Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов

Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи

Феномен сознания — часть 6

Современный человек, безусловно, размещает локус самоидентификации в плоскости «л как целое», которое вследствие диссоциации оказывается иной природы, чем мир[1]. В результате совершающееся в мире больше не явля­ется резонансным, созвучным тому, что происходит в человеке на уровне «л как целое», поскольку природа окружающего осталась прежней, недвойственной. Как следствие, у субъекта возникает ощущение: то, что вне меня, – иное, другое, чужое, отличное от того, что есть я сам (я как целое, которое для современного человека технократической культуры и олицетворяет подлинное я, самость). Так появляется переживание барьера, границы, разделяющей я и внешний мир.

Аналогичные ощущения возникают и в отношении соб­ственного внутреннего мира, поскольку и здесь организм человека оказывается иной природы, чем он же на уровне «я как целое»: избежав диссоциации, базовые пласты сохранили качество недвойственности в отличие от диссо­циированного производного уровня. Так и получается, что «я» человека оказывается локализованным в тонкой про­слойке, своего рода «пространстве поверхности^, отде­ляющем внешний мир от внутреннего мира собственных субсистем.

Понятие «пространство поверхности», несмотря на внутреннюю противоречивость, имеет интересный смысл.

Это конечно же мнимость, которая сродни понятиям типа «мнимое число», «мнимое время». Тем не менее оно мето­дологически удобно, т.к. позволяет передать, во-первых, идею существования внешней и внутренней границы телесности, что соответствует экспериментальным данным психологии телесности[2]; и во-вторых, отобразить подлин­ную природу феномена «я», самости[3], как фикции, имею­щей между тем в своей основе подлинные переживания человека, природа которого диссоциирована.

На основе такого пространства формируется структура, выступающая когнитивной формой выражения его внут­ренней природы: способности к отделению, изоляции, сохранению того, что расценивается как «мое» в форме некоего единства, противостоящего тому, что распознает­ся как «чужое», «чуждое», «не-мое». Эта структура известна как «эго», «самость».

Тогда можно сказать, что субстратом эго, «самости» выступает пространство поверхности, интервал (иллюзор­ный, мнимый), разделяющий внешнюю и внутреннюю границу телесности. И обыденное сознание, каким мы его знаем, – когнитивная способность именно этого уровня. Поэтому далее я буду называть его эго-сознанием. Из-за такой своей природы эго-сознание оказывается не в состоянии постигать сущность глубинных процессов в непосредственном, прямом усмотрении: само оно пред­ставляет собой структуру уровня границы (точнее, мнимо­го пространства, располагающегося в интервале между двумя границами – внешней и внутренней), т.е. является поверхностной структурой. Оно распознает в другом и репрезентирует своими средствами только то, что отве­чает его природе: а именно информацию с поверхности объектов. Объемные же процессы эго-сознание рекон­струирует, домысливает, используя модели, теории, формулируя гипотезы, выводя следствия и сопоставляя их с тем, что оно видит на поверхности объектов. Непо­средственно постигать глубинные процессы, проживая их как часть себя, оно не может, так как это не соответствует его природе. И напротив, глубинное сознание, субстратом которого является мир «внутри», именно так и восприни­мает-постигает процессы вовне: как часть себя, потому что их природа – та же.

Таким образом, можно сказать, что способность эго- сознания, формирующаяся в процессе эволюции как адап­тивно ценная стратегия, призванная компенсировать утрату возможности непосредственного прямого усмотре­ния происходящего в другом как во-мне-самом-совершаю- щегося, является способностью уровня «человек как целое». Ее не следует смешивать с сознанием как высшей способностью, которая в духовных традициях понимается как организующая природу и логику функционирования мира. Кроме того, его следует отличать и от глубинного сознания. Последнее представляет собой способность, врожденную для человека, которая до пережитой им на уровне «я как целое» диссоциации была единственной связанной с возможностью постижения им мира.


[1] Подробнее об идее диссоциации (на модели библейского мифа о грехо­падении) и ее роли в когнитивной эволюции человека см.: Бескова ИЛ. Эволюция и сознание: новый взгляд. M., 2002.

[2] Anzieu D. Le Moi-peau. Paris, 1995; Cleveland S.. Fisher S.. Reitman E.. Rothaus P. Perception of body size in schizophrenia // The American Journal of Psychiatry. 1986, № 3, P. 78-92; Тхоетов А.Ш. Психология телесности. Μ., 2002; Рупчев Г.Е. Психологическая структура внутреннего телесного опыта при соматнзацни. Дисс. канд. психол. наук. Μ., 2000; Бескова ДА. Клинико-психологические характеристики внешней и внутренней границ

телесности. Дисс. канд. психол. наук. Μ., 2006.

[3] Подробнее о логике возникновения феномена самости см.: Бескова И А. Самость и самоосознавание в когнитивном развитии человека //Эволюция. Мышление. Сознание. Μ., Канон+. 2004.

 

Я предлагаю рассматривать бессознательное как такой тип организации процессов восприятия, репрезен­тации и переработки информации, для которого обла­стью определения выступает телесность уровня отдель­ных субсистем организма. И тогда становится понятным, почему содержания подобного рода так малодоступны для сознания: последнее у современного человека технократи­ческой культуры – в соответствии с предложенной мо­делью – имеет областью определения эволюционно наибо­лее высокий уровень организации телесности: «организм как новая самостоятельно действующая в мире целост­ность». Но поскольку «материальным» субстратом, «ве­щественным»[1] носителем этого уровня является простран­ство поверхности, пространство границы, отделяющей эго как от внешнего, так и от внутреннего мира собственных субсистем, слишком велика оказывается дистанция, раз­деляющая эти системы репрезентации информации. Информация, представленная средствами телесности уровня отдельных субсистем организма, для эго-сознания, сферой локализации которого выступает пространство поверхности, пространство границы, а областью определе­ния – «организм как новая самостоятельно действующая в мире целостность», – оказывается непосредственно нечи­таемой. Связано это с тем, что на двух базовых уровнях субъект не пережил диссоциации, сохранив качество изна­чальной недвойственности. На производном же уровне вследствие эпизода филогенетической эволюции, пред­ставленного в Библии мифом о грехопадении, его мир ока­зался расколот на противоположности, диссоциирован, а его сознание – как когнитивная способность этого уров­ня – фундаментально зависимо от данного принципа орга­низации информации. В соответствии с данным принци­пом сформировались также и язык человека, и весь категориальный аппарат мышления. А как известно (гипо­теза лингвистической относительности Сепира-Уорфа), язык непосредственно влияет на мировосприятие челове­ка, задавая те категориальные схемы и обусловливая те выразительные возможности, в которые мы втискиваем наше видение мира. Таким образом оказывается, что неду­альный, недвойственный мир организации телесности на уровне субсистем организма воспринимается самим же человеком, поместившим локус самоидентификации в эго, как иноприродный ему, чужой, как в некотором роде «не-я». И это верная интуиция, если принять во внимание, что для диссоциированного человека «я» – это тончайшая прослойка телесности, а на самом деле – мнимость, про­странство поверхности, как раз изолирующей его от внут­реннего мира собственных субсистем. Я бы даже сказала, что свойство изолировать – характерное, атрибутивное свойство феномена «я», самости. Сама природа этого фено­мена наилучшим образом может быть выражена в метафо­ре изоляции именно потому, что «я», эго, самость – по своей сути – и есть пространство границы, отделяющей человека как от внешнего мира, так и от внутреннего мира собственных субсистем.

Что же касается подсознания человека, то я предлагаю рассматривать его как такую сферу психических про­цессов и содержаний, которые определены на уровне телесности «организм как совокупность подсистем». Подсознание в большей мере доступно осознаванию, чем бессознательное, поскольку фактически это тот же уро­вень общности, что и «организм как новая целостность», только в другой своей ипостаси. И ключевым, как мне кажется, здесь является вопрос о наличии позиции наблю­дателя по отношению к процессу жизни. В том случае, если человек выбирает данную позицию (функционально это проявляется в отождествлении с эго), он выпадает из непосредственного единства <человек-мир>. Поэтому содержания, зафиксированные на уровне «организм как совокупность субсистем», оказываются недоступны пря­мому непосредственному осознанию.

Если же человек отказывается от позиции наблюдателя по отношению к происходящему, т.е. без остатка, до конца погружается в процесс, не выделяя себя из него, буквально «становясь самим процессом», он получает сво­бодный и неограниченный доступ к содержаниям, кото­рые циркулируют на уровне «организм как совокупность субсистем», потому что это он же, только в другом прояв­лении. Именно в этот момент исчезает разделяющий его и мир барьер, а вернее, граница, которой он сам отделил себя от него, отождествившись с уровнем «я как целое». Полагаю, что именно возможность подобной трансформа­ции, сопровождаемая изменением доступа к циркулирую­щим в сфере неосознаваемого содержаниям, и лежит в основе механизмов творческого процесса – в частности, таких его стадий, как инкубация идеи и озарение.

Тогда выстраивается следующая иерархия: эго-созна- ние – это то, что имеет своей областью определения иллю­зорное пространство границы («пространство поверхно­сти»), возникающее как новое эмерджентное качество человеческой телесности в тот момент, когда в мир чело­века привносится диссоциация. По существу, феномен границы – это мнимость, но в его основе – подлинное ощу- щение-переживание субъектом барьера, препятствующе­го прямому, непосредственному, без усилий доступу к схватыванию происходящего во внешнем и во внутрен­нем мире. Можно также сказать, что пространство поверх­ности, пространство границы отделяет его распознающую ипостась от переживающей, чувствующей.

Подсознание – это когнитивная способность предыду­щего уровня системной организации человеческой телес­ности (организм как совокупность субсистем). Бессозна­тельное – самый глубокий, далеко отстоящий от феномена сознания пласт психики. В его основе – наиболее ранний уровень организации человеческой телесности: отдельные субсистемы, еще не только не интегрированные в единую, новую целостность, но находящиеся на той стадии разви­тия, когда приоритет отдается не объединению в рамках целого, а собственным внутренним процессам.

