цель, оправды­вающая его. Но давайте подойдём к вопросу с дру­гой стороны.

Элейн Скзрри считает, что в течение XIX -XX веков произошло глобальное изменение в отно­шении к боли, и это изменение всё больше укоре­няется в нашем сознании. Она цитирует много­численные афоризмы мыслителей и писателей XIX века. Так, Карл Маркс писал: «Против душе в- ных страданий существует лишь одно эффектив­ное противоядие – физическая боль». Оскар Уайлд: «Боже, избавь меня от физических мук, с душевны­ми я и сам как-нибудь справлюсь»L. А один из пер­сонажей романов Джорджа Элиогга замечает, что столько физическая боль может выдернуть меня из эгоистической скуки и помешать мне причи­нить себе вред» (Scarry 1985: 33). Только двадцатый век, который поднял людей (точнее, отдельные группы людей) до ранее недостижимого уровня материального благосостояния и физического благополучия, мог породить столь безграничное любопытство к различным нюансам психических нарушений, страданий и дискомфорта. Впрочем, более ранние эпохи были хорошо знакомы с при­вилегиями, подразумеваемыми психиатрически диагностированным безумием

Скэрри хочет обратить наше внимание на одну важную вещь. Она открыто считает убежде­ние, что психическая боль страшнее физической, предрассудком нашего времени; как и то, что зна­чение и смысл — центральные понятия филосо­фии двадцатого века, особенно экзистенциализ­ма – определяются не физической, но психиче­ской реальностью, не объективными обстоятель­ствами, а личным отношением; и что по сравнению с психической реальностью физический мир имеет второстепенное значение как в моральном, так и в психологическом смысле.

1 На гамом деле авторство эггаго афоризма приписывается француз­скому писателю и журналисту Альфреду Калю (1В5В-1922).

Так ли это на самом деле? Забыли ли мы, жи­вущие сегодня люди, о том, что физическая боль доминирует над всем содержанием психики, как когнитивным, так и эмоциональным? Согласно утверждению Скэрри, «физическая боль может вытеснить психическую, поскольку она имеет свойство вытеснять любое содержание психики, будь оно болезненным, приятым или нейтраль­ным. Признавая власть физической боли, способ­ной вылечить даже безумие, мы тем самым при­знаём – сознательно или бессознательно – власть боли над всеми аспектами нашего бытия и суще­ствующего мира» (Scarry 1985= 34)·

Что она хочет этим сказать? Что типичная для нашей эпохи фиксация на «перегорании» людей и психических проблемах – это всего лишь след­ствие роскоши? Свидетельствует ли тот факт, что в наше время психическая боль считается более серьёзной проблемой, чем физическая, о том, что мы просто давно не сталкивались с -настоящей физической болью? Является ли одержимость собственным благополучием, собственной успеш­ностью и самосовершенствованием признаком нарциссизма, возможно, патологического? Прав­да ли, что, поскольку наше общество практически уже решило проблему боли, равно как и проблему голода, мы вкладываем всё больше сил – включая последние достижения в области психотерапии и хирургических вмешательств — в мнимую борь­бу с тем, что объективно уже не является пробле­мой, со всё более примитивными формами боли, ведь в наше время боль незаметно стала понимать­ся исключительно как психическая, а физическая боль уже практически не существует?

Скзрри напоминает нам, что физическая боль не только в субъективном, но и в безуслов­но объективном понимании должна рассматри­ваться как боль par excellence, учитывая данную нам человеческую природу. И это напоминание очень своевременно. Скэрри указывает нам на то, что когда внезапно случается сильная физическая боль, из нашего сознания и восприятия сразу ис­чезает всё остальное. Эта боль стирает личность и весь её мир. Это напоминание вносит очень важные коррективы в наше восприятие психиче­ской боли как первостепенной, сформированное современной культурой

Как мы уже говорили, в нашем обществе стало меньше боли, связанной с физическим износом, но при этом увеличилась доля боли, вызванной психическим стрессом. Одной из целей это книги было показать, что эпоха глобальных социальных перемен оказывает огромное давление на отдельнык индивидов. В современном мире всё начина­ется и заканчивается отдельно взятой личностью, личность задаёт масштаб всех ценностей. Когда индивид сам задаёт себе масштабы, когда отно­шение к себе определяется целью становиться всё более успепгным, когда мы используем все свои личные ресурсы, так что нам постоянно требуется «подзарядка», как сейчас принято говорить, очень сильно повышается риск исчерпания самого себя. «Erschöpfung an sich selbst», — как говорил 1Ьгель. Именно об этом в работе Скэрри нет ни слова. Мо­жет ли эта перспектива исчерпать себя оказать­ся страшнее физической боли, которую Скэрри определяет как связанную с телом?

Что составляет самую соль боли, какова са­мая сильная боль, которую может испытать чело­век, – возможно, это не так уж важно. Боль – будь она физической, психической или комбинацией их – имманентна человеческому существованию как таковому, и каждый проживает – терпит – её сам, хотя на мой взгляд боль в гораздо большей степени можно разделить с другими, подвергнуть трансформации при помолщ культуры, чем счи­тает Скэрри, говоря о физической боли и ставя её во главу угла. Если не считать пытки и травмы, физическая боль является результатом необходи­мости, физической усталости, усилия и времен­ного истощения во взаимодействии со внешним миром. Физическая усталость является следстви­ем работы и связанной с ней нагрузки на тело. Для большинства из нас такой вид боли, рождённый вынужденным физическим трудом, уже отошёл в прошлое. В наше время боль — явление добро­вольное. Наша — давайте говорить «наша», а не «твоя» или «моя», как того требует идеология ин­дивидуализма, – боль совсем другого рода Она происходит, говоря простым языком, от неиз­бежной уязвимости, которая всегда была частью человеческой природы, но которую мы (и в этом заключается культурное и историческое отличие нынешней эпохи от прежних) разучились тер­петь – как в себе, так и в окружающих.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ НА РУССКОМ, АНГЛИЙСКОМ И НЕМЕЦКОМ ЯЗЫКАХ[1]

Бауман, Зигмунт. Глобализация. Последствия для человека и общества. М.: Эесь мир, 2004.

Бек, Ульрих. Общество риска. На пути к другому модерну. Mj Прогресс-Традип^н, 2000.

Бион, Уилфред Р. Научение через опыт переживания. Mj Когито-центр, 2003.

Бион, Уилфред Р. Элементы психоанализа. Mj Когито- центр, 2009.

Зиннзосотт, Дональд Вудс. Игра и реальность. М.: Институт общегуманитарных исследований, 2002.

Дюркгейм, Эмиль. Самоубийство. Спб.: Союз, 199а.

Кляйн, Мелани. Зависть и благодарность Исследование бессознательных источников. СПб.: Б.СК, 2001.

Клейн, Мелани. Зависть и благодарность. Спб.: Б.СК, 1997.

Клейн, Мелани. Психоаналитические труды В 6. т. Ижевск ERGO, 2007.

Кьеркегор С. Страх и трепет. М.: Республика, 1993-

Лакан, Жак Семинары ТЗ 17 вн. At: ИТДК«Гнозио, 1998-2003.

Мерло-Понти, Морис Феноменология восприятия. Спб.: Ювента: Наука, 1999.

Ницше, Фридрих. По ту сторону добра и зла. М.: Эксмо- пресс, 1993.

Ницше, Фридрих. Так говорил Эаратусгра К генеалогии мо­рали. Рождение трагедии. Золи к власти. Mj Харнесг, 2007.

Сартр, Жан-Поль. Бытие и ничто: опыт феноменологиче­ской онтологии. М.: Республика, 2000.

Сеннетт, Ричард. Коррозин характера. Новосибирск Мо­сква: Фонд coij^o-прогносгичесвих исследований *Тренды>, 2004.

Фрейд, Зигмунд. По ту сторону принципа наслаждения. Я и она Неудовлетворенность культурой. Спб.: Алетейв, 1998.

Хабермяс, Юрген. Вудущее человеческой природы. Λί; Весь мир, 2002.

Хайдеггер, Мартин. Бытие и времв. Mj Наука, 2006.

Хоркхалймер, Макс, Адорно, Тёодор В. Диалектика Просве­щения. М: Медиум, 1997.

Ялам, Ирвин Д. Экзисгпенциалыняя психотерапия. М-· РИМИС,2008.

Beck, Ulrich. The Brave New World, of Work Oxford: Polity Press, 2000.

Ktrfcengen, Anne Luise. Inscriber bodies. Dordrecbt- KZuwer, 2001.

Alford, C. Fred. Melanie Klein & Critical Social Theory.New Haven- Yale University Press, 198$.

Alford, С Fred- The Psychoanalytic Theory of Greek Tragedy. New Haven: Yale University Press, 1992.