Потому-то ситуация и оказывается следующей: неосоз­наваемая информация обычно не доступна субъекту, поскольку обычным (приоритетным) для представителя современного социума является режим функционирова­ния в пространстве поверхности. И так как между ним и двумя другими уровнями (по описанным выше причи­нам) существует барьер, граница, укорененное на базовых уровнях знание непосредственно не дано эго-сознанию, т.е.является неосознаваемым. Условно говоря, коды раз­мещения информации на этих уровнях разные: сознание, владеющее только собственным языком, без специальных усилий ничего не может сказать относительно информа­ции, циркулирующей на базовых уровнях, поскольку эти языки непосредственно им не читаются, они организова­ны по другим принципам, элементарные единицы в них не те, что у него.

Итак, человек как целое (новая форма телесности, эмерджентно возникающая на базе предыдущих) с пол­ным на то основанием видит внешний мир отделенным от него барьером не-данности в непосредственном прямом усмотрении. Но он же в пределах обычных возможностей своей телесности (правда, только двух базовых уровней ее организации: как совокупности субсистем, и отдельных его систем) не пережил диссоциацию и соответственно не утратил возможности непосредственно воспринимать- переживать-знать происходящее в другом как во-мне- самом-совершающееся. Поэтому на базовых уровнях телесности нет ощущения барьера, границы, отделяю­щей, изолирующей от внешнего мира. На них субъект той же природы, что и мир. Отсюда и некоторые особенности функционирования неосознаваемого. И в частности, общая с внешним миром природа этих пластов человече­ской экзистенции делает проживание происходящего в мире как в-них-самих-совершающегося для этих уров­ней ненасильственным и спонтанным. Отсюда – огромный объем фиксируемой информации, недискретность вос­приятия, недвойственность кодов.

Инаковость субъекта (на уровне целого) и мира (как внешнего, так и внутреннего – на базовых уровнях) не изначальна. Она обусловлена логикой событий, является естественным следствием совершенного на одном из этапов эволюции выбора. Но если это так, то вследствие нового выбора она может быть снята. Человек не имел бы шансов вернуться к гармонии с миром (внешним и внут­ренним), если бы его природа изначально была иной, чем природа окружающего мира и мира его внутренних систем. Но ведь это не так. Значит, и возможности восста­новления гармонии существуют.


[1] Беру эти понятия в кавычки, потому что понятие пространства поверх­ности – мнимость, никакого вещественного субстрата у него быть не может. Однако как уже говорилось, за этой мнимостью или иллюзией (как расцени­вается человеческое «я», «самость» в восточных традициях) стоят вполне реальные динамики внутренних ощущений человека.

 

Репрезентативные системы и канал мысли

Итак, эго-сознание укоренено в том слое телесности, который предстает как пространство поверхности, про­странство границы. Оно воспринимает происходящее и репрезентирует его средствами, которые соприродны ему и являются такими же плоскостными образованиями, как и оно. Важнейшим средством освоения мира на основе ресурсов эго-сознания выступает мысль.

В некоторых восточных традициях мышление (мысль) рассматривается как шестое чувство, функционирующее наряду с известными пятью, которые в западной культуре называют органами чувств. Шире их можно понимать как репрезентативные системы, призванные воспринимать и кодировать информацию, обеспечивающую возможность взаимодействия человека с миром в целях его выживания.

Вся информация, фиксируемая разными репрезента­тивными системами, создает своего рода банк данных, которыми человек оперирует. При этом можно сказать, что варианты выходов, а также перспективы последующе­го развертывания ситуаций, аккумулированные в каждой такой системе, различаются. Ведь недаром основополож­ники НЛП Дж. Гриндер и Р. Бендлер говорили о том, что важно научить клиента использовать все репрезентатив­ные системы («Я вижу», «Я слышу», «Я осязаю», «Я обо­няю»). В противном случае большой объем информации, касающейся возможных вариантов решения ситуаций, просто не удается актуализировать[1].

То, какой канал кодирует информацию, – существен­но, так как его особенности определяют не только форму представления воспринятого, но и то, что именно из общего объема поступающего будет воспринято; параме­тры репрезентативной системы влияют на то, какая информация из мира (и внешнего и внутреннего), будет воспринята – в буквальном смысле, а не только в плане того, как она будет кодирована.

И дело здесь вот в чем: всякая система распознает в окружающем только то, что соответствует ее собственной природе, что резонансно посылаемым ею в мир сигналам. Поэтому в одной и той же информации различные распо­знающие системы воспримут разное, а именно то, что отвечает их собственной природе. Так и получается, что аудио-, визуальный, обонятельный, осязательный, кине­стетический ряд – для человека уровня отдельных систем – это разные события, допускающие разные вари­анты выходов и решений. И то, что наше «я» уровня цело­го воспринимает как однозначное, на самом деле, если смо­треть на него глазами, допустим, субсистем, – может оказаться чем-то совсем иным. Ведь на пути появления в сфере эго-сознания поступающая информация, изна­чально многоплановая, неоднозначная, мультимодальная, проходит различные этапы преобразования. В частности:

1.  Она кодируется репрезентативными системами раз­ных модальностей;

2.  Некоторые из таких систем полностью или по боль­шей части игнорируются нашим «я» уровня целого;

3. Оставшаяся информация приводится в соответствие с существующими на уровне эго-сознания стереотипами, установками, разного рода устоявшимися представлениями.

Кстати, некоторые каналы поступления информации настолько сильно игнорируются нашим «я», что не осозна­ется не только поступающая по ним информация, но даже обстоятельство их наличия. Например, это касается так называемого «шестого» чувства (с определенными оговор­ками его можно назвать каналом непосредственного внут­реннего чувства): человек технократической культуры обычно отвергает саму возможность его существования.

Весьма показательна в этом отношении история Бар­бары О’Брайен1 – мужественной исследовательницы свое­го внутреннего мира, которая, пережив острый приступ шизофрении и войдя в стадию ремиссии, нашла в себе силы проанализировать и с юмором и предельной открытостью изложить собственный опыт, такой необычный для сред­нестатистического человека. В ее эссе имеются как эпизо­ды, связанные с острым периодом болезни, так и со ста­дией выхода из кризиса, когда она столкнулась с очень необычным феноменом предзнания будущего. Это был своего рода внутренний голос (который она нейтрально обозначила «Нечто»), подсказывавший ей выигрышные номера в рулетку, дававший возможность абсолютно безо­шибочно знать, что произойдет в ближайшем будущем.

Так вот, весьма характерно, что факт появления в ее жизни этого благосклонного к ней помощника напугал ее больше, чем первые признаки начавшейся шизофрении («марсиане», «операторы», «зеленыечеловечки»),потому что в последнем случае было, по крайней мере, понятно, что они такое, – болезнь. А вот что такое этот подсказы­вающий голос, который воплощает то, чего не может быть, потому что не может быть никогда?

Известные нейрофизиологи Т.А. Доброхотова и H.H. Бра- гина также сообщают очень интересные данные об особен­ностях восприятия у пациентов в период пароксизмаль- ных кризисов. В их числе и предзнание будущего, и необычные синестезии, и наличие информации о тех вещах, восприятие которых невозможно с опорой на стан­дартные органы чувств (например, видение того, что происходит в палате на другом этаже). Они пишут: «Наиболее интригующим представляется феномен пред­восхищения, также возникающий пароксизмально: во время приступа больные оказывались способными видеть, слышать (воспринимать с помощью органов чувств) собы­тия будущего времени»2. Или еще: «В момент приступа

1 О’Брайен Б. Необыкновенное путешествие в безумие и обратно. M.,

1996.

2

Брагина H.H., Доброхотова ТА. Проблема «мозг – сознание» в свете

левша как бы способен видеть, слышать или каким-то иным образом «чувствовать» события, которых еще нет сейчас и здесь (в настоящем времени и реальном про­странстве), а состоятся в будущем»1. Весьма характерно, что сами исследовательницы, честно и мужественно при­водящие данные факты, испытывают немалое смущение по этому поводу и откровенно говорят о том, что не имеют модели для интерпретации подобных феноменов.

Имеются также многочисленные антропологические данные, свидетельствующие о том, что представители примитивных культур без всяких специальных усилий способны получать информацию, которую не может извлечь из ситуации представитель технократической культуры2.

При всем при этом, несмотря на обилие соответ­ствующей эмпирики, нам очень трудно признать вышеу­помянутые «альтернативные феномены», какими бы свидетельствами они ни подкреплялись. Причину этого скептицизма я усматриваю в том, что все они связаны с функционированием канала поступления информации, параметры которого не только не соответствуют, но прямо противоположны параметрам канала мысли, являющего­ся выделенной системой репрезентации информации для современного человека.

Остановимся немного подробнее на особенностях «кана­ла мысли» и тех преобразованиях, которые информация проходит для того, чтобы получить репрезентацию в нем.

Буддисты называют ум шестым чувством. Для них мысль – это не интегральная метауровневая способность, как для европейцев, а просто еще одно чувство, еще одна система репрезентации информации, рядоположенная остальным пяти. Для европейцев же она стала настолько доминирующей, универсально используемой, что превра­тилась в выделенную, играющую роль некоего универсаль­ного языка, на который переводят (а точнее, стремятся перевести) данные всех остальных каналов поступления информации. Однако возможно, что она – того же порядка,

современных представлений о функциональной асимметрии мозга // Мозг и сознание. М., 1990. С. 87-88.

1 Брагина H.H., Доброхотова ТА. Левши. М., 1994. С. 90.

2Канетти Э. Масса и власть. М., 1997. С. 359-364.

что и другие репрезентативные системы, и просто обеспе­чивает свою картину репрезентации происходящего.

Приведу пример. Пусть у нас есть человек, потерявший обоняние в результате хронического заболевания носа. И вот он оказывается свидетелем некой непонятной для него ситуации, когда один человек лежит, а другой накло­нился над ним и чем-то трясет перед его лицом. Тот, кто утратил обоняние, не будет иметь непосредственной информации о том, что происходит, потому что он не ощу­щает запаха нашатыря. Конечно, по косвенным призна­кам (закрытые глаза одного, озабоченное лицо другого и т.п.) он может догадаться – в результате размышлений и реконструкций, – что другого приводят в чувство. Но ведь эта информация содержится непосредственно в системе обонятельного ряда, к которому он – в силу осо­бенностей личностной истории – не восприимчив.

Плохослышащие и слабовидящие люди постоянно вынуждены разгадывать ребусы, которые стандартному большинству незнакомы, именно потому, что не все кана­лы репрезентации информации у них функционируют в полном объеме. Для таких людей выделенным каналом окажется какой-то другой: допустим, для слабовидящих – осязание и слух, для слепоглухонемых – осязание.

Иными словами, роль «главного канала» – функциональ­на, а не субстанциональна. То, что мы все выражаем в языке мысли, и теперь уже сам этот канал воспринимаем как выде­ленный, универсальный, метауровневый по отношению ко всем прочим, не обязательно значит, что таков его подлин­ный статус. Это может означать лишь то, что в силу особен­ностей культурной истории европейского человека он стал, оказался таким. И то, что какие-то вещи, какие-то аспекты происходящего принципиально, ни при каких условиях, непредставимы в нем, вовсе не дискредитирует ту инфор­мацию, снижая ее статус, делая ее как бы немного непол­ноценной. Это (при альтернативном ракурсе рассмотре­ния) – нормальная ограниченность возможностей самого мыслительного канала репрезентации информации: как не вся информации, представимая в каналах обоняния, зре­ния, слуха, может быть представлена, допустим, в канале осязания, также и не вся информация, поступающая по каж­дому из остальных каналов, представима в канале мысли.

Таким образом, имеет смысл по-иному расставить акценты: не информация, невыразимая в языке мысли, чем-то нехороша, в чем-то «не соответствует стандарту», а выразительные возможности канала мысли непригодны для репрезентации некоторых видов информации. И есте­ственно, это не значит, что один канал восприятия и пере­работки информации хороший, а другой – плохой, они просто разные, по некоторым параметрам даже противо­положные.

Таким образом, репрезентация в мысли, формой выра­жения чего является естественный язык и язык образов соз­нания, – лишь один из возможных, по сути, равноуровне- вых каналов, который оказался доминантным просто в силу эволюционной и культурной истории человечества.

Учитывая вышесказанное, можно сделать следующий вывод: наименованием «бессознательное» мы не совсем верно передаем природу феномена, очень значимого для понимания внутреннего мира человека. Оно верно по отно­шению к «мыслецентрированному» субъекту, но не по существу. По существу же, то, что мы именуем бессозна­тельным, подчеркну: то, что для канала мысли – бессоз­нательное, – складывается из аспектов репрезентации происходящего языками всех кодирующих систем в той их части, которая не имеет адекватного эквивалента в языке мысли (в естественном языке и языке образов соз­нания), плюс те содержания, которые поступают по кана­лу, альтернативному по отношению к каналу мысли.


[1] БендлерР., ГриндерДж. Структура магии. СПб., 1993. Т. 2.

 

Иными словами, если мы отождествляемся с эго, то приоритетным для нас оказывается канал мысли, и тогда статус бессознательного приобретает информация, посту­пающая по стандартным каналам в той ее части, которая не кодируется эго-сознанием, плюс все из непризнаваемо- го канала непосредственного чувственно-телесного опыта. А не признается он эго-центрированным сознанием имен­но потому, что не имеет – по природе своей – репрезента­ции в языке мысли. Иначе говоря, здесь происходит пута­ница причины и следствия: для нас ни этой информации не существует, ни этого канала не существует, потому что они непредставимы в языке канала мысли. На самом же деле все не так. Некоторые люди не кодируют происходя­щее в виде аудио- или видеоряда, но ведь никто на этом основании не будет утверждать, что такая форма репре­зентации невозможна, не существует. Если человек не чувствует запаха нашатырного спирта, это не значит, что им не пахнет. Это не значит, что информация, получаемая таким человеком в результате реконструкций и размыш­лений, в принципе не может быть получена в результате непосредственного восприятия специфического запаха.

Так же и с «шестым чувством»: если канал мысли недо­статочно отчетливо, лишь изредка и при особых условиях воспринимает информацию, кодированную данной репре­зентативной системой, это не значит, что она к человеку не поступает, что она в его репрезентативных системах не представлена. Это значит лишь, что приоритетный канал, с опорой на который современный человек функциониру­ет большую часть времени (канал мысли), к ней нечув­ствителен, плохо приспособлен для восприятия такого рода содержаний. Я полагаю, что информация, поступаю­щая по этому каналу, в некоторой своей части параллель­но кодируется также и остальными репрезентативными системами (кроме канала мысли) в соответствии с их спе­цифическими параметрами: зрительной, осязательной, обонятельной, кинестетической. Очевидно, последнее и составит «неосознаваемые аспекты» информации этих каналов. Т.е. это, возможно, не какая-то особенная звуко­вая, визуальная, обонятельная, осязательная информа­ция, которая непредставима в языке мысли (в сознании). Возможно, это все и есть та самая «неосознаваемая», «интуитивная», «непосредственно-чувственная» инфор­мация, но в той форме, как она репрезентирована аудио-, видео-, и пр. системами репрезентации.

Таким образом, здесь снова имеет смысл сместить акценты: мы не осознаем / не способны выразить в языке мысли не часть аудио-, видео-, кинестетической информа­ции, а информацию, поступающую по каналу, который условно можно назвать каналом телесно-чувственного (или интуитивного) знания – и непосредственно, и в той ее форме, в какой она репрезентирована аудио-, видео-, обо­нятельной, осязательной, кинестетической системами.

Для этого типа информации верно следующее: как она непредставима в языке мысли, так же в нем непредстави­мо и ее выражение во всех остальных репрезентативных системах. В отличие от языка мысли остальные репрезен­тативные системы имеют возможность непосредственного восприятия и выражения компонентов интуитивной информации собственными ресурсами.

Таким образом, информация, непосредственно посту­пающая по каналам аудио-, видео-, осязательного, обоня­тельного, кинестетического ряда, в общем случае вырази­ма средствами языка мысли, хотя и не всегда это удается сделать легко. Информация же, поступившая через канал непосредственного чувства и лишь параллельно кодиро­ванная средствами остальных репрезентативных систем, непосредственно невыразима в языке мысли. Именно такого рода содержания и составят основной массив бес­сознательного, а вернее, того, что именует бессознатель­ным современный человек, поместивший локус самоиден­тификации в эго. В этом-то и трудность: мы пытаемся использовать однопорядковое, но по статусу противопо­ложное средство выражения (язык мысли) для репрезен­тации исключающего возможность такого выражения содержания. И стремимся чуть ли не насильно переводить последнее на язык сознания. А это просто по логике вещей невозможно. Поэтому часто звучащие в психотерапевти­ческих сессиях рекомендации «просто осознать» сами по себе мало что дают, поскольку осознание содержания, представленного в форме, принципиально противополож­ной той репрезентативной системе, для которой и фун­кционирует сознание, – отдельная нетривиальная задача.

Язык канала непосредственного внутреннего чувства

Теперь, если мы зададимся вопросом о том, что предста­вляет собой язык этого необычного канала поступления информации (канал так называемого «шестого чувства»), правильнее всего (хотя и довольно неэстетично) будет назвать его языком «нутра» – отсюда выражение «нутром чую» и отсюда же вън-утр-еннее (от «утроба») чувство. Элементарными единицами представления информации в этой репрезентативной системе, думается, будут динами­ки энергии, на уровне тела предстающие как всплески-пере- ливы неясных, неотчетливых, синкретичных телесных чувств-ощущений-переживаний. В них все слито, смешано. Они – по самой своей природе – не могут быть представлены и проанализированы в том ключе, как это допускают объек­ты ss-уровня. Они принципиально невыразимы в естествен­ном языке, потому что последний – язык эго-сознания – поверхностной, плоскостной структуры.

Как может формироваться такой код?

Известный мнемонист Шерешевский оставил бесцен­ные свидетельства особенностей организации ранних дет­ских впечатлений, которые людьми с обычной памятью не воспроизводятся. С самого раннего детства происходив­шее воспринималось им в сложном сочетании образов раз­ных модальностей, ярко, целостно. В частности, он гово­рил, что все хорошее, приятное, женское у него слилось с переживаниями светлого. Вот мать склонилась над его колыбелькой, и это – светлый туман. «»Мама» и все жен­щины – это что-то светлое… и молоко в стакане, и белый молочник, белая чашка – это все, как белое облако…»1

А плохое, темное, мужское он переживал, как «а жук». Здесь мы видим звукокомплекс еще не как составляющую языка сознания, а как синкретичное переживание- ощущение-образ-звукосочетание. Примерно так, вероят­но, звучит начало вербально оформленной мысли. Это что- то переходное от комплексов – динамик энергии к комплексам физических телесных ощущений и их кор­релятов в образах-символах языка, т.е. здесь, вероятно, мы видим начатки формирования нового для развиваю­щегося организма типа кодирования – кодирования в языке мысли. И позднее, будучи взрослым, он продо­лжал оценивать внешние объекты именно по их пережи­ваниям в собственном внутреннем ощущении: «Разве это коржик? Какой же это коржик? Коржик – это что-то острое, колючее». Или еще: «Я был болен скарлатиной… пришел из хедера2, голова болит… Мать говорит: «у него «а хиц» (жар)». Вот это верно! «Хиц» – это что-то вроде молнии, яркое… из моей головы выходит такое острое, оранжевое… Это верно!»[1]

1 Лурия А.Р. Маленькая книжка о большой памяти // Романтические эссе. М., 1996. С. 53.

2 Школа (др.-евр.).