Alford, С Fred What Εγίΐ Means to Us. New Haven: Yale Univer­sity Press, 1997.

Arnery, Jean.Jenseits ν on Schuld und Sühne. Muri chervDTV, 1988.

Darmer, Marie. The Logic qfJbriure // The New Jfarife Review of Books,June 24,2004: 70-74-

Ehrenberg, Alain. Die Müdigkeit, man selbst zu ζ ein // Hege- marin, Claudia (red.) Endstation. Sehnsucht Kapitalismus und Depression Berlin: Alexander Verlag, 2000.

EUiott, Carl For Better or Worse // Guardian Weekly, June 11} 2004:14-

Freud, .Sigmund. On Metapsychology Harmondsworth: Penguin, 1984.

Honnett,Axel (red.) Pathologien des Sozialen. FranJefurt/Mj Fish­er, 1995-

Hurmeth, Axel. Leiden an Unbestimmtheit Bine Aktualisierung der Hegeischen Rechtsphilosophie. Stuttgart- Reciam

Lasch, Christopher. The Culture of Narcissism. New tonfe: Norton, 1979.

Lasch, Christopher. The Minimal Self: Psychic Survival in Troubled Times London-Picador, 1984-

Leaty, Stanley. The Psychocmaiytic Dialogue. New Hoven· Yale University Pres, 1980.

Ltngis; Alph onso .Abuses. Berkeley: University of California Press, 1994.

Ltngis, Aphonsa The Community of Those Who Have Nothing in Common Bloorntngton- Indiana University Press, 1994-

McGinn, Colin. Ethics, Evil, and. Fiction. Oxford: Oxford Univer­sity Press, I999.

Riesman, David The Lonely Crowd New Haven: Yale, 1950.

Rose, Gillian. Jxwe’sWork.I^mdonr Chatto &-Windus, 1995-

Scarry, Elaine. The Body in Pain: The Making annd. Unmaking of the World Oxford, 1985.

Sereny, Gitta. The German Trauma. Harmondsworth: Penguin, 2000.

Sontag, Susan. Regarding the Pain of Others. London: Penguin, 2003.

Taylor, Charles. The Ethics of Authenticity. Cambridge: Harvard University Press, I992.

ЛИТЕРАТУРА НА НОРВЕЖСКОМ/ДАТСКОМ ЯЗЫКЕ, НА КОТОРУЮ ССЫЛАЕТСЯ АВТОР

Andeissan, Ноу. Vir tlds redsel for alvor. Oslo: S parts, cus, 2003.

Dahl, Αίγ & Eva DaLsegg. SJarra^r og tyrann. Et innsyn i psyko- patenee og ofrenes verden. Oslo: Aschehoug, 2001.

Haugsgjerd, Svein. Lidelsens karakter i ny psyklatri. Oslo: Pax, 1990.

L0gstrup, Knut Ε. Norm og spontanttet K^benhavn: Gyldendal, 1974.

Miller, Alice. HarneskJ ebner. Oslo: Gyldendal, 1930.

Nortyedt, Finn & Per Nortvedt Smerte – fenomen og forstielse- Oslo: Gyldendal Akademlsk, 2001.

Scherdin, Lill. Kontra Ilkulturer og etikk satt pi spisseiL Institutt Or kriminologi og rettssoslologL Doktoravhandling. Univer-

slteteti Oslo, 2003.

Skirdemd, Finn. Tapte ansikter. Det tragiske mennesket // Wyller, Trygve (red.) Skam. Perspektiver pä skam, жге og 8karal0shet ί det moderne. Bergen: Fagbokforlaget, 2001.

Tryti, Eva. Dagliglivets ondskap // Samtiden 4-2002:116-24

Vesaas, Haldis Moren. Uvshue. Oslo: Aschehoug, 1995.

Vetlesen, Arne Johan & Jan-Olay HenrikserL Moral ens sjanser t markedets tidsalder. Oslo: Gyidendal Akademisk, 2003.

Willig, Hasmus. Opttonssamfunnet og dets patologiske ud- yiklingstendenser. Manuskript, Rosktlde Unlversttet, 2002.

Ziehe, Thomas & Herbert Stubenrauch. Ny ungdom og usad- yanitge l«reprocesser. K^benhavn; PoUtisk Revy, 19ЯЗ·


[1] Курсивам выделены труды/ангары, не упомянутые в оснонном тексте.

Написано: admin

Февраль 5th, 2016 | 3:12 пп