На примере таких самоотчетов мы видим, что предста­вляет собой и в каких формах проявляется диффузный синестезический тип переживаний, который неврологи оценивают как характерный лишь для наиболее прими­тивных, «протопатических» форм чувствительности1. В случае Шерешевского перед нами редкий феномен сох­ранения и яркого, отчетливого воспроизведения тех форм восприятия, которые обычно – в ходе естественной эволю­ции индивида – изживаются как затрудняющие адапта­цию к реальности, в которой вынужден функционировать современный взрослый человек технократической куль­туры, потому что препятствуют нормальному и полноцен­ному развитию эго-сознания. В частности, Шерешевский жаловался А.Р. Лурии на то, что яркие переживания зву­ковой составляющей языка чрезвычайно затрудняют вос­приятие смысла выражений. Это было одной из причин того, почему его карьера как адвоката не была успешной.

Итак, в момент своего поступления информация репре­зентативными системами организма фиксируется многос­лойно: сразу на всех уровнях, свойственными им, орга­ничными для них средствами. Чем определяется то, что средства органичны для данной системы? Тем, что эле­ментарные единицы ее языка – того же уровня и тех же параметров, что сама система. Коротко говоря, для vs-системы органичны средства той же природы, т.е. – vs-средства, для ss-системы – ss-средства.

Как осуществляется перевод с языка телесных дина­мик (vs-уровень) на язык эго-сознания (ss-уровень)?

На мой взгляд, поскольку, поступая, информация сразу параллельно кодируется всеми репрезентативными системами, она изначально оказывается представлена одновременно:

1)   в языке телесных динамик (уровень отдельных субсистем организма);

2)  в языке чувств-ощущений-переживаний (организм как совокупность систем);

3)  в вербально-образных средствах эго-сознания (уро­вень телесности «организм как новая целостность»).

Каждый уровень фиксирует то из поступающего, что соответствует его собственной природе, и теми средства-

1 Там же. С. 51.

ми, которыми располагает и которые органичны ему. В результате в процессе эволюции человека постепенно складывается система увязок «информационных еди­ниц» всех трех языков: словам естественного языка оказываются сопоставлены определенные слитые синкре­тичные комплексы внутренних ощущений телесных динамик, сопровождающих это слово, разворачивающих­ся вместе с ним и параллельно ему (т.е. именно так, как они когда-то оказались представлены в системе <ум-тело> человека в момент поступления сигнала). Все это сопро­вождается более или менее отчетливо переживаемыми чувствами, ощущениями и эмоциями. В дальнейшем вся система взаимосвязей-увязок может быть активирована, отталкиваясь от любого ее пласта: от вербально-образного, от эмоционального, от телесно-энергетического.

Иными словами, какой бы пласт всей системы увязок в данной конкретной ситуации ни выступил на первый план, одновременно будут активированы составляющие и двух других уровней, поскольку так они изначально закладывались и так сохраняются в памяти человека (телесной, эмоциональной, символической). Именно по­этому существует возможность через осознание управлять эмоциональными и психофизическими состояниями. Именно поэтому, регулируя эмоции, можно воздейство­вать на течение физиологических процессов. Именно поэтому изменения физического состояния приводят и к эмоциональным изменениям, и к изменению параме­тров функционирования сознания.

Итак, все в природе человека взаимосвязано. Языки кодируют поступающие сигналы параллельно, перевод осуществляется не в том ключе, как в рамках поверхност­ных структур,1 а, по сути, автоматически: т.е. активация любого из пластов содержаний непосредственно сопро­вождается разворачиванием двух других языков. По этой причине нет нужды предполагать существование некой специальной системы перевода, осуществляющей тран­сляцию, допустим, с языка телесных динамик, на язык

1 Как к этому привыкло эго-сознание: допустим, с одного иностранного языка на другой или с естественного языка на искусственный, когда требу­ется отдельная система перевода, содержащая правила сопоставления выра­жениям одного языка выражений (элементарных единиц) другого.

чувств или на язык образов сознания, что в принципе при­водило бы к методологической трудности регресса в беско­нечность, которая также известна как парадокс гомунку­луса (если в человеке сидит некий маленький человечек, ответственный за то, чтобы переводить с одного языка на другой, то необходим и такой человечек, который будет следить, чтобы тот человечек включился в работу и осу­ществлял ее грамотно, но тогда необходим и тот, кто про­следит за работой этого человечка и т.д. Или в другом варианте: если перевод с языка на язык задается особой системой правил, то необходима еще одна система, кото­рая будет задавать правила, по которым в данной конкретной ситуации должны применяться именно эти правила исходной системы перевода и т.п.).


[1] Лурия А.Р. Маленькая книжка о большой памяти. С. 54.

Повторяю, в предлагаемом подходе такой трудности не возникает, поскольку постулируется, что поступающая информация параллельно кодируется одновременно всеми репрезентативными системами, поэтому и развора­чивается она сразу всеми рядами – так, как зафиксирова­лась в момент поступления. Что касается объема пред­ставленности, то можно сказать, что часть информации получит репрезентацию во всех трех языках, часть только в двух (та, которая либо не соответствует параметрам эго- сознания, либо блокируется им как нежелательная) либо и вовсе одного – языка телесных динамик. Последнее про­изойдет с такого рода процессами и содержаниями, кото­рые особенно неотчетливо соотнесены с эго-сознанием или же прямо противоположны его параметрам. Это, напри­мер, могут быть тонкие ощущения, связанные с пережи­ванием динамик энергии, которые представителями западной культуры вообще практически никогда не осоз­наются и отчетливо не воспринимаются. Последнее, однако, не означает, что такую чувствительность-воспри­имчивость нельзя при желании развить. Это доступно, но требует специальных усилий и долгой практики. Люди, занимающиеся особыми техниками (допустим, практи­кующие осознанные сновидения или изучающие восточ­ные единоборства) со временем развивают такие умения. Источники свидетельствуют, что основатель айкидо, мастер Морихэй Уэсиба до такой степени развил свою чув­ствительность и восприимчивость, что не мог путешество­вать в поездах, т.к. «воспринимал электромагнитные воз­мущения, совершенно невоспринимаемые обычными людьми»[1].

Как уже говорилось, есть типы информации, которые не распознаются, не читаются эго-сознанием, потому что природа феномена, являющегося ее источником, не со­ответствует его природе, ей ничто не резонансно в нем. Соответственно нет у эго-сознания и средств для размеще­ния в своих категориальных сетях подобной информации. Данное обстоятельство выражается в хорошо известном феномене: человек что-то чувствует, что-то понял, а выразить не может. И это не потому, что его язык беден, и не потому, что информация богата, а потому, что ее при­рода исключает возможность ее выражения средствами естественного языка и категориального мышления (сред­ствами уровня «человек как целое»).

Что же именно в параметрах информации обусловлива­ет невыразимость ее средствами эго-сознания?

В первую очередь качество недвойственности, вслед­ствие чего структура, фундаментальной характеристикой которой является двойственность (т.е. эго-сознание и однопорядковые ему средства), такую информацию не читает, не распознает. Если же человеку все же удается пережить в себе, осуществить осознание этой составляю­щей мира (последнее происходит в момент просветления), подобное знание-переживание оказывается невыразимо в языке и категориальном аппарате дуального «я» – эго. Иными словами, в момент поступления такой информа­ции те ее компоненты, которые имеют характеристику недвойственности, не получают кодирования средствами эго-сознания.

Однако два базовых уровня организации телесности: отдельные субсистемы и организм, как их совокупность, – воспринимают и репрезентируют ее, поскольку диссоциа­ция, имевшая место на уровне целого, их не затронула и они остались соприродны миру. В результате эти систе­мы без всякого напряжения, совершенно естественно и спонтанно регистрируют такую информацию и репре­зентируют своими средствами. Именно она составляет основной массив того, что в эго-центрированной культуре получило наименование «подсознания» и «бессознатель­ного».


[1] Тосихико Я яма. Ци-терапия: путь к новому сознанию и телу. К., 2000. С. 17.

 

ПРАКТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ГРАМОТНОГО ОБРАЩЕНИЯ С ЭГО-СОЗНАНИЕМ

Пока что речь шла в основном о важной приспособи­тельной роли эго и его когнитивного коррелята – эго-соз- нания. Но оборотной стороной их достоинств являются их недостатки. В частности, чем сильнее развиты эти струк­туры, тем жестче граница, отделяющая человека от мира и тем больше доля времени, проводимого им вне настоя­щего: в режимах прошлого (разного рода воспоминания и переживания по поводу них) и будущего (ожидания, которые в процессе их проживания рождают напряжение, а в случае их неисполнения вызывают разочарование, уси­ливая общую неудовлетворенность качеством жизни). Кроме того, чем мощнее эго-сознание, тем более развитой и устойчивой оказывается конструируемая им картина мира, где искажающие преобразования информации в процессе ее выведения на уровень эго-сознания (чтобы она оказалась соответствующей его стандартам) макси­мальны. Есть и целый ряд других негативных следствий функционирования сильно развитого эго-сознания, кото­рые пока оставим в стороне. Достаточно сказать, что все духовные традиции в один голос рекомендуют практики, позволяющие ослабить (а в идеале устранить) диктат эго. Но сделать это непросто. И даже в том случае, если субъ­ект выбирает такой путь своей сознательной целью, достичь искомого удается далеко не всегда. Вместе с тем именно с подобным достижением духовные традиции свя­зывают обретение целостности, прозрачной ясности вос­приятия, непоколебимого чувства внутреннего покоя.

Как же грамотно поступить в непростой ситуации: с одной стороны, эго-сознание и вся культурная тради­ция, связанная с его доминированием, – необходимая и неустранимая составляющая нашей жизни; с другой – оно же – причина многих эмоциональных, психологиче­ских и даже физиологических проблем современного человека? Если индивид хочет гармонизировать свою жизнь, осознавая, что причина многих его трудностей – избыточно развитое эго-сознание, превратившееся в того самого слугу, что незаконно присвоил себе роль хозяина, то что можно в этом направлении предпринять, чтобы не разрушить собственной адаптированности и встроенности в общепринятый социальный контекст?

Направить на эго-сознание его же ресурсы

Мне думается, что, борясь как с эго, так и с эго-созна- нием, проблемы не решить, ведь сила действия равна силе противодействия: человек лишь усилит противополож­ные тенденции, усугубив внутренний конфликт. Поверх­ностные структуры – мощные образования, и воевать с ними трудно и бесплодно, в конце концов, они – сам человек, точнее, определенная его часть. Но можно напра­вить на них их же ресурсы. Дело здесь вот в чем.

Поверхностные структуры не имеют субстанциальной представленности в реальном мире, поскольку являются своего рода мнимостями, иллюзорными феноменами, уко­рененными скорее в особенностях переживания своего статуса диссоциированным человеком, чем в самой приро­де реальности. В этой связи вступить в непосредственное взаимодействие с реальным миром они не могут. Это ока­зывается доступным только через ресурсы двух базовых уровней.

Поскольку эго и эго-сознание формируются как адап­тивно ценный инструмент обеспечения жизнедеятельно­сти человека в изменившихся после диссоциации услови­ях, постольку организм на уровне своих субсистем и как их совокупность заинтересован в их существовании. Это выражается в том, что базовые уровни фактически берут его на свое иждивение, обеспечивая его функционирова­ние доставляемой ими «пищей» подлинных впечатлений, полученных в режиме настоящего. Таким образом, реаль­но оказывается, что эго (самость) и эго-сознание живут за счет использования ресурсов двух других пластов. Происходит последнее потому, что обмен энергией со сре­дой осуществляется только в режиме настоящего. Но это тот режим, в котором эго-сознание очень мало функцио­нирует. Его вотчина – прошлое и будущее, воспоминания и ожидания, все то, чего нет уже и нет еще. То же, что име­ется в данный момент, его мало интересует, потому что им практически не воспринимается: существующее в данный момент, т.е. в режиме настоящего, объемно, а эго-созна­ние – плоскостное образование. Соответственно собствен­ным параметрам информацию объемного уровня оно в окружающем не распознает и не кодирует своими сред­ствами. Поэтому его «пищей» служат переживания-впе- чатления, получаемые в результате функционирования других сетей распознавания и кодирования информации. Эго-сознание их присваивает, переводя на собственный язык и располагая их в собственных ассоциативных сетях. Только то, что совершенно уж недоступно ему, т.к. прямо противоположно по природе, оно не использует. Но зато игнорирует подобного рода содержания, считая их несуществующими. Это так называемые интуитивные переживания-усмотрения, поступающие по каналу «непо­средственного внутреннего чувства».

Переживания-впечатления, получаемые репрезента­тивными системами первых двух уровней, эго-сознание утилизирует, в последовательной и систематической форме уплощая их объемность. То, что существует на самом глубоком уровне и, по сути, представляет собой недифференцированные, слитые, синкретичные дина­мики-переливы энергии, сначала распознается как «при- ятное-для-меня» – «неприятное-для-меня». Затем в ре­зультате видоизменения, включающего выделение доминирующего мотива и отбрасывания (игнорирования) «неважных-для-меня» составляющих опыта (а это выде­ление осуществляется конечно же под влиянием устано­вок, стереотипов, сложившихся устойчивых паттернов реагирования и пр.), такие динамики энергии означи­ваются как ощущения (тепло, холодно, колет, давит, чешется, болит и т.п.). Эти ощущения подвергаются новым изменениям, правда лежащим в том же русле упло­щения переживания, и проявляются как эмоции той или иной модальности. Здесь уже, как нетрудно понять, от первоначальной неоднозначности исходных динамик энергии остается еще меньше подлинного содержания. И напротив, еще больше увеличивается доля «достроен­ного» в соответствии с распознанной (присвоенной) кате­горией переживания (а по сути, навешанного ярлыка). И наконец, результирующее содержание может отвер­гаться как нежелательное, если его параметры (харак­теристики) по тем или иным причинам неприемлемы (нежелательны, а то и просто нереальны, т.к. не предпо­лагаются его картиной мира) для эго-сознания.

В результате всех этих сложных и многоступенчатых процедур преобразования исходной информации то, что оказывается достоянием эго-сознания, предельно уплоще­но и в точности соответствует его собственной природе (да и как бы могло быть иначе, если не соответствующее соб­ственной природе ни одна репрезентативная система не способна кодировать в своих средствах). Кроме того, результирующее содержание сильно искажено по сравне­нию с исходными параметрами, поскольку, как мы пом­ним, претерпело последовательную и многоступенчатую трансформацию, где «второстепенное» было отброшено, нежелательное – проигнорировано, а искомое (или привы­чное, или ожидаемое) – акцентировано и усилено в резуль­тате его фиксации в категориальной сетке под тем или иным ярлыком. Ведь ярлык сам по себе предельно сужи­вает содержание именуемого за счет выделения какого-то такого качества (свойства, характеристики), которые уже имеются в категориальной сетке данного языка и которые общи многим объектам, т.к. язык – самая «экономная» репрезентативная система.

Понятно, что от изначальной синкретичной и недиффе­ренцированной целостности поступившего сигнала в результате таких преобразований осталось не просто мало, а очень мало. Кроме того, оставшееся может сильно искажать первоначальное, поскольку имело место видо­изменение информации эго-сознанием «под себя» в со­ответствии с собственным параметрами и стандартами. И это в лучшем случае, в идеале, т.е. если человек был максимально открыт и максимально честен. Этот тот вид искажения, который диктуется универсальными пара­метрами кодирующей репрезентативной системы.

Но совершенно неизбежны искажения, привносимые индивидуальными параметрами каждой такой системы, т.е. индивидуальным эго-сознанием каждого отдельного субъекта, для которого характерны собственный исто­рический, культурный, генетический багаж, а также име­ется неповторимый личностный опыт истории его (индиви­да) формирования и развития. Все эти параметры повлияют на характер и объем искажений информации в ходе ее тран­сформации под параметры эго-сознания вообще и эго- сознания данного конкретного субъекта познания в частно­сти. Неудивительно, что в результате таких преобразова­ний от первоначального содержания остается лишь тень, иллюзия исходного импульса (воздействия). Вот с такими содержаниями и работает эго-сознание.

Итак, наш мир отстроен в соответствии со стандартами эго-сознания, поскольку это именно та доминирующая структура, в которую человек помещает локус самоиден­тификации, отождествляясь с ней. И естественно, человек адаптирован к такому образу мира. Но одна из проблем заключается в том, что ему приходится довольно дорого платить за тот уровень влияния и развития эго-сознания, который представлен в его жизни. Дело в том, что, когда эго-сознание преобразует исходную информацию «под себя», оно лишает низлежащие системы, чьи содержания и послужили первоначальным материалом для трансфор­мации, «пищи собственных впечатлений», беря в перера­ботку и присваивая их содержания. И тем самым лишает энергии человека, поскольку он снабжается энергией только в режиме настоящего, в котором и функционируют его первые два уровня. А эта энергия необходима для нор­мальной жизнедеятельности. Это – аналог физической пищи, которую получает тело, своего рода «пища впечат­лений». Она нужна человеку как воздух. Но эго-сознание, взяв ее в оборот, преобразовав под себя и разместив в своих категориальных сетях, фактически отбирает ее у систем первых двух уровней. В результате субъект ощущает нехватку энергии. Это то, что А. Минделл называет хро­нической формой легкой депрессии, непрерывно испы­тываемой современным человеком в технократической культуре, и что связывает с игнорированием Сновидения (аналог бессознательного Юнга). Ч. Тарт говорит об этом как об утрате способности переживать необусловленное счастье. Экхарт Толле – как об утрате способности испы­тывать спонтанную радость, радость не потому, что что-то удачное произошло, а потому, что это неотъемлемое каче­ство нормального переживания Бытия.

Итак, поверхностные структуры – эго, самость, эго-соз- нание – мощные образования. Они сыграли и продолжают играть важную роль в жизни человека. Бороться с ними тяжело и в значительной степени бесполезно, потому что они – часть человека, и, борясь с ними, он усиливает внут­ренний конфликт, ведь сражаться приходится с самим собой. Потому и терпят поражение в этой изматывающей борьбе многие подвижники, чуть ли не жизнь свою кладу­щие на то, чтобы уничтожить, стереть эго, самость, выдрессировать, накинуть узду на эго-сознание.

А не поступить ли хитрее («нормальные герои всегда идут в обход»): вместо того чтобы пытаться подавить или разру­шить эти структуры, не использовать ли с выгодой для себя то самое качество, которое и наносит наибольший ущерб сов­ременному человеку? А именно то, что для обеспечения соб­ственного функционирования эго-сознание утилизирует пищу подлинных впечатлений, доставляемых человеку базовыми уровнями организации телесности, чем истощает его. Иными словами, если негативность воздействия эго- сознания на жизнь человека в значительной степени состоит в том, что для своего функционирования оно использует пищу реальных впечатлений, лишая их жизненности и пре­вращая в некие ярлыки, мнимости того же рода, что и оно само, то, прилагая эту его способность к негативным, трав­мирующим переживаниям, мы имеем возможность точно так же лишить их жизненности, как это происходит и с позитивными, ресурсными состояниями, становящими­ся «пищей» эго-сознания. В этом случае мы, что называется, убиваем сразу двух зайцев: задействуем ресурсы эго-созна- ния на благие цели, тем самым предотвращая непродуктив­ное его функционирование, когда оно вхолостую крутится, истощая человека, т.к. выбивает его из режима присутствия в настоящем; и во-вторых, в самом позитивном и продук­тивном ключе используем так называемые «трудные» эмо­ции, травмирующие переживания. Ведь когда человек ста­рается их не замечать, подавлять, организм все равно найдет возможность донести их до него в форме телесных симпто­мов. Если же индивид отдается во власть их стихийного про­живания, силы и ресурсы его истощаются еще быстрее.

В предлагаемом варианте решения проблемы не проис­ходит ни того, ни другого. Наоборот, с одной стороны, субъект принимает послание, которое несут «трудные» эмоции, драматичные переживания, помещая их в фокус эго-сознания (в связи с чем организму не придется дово­дить их до него в форме телесных симптомов); с другой – человек не застревает в них, проживая их снова и снова раз за разом и истощая себя. Напротив, эго-сознание, характерной особенностью которого является отсутствие собственных энергетических ресурсов (пищи собственных впечатлений) и которое поэтому в процессе своего фун­кционирование «съедает» энергию исходного пережива­ния, благополучно «утилизирует» жизненность этих «трудных» эмоций, очистив человека от негативности и разрядив их исходный разрушительный потенциал.

Ну и еще один замечательный «побочный(!)» резуль­тат: задействуя ресурсы эго-сознания в выгодном для нас ключе, мы, во-первых, разотождествляемся с ним (ведь тот, кто наблюдает и использует, – больше уже не то, что наблюдается и используется, т.е. локус самоидентифика­ции в момент наблюдения работы эго не размещается в эго). Во-вторых, отслеживая и распознавая его работу, мы становимся глубинно сознательными, поскольку используем ресурсы эго-сознания по назначению, т.е. как слугу, а не как хозяина нашей жизни. И в-третьих, при­вязываем его по собственному выбору, произвольно, нау­чаясь реально контролировать его активность, превращая ее из неуправляемой и потому разрушительной силы в управляемую и потому созидательную и полезную. При этом (заметим опять же как побочный продукт) будет происходить ненасильственное ослабление самости, до­стигаемое не в результате внутренней борьбы или подав­ления, а вследствие привычки к переживанию режимов пребывания в состоянии глубинного сознания, которое и направляет на самом деле течение событий в ситуациях, когда эго-сознание используется человеком как слуга.

Апелляция к глубинному сознанию

Глубинное сознание – это врожденная, присущая чело­веку по природе способность постижения всем своим существом (так сказать, «нутром») происходящего в дру­гом как во-мне-самом-совершающегося. В основе способ­ности такого постижения лежит соответствующая воз­можность, связанная с тем, что на двух базовых уровнях организации телесности (организм как отдельные субси­стемы и как их совокупность) человек сохраняет сопри- родность миру, поэтому окружающее без всяких усилий, спонтанно и непосредственно, может восприниматься как резонансное его собственным глубинным пластам. И что самое важное, результаты такого восприятия свободно кодируются его собственными распознающими система­ми, укорененными в базовых уровнях телесности, поскольку законы организации информации на данных уровнях те же, что и в мире. Это существенный момент, т.к. рождающиеся после диссоциации плоскостные струк­туры (эго и эго-сознание) являются образованиями поверхностного уровня, не обеспечивающими возмож­ность глубинного постижения происходящего в другом как во-мне-самом-совершающегося. И более того, когда человек отождествляется с эго, он утрачивает способность в прямом непосредственном усмотрении знать, что проис­ходит в границах его собственной телесности на двух базо­вых уровнях ее организации.

Итак, эго-сознание, как познавательная способность поверхностного уровня, распознает в окружающем и репрезентирует своими средствами только информа­цию, поступающую с поверхности объектов. Их глубин­ной природы эго-сознание в непосредственном постиже­нии «не знает», иными словами, не может получить как объект непосредственного прямого усмотрения, но «доби­рается до нее» через всевозможные модели и реконструк­ции. Иными словами, глубинную, сущностную природу мира эго-сознание воссоздает (настолько, насколько это вообще возможно) в процессе мыслительно-преобразова- тельной деятельности.

Глубинное же сознание, напротив, в качестве субстан­циальной основы имеет телесность человека на двух базо­вых уровнях организации, играющих роль инструмента внутренней репрезентации происходящего в другом как во-мне-самом-совершающегося. Возможность подобного непосредственного знания-усмотрения связана с тем, что человек – глубинно, по своей внутренней природе, созву­чен миру, он с ним «одной крови». Соответственно резона­нсным двум базовым уровням организации телесности оказывается глубинный мир, мир как то, что скрывается за поверхностью объектов и что эго-сознанием непосред­ственно не воспринимается, но лишь до-мысливается в ходе познавательного манипулирования.

Именно из-за того, что эго-сознание такой информа­цией не располагает, мы и склонны считать ее вовсе не существующей (ведь выделенным режимом функциони­рования современного человека является режим уровня «я как целое»). В концептуальных же построениях на эту тему она именуется неосознаваемой (подсознательной, бессознательной), поскольку теоретические и логико- методологические выкладки показывают, что ее не может не быть, при том что сознание (а на самом деле эго-созна­ние) о ней не осведомлено.

Примечательно, что даже и лингвистически совершен­но адекватно выражается признание данных пластов пси­хики лишь соотносительно с сознанием: лод-сознание, бес-сознательное. Это отчетливо и явно (хотя мы обычно и не придаем этому значения) указывает на то, что в нашем сегодняшнем миропонимании данные феномены не имеют собственного онтологического статуса, что с позиции современных теоретических представлений они определены только как противопоставляемые чему-то третьему, а не сами по себе.

На самом деле и то, что мы именуем подсознанием, и то, что мы называем бессознательным, – это компоненты глу­бинного сознания, причем первое из них имеет своей обла­стью определения телесность человека на уровне «орга­низм как совокупность субсистем», а второе – ее же, но на уровне «организм как отдельные субсистемы». И только потому, что содержания, укорененные на этих уровнях организации телесности, не даны эго-сознанию в непо­средственном прямом усмотрении (из-за иноприродности с ним), они в нашей культуре, в нашей эго-традиции пред­стают как не имеющие собственного статуса, как опреде­ленные лишь в их «отрицательной» соотносительности с сознанием: под-сознание, бес-сознательное. Так и чув­ствуется некий оттенок уничижения, хотя по всем пара­метрам они оказываются мощнее эго-сознания: и по объе­мам перерабатываемой информации, и по скорости пере­работки, и по степени влияния на процессы принятия решений человеком. И все равно «под-», «бес-»: какими бы влиятельными вы ни были, вы всего лишь нечто не со­ответствующее стандартам эго-сознания! И такое отноше­ние совершенно понятно: если они – и по своей природе, и по механизмам получения информации – противопо­ложны эго-сознанию (а именно оно представляет собой выделенный режим функционирования современного человека, под ценности, стереотипы и когнитивные стили которого подстроена вся наука и культура), они и будут иметь статус чего-то не вполне совершенного, не подпа­дающего под стандарты эго-сознания, «не дотягивающе­го» до его уровня.

Режим полноты присутствия в настоящем

В заключение хотелось бы несколько слов сказать о режиме полноты присутствия в настоящем, упомина­вшемся качеством наиболее ресурсного для человека, единственного, в котором и осуществляется нормальный обмен со средой, приносящий человеку «пищу» непо­средственных впечатлений.

Как-то мне встретился один очень понравившийся пей­заж мастера Ши Гу, который сопровождался сентенцией: «Будда – это сердце человека, в котором отразился мир». На первый взгляд подобное утверждение может показать­ся просто глубокой и выразительной метафорой. На самом же деле оно очень точно и емко выражает состояние пол­ноты присутствия в настоящем, когда человек растворя­ется в мире, становясь миром. Именно об этих состояниях в буддизме и в дзэн говорится как о таких, когда только и происходит действительное, подлинное познание. Как писал в свое время Д.Т. Судзуки: «Можно задаться вопро­сом, как художник углубляется в дух изображаемого?..[1]Секрет в том, чтобы стать растением. Но как человек может стать растением?.. На практике это достигается посредством интроспективного рассмотрения растения. При этом сознание должно быть полностью свободно от субъективных эгоцентрических мотивов. Оно становится созвучным Пустоте, или таковости, и тогда человек, созерцающий объект, перестает осознавать себя отлич­ным от него и отождествляется с ним. Это отождествле­ние дает возможность художнику чувствовать пульса­цию жизни, которая проявляется одновременно в нем и в объекте. Вот что имеют в виду, когда говорят, что субъект теряет себя в объекте и что не художник, а сам объект рисует картину, овладевая кистью художника, его рукой, его пальцами»1.

Если воспользоваться вышеупомянутой метафорой, можно сказать, что человек попадает в режим сердца, отра­жающего мир, тогда, когда обретает способность полно­стью, до конца присутствовать в настоящем. В этот момент знание для него реализуется как непосредственное прямое усмотрение. Это оказывается возможным, когда он отказы­вается от позиции наблюдателя, и эго больше не определя­ет параметры его восприятия. А это происходит тогда, когда он перестает идентифицировать себя с самостью и снова ощущает-переживает себя как глубину, объем.

Тогда эго-сознание умолкает, растворяется в более фун­даментальной глубинной способности постижения как непосредственного прямого усмотрения, которая присуща человеку по природе (врожденна) и которая была пред­ставлена как единственная до того момента, когда на уров­не «организм как целое» он пережил диссоциацию (что в конечном счете и привело к возникновение эго-созна­ния). В этот момент поверхностные структуры (эго, самость, эго-сознание, мысль как инструмент познания) обретают свое подлинное, реальное, по праву принадлежа­щее им место: подчиненных инструментальных образова­ний, выполняющих ценную для человека функцию обес­печения его жизнедеятельности в тех ситуациях, когда он считает полезным для себя переключиться в режим сто­роннего наблюдателя по отношению к происходящему в мире. Если же он находит желательным переключение

1 Судзуки Д.Т. Мистицизм: христианский и буддистский. Киев, 1996. С. 43-44.

в режим глубинного сознания, он может сделать это пред­намеренно и по своему выбору (а не спонтанно, непроиз­вольно, в результате пиковых переживаний, погранич­ных ситуаций или за счет использования психотропных средств).

Может возникнуть вопрос: зачем человеку, сформиро­вавшему способность произвольно достигать состояния полноты присутствия в настоящем, растворенности в мире, когда постижение осуществляется спонтанно и легко – как непосредственное прямое усмотрение, – зачем такому человеку вообще возвращаться в режим «пространства поверхности»?

В этой связи мне вспоминается замечательная суфий­ская поучительная история, которую приводит Идрис Шах[2].

Один ученый очень ревниво относился к известности и уважению, которыми суфийский мастер пользовался и при дворе правителя, и у жителей страны, поэтому нередко публично нападал на него, доказывая, что все, о чем говорит мастер, не выдерживает никакой критики.

И вот однажды он бросил ему такое обвинение: «Ты говоришь, что мудрый способен непосредственно воспри­нимать глубинную суть вещей. На самом деле твои слова ничего не стоят, потому что сегодня на базаре тебя обма­нули, всучив зеленый арбуз. Где же была твоя проница­тельность?»

На это мастер сказал, что в данный момент отсутствуют необходимые условия для того, чтобы ответ прозвучал и был услышан. Но если ему позволят на некоторое время взять ученого с собой, чтобы он мог передать ему кое- какие знания, он берется подготовить наглядную демон­страцию ответа на заданный вопрос.

Ученому очень не хотелось отправляться с дервишем, да он и не считал, что нуждается еще в каком-то обучении, поэтому стал отказываться. Однако правитель, которого заинтересовал предмет спора, провозгласил: или ини­циатор спора выполнит пожелание мастера и пройдет предварительное обучение, необходимое для подготовки демонстрации, или до конца своих дней будет считаться шакалом. Ученому, конечно, совершенно не хотелось носить это «гордое» звание, и он скрепя сердце согласился отправиться с дервишем в путь.

Они поднялись в горы, где провели три дня, в течение которых мастер знакомил своего нового ученика с некото­рыми дервишскими знаниями. Затем они вновь спусти­лись в город. На базарной площади собрался народ, там же присутствовал правитель со своим двором. Мастер сказал, что в данный момент условия, необходимые для демон­страции ответа на ранее прозвучавший вопрос, сложи­лись. Сейчас он положит руку на плечо своего нового уче­ника и передаст ему часть своей восприимчивости. Когда к тому начнут подходить люди из толпы и склоняться перед ним, он будет воспринимать их тайные мысли. Эта восприимчивость и явится ответом на вопрос, почему дер­виш не пользуется своими силами постоянно.

И вот по мере того, как к ученому один за другим под­ходили люди, лицо его выражало все усиливающееся страдание. Он стал выкрикивать бессвязные фразы. Глядя на одного: «Этот человек, как он отвратителен!» Глядя на другого: «Не делай того, что задумал, о человек! Это при­ведет тебя к гибели!» Увидев следующего, он сказал: «Этот человек выглядит как злодей, но именно он станет оруди­ем спасения многих».

Ученый говорил так бессвязно, что людям казалось, будто он лишился рассудка. Лицо его избороздили старче­ские морщины, борода поседела.

Спустя примерно час он скинул со своего плеча руку дер­виша и, бросившись правителю в ноги, взмолился: «Ваше величество! Не могу я больше выносить это знание! Я видел людей, которые выглядят как святые, но только притво­ряются. Хуже того, я видел тех, кто считается праведным, хотя их порочность как раз в том, что они принимают избранный ими путь за истинный. Я видел и переживал то, что, как считается, невозможно человеку пережить».

«Какую мудрость ты извлек из этого опыта?» – спросил правитель.

Ученый ответил:

«Я понял, что любой человек, будь он всегда в состоя­нии воспринимать истинное положение, в котором пребы­вают люди, сошел бы с ума».

Тогда дервиш сказал:

«Теперь вы поняли, что дервишское знание включает в себя знание того, когда бодрствовать, а когда оставаться во сне».

Такова эта поучительная история, и мне кажется, к ней нечего добавить.


[1] В этом отрывке речь идет об изображении растения (гибискуса), сде­ланном в XIII в. Моккеем (My-цзи) и считающемся национальным достоя­нием Японии.

[2] Идрис Шах. Наблюдения за покровом. M., 2001. С. 60-62.

 

ПРИЛОЖЕНИЕ:

МУДРЕЦЫ О ПРИРОДЕ ГЛУБИННОГО СОЗНАНИЯ

Все то, что я в этом исследовании написала о глубинном сознании, – не более чем теоретическая реконструкция, т.е. модель того, каким можно представить себе этот феномен, если пытаться дать многим непонятным и слож­ным явлениям и процессам, не всегда легко встраиваемым в современную научную картину мира, рациональное, а не мистическое объяснение.

Однако есть люди, которые природу данного феномена знают не в результате реконструкции и не через третьи руки, а имеют соответствующие данные как часть своего внутреннего опыта. Я считаю такой опыт бесценным и думаю, что небольшие выдержки из их текстов помогут читателю сформировать собственное более полное пред­ставление о том, какова природа глубинного сознания, как оно соотносится с другими когнитивными способно­стями и какие плоды может принести человеку взаимо­действие с реальностью настоящего.

Экхарт Толле. «Голос тишины»[1]

Природа сознания

Многие общеупотребительные выражения и даже сама структура языка вскрывают тот факт, что люди не знают, кто они. Вот ты говоришь: «моя жизнь» – как если бы она была тем, чем можно владеть и что есть опасность утра­тить. Истина же такова: ты не располагаешь своей жиз­нью, ты и есть жизнь. Единая Жизнь, одно Сознание, которое наполняет всю Вселенную, принимая временные формы, чтобы пережить опыт камня, цветка, человека,

Солнца, галактики… Можешь ли ты глубоко внутри себя ощутить, что уже знаешь это? Можешь ли осознать, что ты уже – это? (С. 71)

Когда смотришь на дерево, осознаешь дерево. Когда у тебя есть мысль, ощущение, ты осознаешь мысль и ощу­щение. Когда ты переживаешь радостный или горестный опыт – осознаешь это переживание.

Кажется, все это непреложные, очевидные утвержде­ния. И все же, если взглянуть на них пристальнее, обна­ружится: в самой их структуре есть элемент иллюзорно­сти, ложности, неустранимой при использовании слов. Мысль и язык создают видимость дуальности, отдельной, изолированной личности. Истина же такова: ты не тот, кто осознает дерево, мысль, ощущение, переживание. Ты сама осознанность, в которой и посредством которой воз­никают объекты и возможность их восприятия.

Можешь ли ты осознать себя как само осознание, в котором разворачивается содержание твоей жизни? (С. 73)

Подобно тому как вода бывает твердым льдом, жидко­стью и газообразным паром, так и сознание может быть «замороженным» (материя), «жидким» (ум и мысль) и не имеющим формы (чистое осознание).

Последнее и есть сама Жизнь – до того, как она в виде форм проявляет себя. И на мир своих форм она смотрит твоими глазами. Когда это знаешь, распознаешь себя во всем, в состоянии кристальной ясности восприятия. Ты более не существо, смотрящее на все сквозь призму своего прошлого, с его ворохом концепций и идей, посредством которых трактуется любое твое нынешнее переживание и опыт.

Лишь когда восприятие лишено ментальных интерпре­таций, ты способен ясно ощутить, что же именно в данный момент воспринимаешь. Самое большее, что позволяет мне здесь выразить язык, – это то, что существует про­странство внимающего покоя, в котором происходит вос­приятие. (С. 76)

Посредством тебя не имеющее формы сознание осозна­ет самое себя. (С. 77)

Внимание

Мудрость – не плод ума. Мудрость есть глубинное зна­ние, всплывающее на поверхность благодаря простому акту предоставления кому-то или чему-то всей полноты своего внимания. Внимание – это изначальный разум, само сознание. Оно устраняет препятствия, созданные схематическим, концептуальным мышлением, позволяя проявиться пониманию: ничто не существует само по себе и посредством себя самого. Внимание соединяет воспри­нимающего и воспринимаемое в общем поле осознания. Оно исцеляет разделейность. (С. 30)

Если миг Настоящего стал средоточием внимания – а не как прежде, средством осуществления планов ума, – ты выходишь за эго, за бессознательно-неодолимое влечение использовать людей как средство собственного возвыше­ния на фоне остальных. Когда отдаешь всю полноту вни­мания тому, с чем взаимодействуешь, исключаешь про­шлое и будущее из взаимоотношений (кроме, конечно, сугубо практических вопросов). И если полностью присут­ствуешь в момент общения, то отстраняешь умозритель­ную идентичность, которой наделил другого, и свою интерпретацию того, кто он и как раньше жил. Стано­вишься способен взаимодействовать без желания и стра­ха, присущих эго. Внимание как бдительный покой и тишина – вот о чем речь. (С. 115)

Простого внимания – достаточно. Когда тотально слу­шаешь и смотришь, проявляется бдительное спокойствие. Пусть даже на две-три секунды – этого достаточно, чтобы на свет Божий показалось нечто более реальное, чем роль, которую обычно исполняешь, всецело с ней отождествля­ясь. Ибо все наши роли – часть обусловленного ума. А то, что выявляет акт внимания, – не обусловлено. Это то, кем ты являешься в своей сути, скрытой под формой и именем. Ты более не следуешь сценариям ума, становясь реаль­ным. (С. 124)

Мышление и сознание

Мышление, не укорененное в осознании, служит лишь себе и потому до крайности дисфункционально. Ум, лишен­ный мудрости, опасен и деструктивен… Следующий шаг в эволюции человечества – трансценденция мысли, выход за пределы мысли. Это наша неотложная задача. И это озна­чает не конец мышления как такового, а конец одержимо­сти мыслью, полной ее власти над нами. (С. 34)

Легко проглядеть те краткие моменты, когда являешь собой «сознание без мыслей». Можно быть занятым какой-то физической деятельностью, ждать у стойки в аэропорту, ехать в вагоне метро или даже просто шагать по комнате из угла в угол – и при этом присутствовать столь полно, что обычный ментальный шум стихает, сме­няясь незамутненным сознанием. Вдруг обнаруживаешь себя смотрящим на проплывающие в небе облака или без­молвно слушающим кого-то – без каких-либо ментальных комментариев. Восприятие тогда становится кристально ясным, незамутненным мыслью.

Однако для ума все это не представляет ни малейшей ценности. У него всегда найдутся вещи «поважнее». Да и к тому же подобные события не слишком фиксируются в памяти. Вот почему ты должен наблюдать их, когда они происходят.

Но такие события – самое важное, что только может случиться с тобой. Это начало сдвига от мышления к осоз­нанному присутствию. (С. 36)

Если любая, даже самая незначительная мысль при­влекает к себе все твое внимание, значит, ты отождествлен с голосом, звучащим у тебя в мозгу. В уме возникло чув­ство собственного «я». Это и есть эго, ментально скон­струированное «я», которое ощущает свою незавершен­ность и в буквальном смысле безосновательность. Вот отчего страхи и желания – основное чувство и движущая сила эго.

Как только понимаешь, что никогда не смолкающий голос в твоей голове претендует на то, чтобы называться тобой, – пробуждаешься наконец от безотчетного отож­дествления с потоком мышления. Обнаружив, выявив этот голос, постигаешь: ты не он, не мыслящий «вслух» ум – но тот, кто его слышит.

Знание себя как осознания за пределами голоса ума и есть свобода. (С. 43)

Внутренний шум мышления – подобие внешнего шума. А подобие внешней тишины – безмолвие внутри.

Если возникла вокруг тебя тишина – слушай ее. Всего лишь отметь про себя: «Нет ни звука». Удели ей хоть толи­ку внимания. Это пробудит в тебе измерение покоя, ибо только в нем человек способен внимать тишине.

Заметь: слушая тишину, ты ни о чем не думаешь. Да, осознаешь – но не мыслишь. (С. 18)

Человеческий ум – в своей жажде знать, постигать и контролировать – ошибочно принимает свои суждения за истину. Он говорит: вот так оно и есть. И надо быть глуб­же, чем собственная мысль, чтобы увидеть: как бы ты ни трактовал свою и чужую жизнь и действия, как бы ни судил о любой из ситуаций – это не более чем точка зрения, одна из множества возможных перспектив, просто «ворох» мыслей. Реальность же – единое, универсальное Целое. Все в ней переплетено, и ничто не существует исключительно само по себе и посредством себя самого. Мышление фрагментирует реальность, разбивает ее на «кусочки» идей и концепций.

Мыслящий ум – полезный и могучий инструмент. Но также и до крайности стесняющий, громоздящий помехи и ограничения, если полностью овладевает твоей жизнью и если ты еще не понял, что ум – лишь один из малых аспектов того сознания, каковым ты являешься. (С. 29)

Настоящее

Настоящее неотделимо от того, кем ты являешься на глубинном уровне. (С. 69)

Обычно люди путают Настоящее с тем, что в нем проис­ходит. Но это не одно и то же. Настоящее – это само про­странство проявления.

Так что не путай содержание этого момента с Сейчас. Текущее мгновение – глубже, чем все, что в нем вершится. (С. 63)

Я не есть мои мысли, эмоции, восприятие и опыт пере­житого. Я не есть происходящее в моей жизни. Я – жизнь. Я – пространство, в котором все происходит. Я есть Сознание. Я есть Настоящее. Я есть. (С. 66)

Если бы прошлое того или иного человека было бы твоим прошлым, его боль – твоей болью, его уровень соз­нания – твоим, ты мыслил и поступал бы точно так же, как он. Такое понимание дарует прощение, сострадание, мир.

Эго не нравится слышать такое. Ибо если ему не удает­ся быть машинально-рефлексивным и «стопроцентно правым», оно теряет силу…

Когда воспринимаешь все, что проявляется в простран­стве Настоящего, как желанного гостя или даже близко­го друга, когда позволяешь каждому человеку быть таким, какой он есть, – происходят удивительные пере­мены. (С. 116)

Ничто не происходит само по себе, изолированно. Так только кажется поверхностному взгляду. Чем больше судишь и навешиваешь ярлыки, тем больше дробишь на куски единую реальность. Цельность жизни – вдребезги разбита нашим мышлением. Но ведь этот факт – коль скоро он существует – тоже следствие тотальности жизни, тоже одна из нитей сети всеобщей взаимосвязи…

А это означает: что бы ни существовало – иным быть не могло.

Обычно мы не понимаем, какую роль на первый взгляд маловажному событию предуготовлено сыграть в косми­ческой тотальности Бытия. Но оно произошло. И призна­ние неизбежности, необходимого присутствия в безбреж­ном, неохватном Целом может стать началом приятия того, что есть, воссоединением с целостностью жизни.

Истинная свобода и конец страданий наступают тогда, когда начинаешь относиться к жизни так, будто сам выбрал то, что с тобой происходит. То, что чувствуешь и переживаешь.

Такая непрестанная внутренняя связь со Здесь и Сейчас и есть конец страданий. (С. 144)

Знание

Хочешь познать другого человека в его сути? Нет нужды знать что-либо о нем – прошлое, планы на будущее, историю жизни, его представления о самом себе. Мы пута­ем знание о ком-то с более глубоким, не концептуальным, безыдейным (в буквальном смысле слова). Эти два знания тотально различны. Первое – о форме, второе – о том, что ее не имеет. Одно действует мыслью, другое – посредством тишины, безмыслия.

Знание о чем-то – утилитарно, полезно для неких прак­тических целей. На нашем уровне развития мы не в состоянии без него обойтись. Но когда оно доминирует во взаимоотношениях, то сковывает чувства, сужает гори­зонт, нередко становясь опасно деструктивным. Между людьми вырастает стена отчуждения. Такие отношения не укоренены в Бытии, а основаны всецело на умозаклю­чениях (то есть решениях и выводах твоего ума). Там же, где нет стен, нет разделения, – естественно присутствует любовь. (С. 117)

Освойся с состоянием «не знаю». Это выведет тебя за пределы действия ума, поскольку ум – это постоянная попытка трактовать и выносить суждения, это страх не знать. Так что если ты без труда принимаешь состояние незнания, значит, уже вышел за пределы ума. Возникает знание иного рода, вне концепций и идей. (С. 37)

Истина – безбрежна, чего ум не в состоянии себе пред­ставить. Нет такой мысли, что заключала бы в себе исти­ну. В лучшем случае она может указывать на нее. Например, возгласить: «Все вещи изначально едины». Это указатель, а не объяснение. Понять эти слова – значит глу­боко почувствовать в себе истину, на которую он указы­вает. (С. 38)

Подлинное «Я»

Помыслы, эмоции, чувственные ощущения – все то, что ты воспринимаешь, – слагают содержание твоей жизни. «События моей судьбы» – вот то, из чего ты ком­понуешь смысл собственного «я».

И постоянно игнорируешь очевиднейший факт: глу­бинное «Я есмь» не имеет ничего общего с тем, что проис­ходило и происходит в твоей жизни, ничего общего с ее содержанием. «Я есмь» – всегда едино с Настоящим. В младенчестве и старости, здоровье и болезни, успехе и провале, «Я есмь» – пространство Настоящего – остает­ся в своей сути неизменным. Те, кто путают его с явленно- стью, с происходящим, ощущают подлинных себя и веч­ное Сейчас лишь косвенно, через посредство зримых, вос­принимаемых событий. То есть изначальность их бытия заслонена обстоятельствами жизни, потоком мышления, множественностью объектов и явлений мира. Настоящее затмевается временем.

И тогда ты забываешь свою укорененность в Бытии, свою божественную реальность. Теряешь себя в мире. Появляются смятение, безотчетный гнев, депрессия, тоска, необъяснимые на первый взгляд конфликты с дру­гими людьми.

А ведь так несложно помнить истину и знать путь домой:

Я не есть мои мысли, эмоции, восприятие и опыт пере­житого. Я – жизнь. Я – пространство, в котором все проис­ходит. Я есть Сознание. Я есть Настоящее. Я есть. (С.64-66)

Экхарт Толле. «Живи сейчас»[1]

Немысленное осознание

Когда вы раньше ощущали свое присутствие в происхо­дящем, вы, скорее всего, не понимали, что находитесь в такие моменты в сфере не-ума. А все потому, что проме­жуток между этим состоянием и последующим наплывом мыслей был слишком мал. Возможно, ваше сатори длилось всего несколько секунд, прежде чем сгинуть в океане мыс­лей, но озарение все же случилось, иначе вы бы не ощутили эту красоту. Ум не может ни созидать красоту, ни воспри­нимать ее. Красота и ощущение святости открылись вам только в миг, когда вы полностью погрузились в настоя­щий момент. Но поскольку просвет между умом и не-умом был слишком мал, а вы были недостаточно бдительны, то, скорее всего, вы не уловили принципиальной разницы между восприятием (то есть не-мыслимым осознанием) красоты и формулированием и истолкованием ее в виде мысли. Временной промежуток между ними был так мал, что вы восприняли все это как единый процесс. На самом же деле, как только в голове родилась первая мысль, от ваше­го переживания осталось лишь воспоминание.

Чем больше временной промежуток между восприяти­ем и мыслью, тем глубже ваша человеческая суть и тем сознательней вы сами. (С. 119)

Сознание современного человека полностью отождестви­ло себя со своей внешней оболочкой. Оно знает себя только с этой стороны, а потому живет в вечном страхе перед унич­тожением своей физической или психологической формы. Этот страх рождается в эгоистичном уме. Именно ум вино­ват в искажении сути жизни. Складывается впечатление, что эволюция на каком-то этапе дала серьезный сбой. Но даже это – частьлилы, божественной игры. В конце кон­цов под давлением страдания, порожденного этим кажу­щимся искажением, сознание перестает отождествлять себя с формой и пробуждается от навеянного ими сна. К нему возвращается самосознание, но на гораздо более глубоком уровне, чем тот, где оно было утрачено.

Иисус описывает этот процесс в притче о блудном сыне, который покидает родительский дом, проматывает свое состояние, переживает нужду и лишения и, наконец, гонимый муками, вынужден вернуться домой. Когда он переступает порог родительского дома, отец любит его еще больше, чем раньше. Сын оказывается в том же положе­нии, что и до своего ухода из дома. Однако душевное состояние его совсем иное. В нем появилась новая глуби­на. В этой притче описан путь от не осознающего себя совершенства через явное несовершенство и «зло» к осоз­нанному совершенству. (С. 122-123)

Какое бы несчастье с вами ни приключилось… – знайте, что у всего этого есть оборотная сторона и что вам остается сделать всего один шаг для того, чтобы испытать нечто невероятное: полное алхимическое превращение грубого металла боли и страдания в чистое золото. И этот шаг – примирение.

Я не хочу сказать, что примирение сделает вас счастли­выми. Этого не произойдет. Однако ваши боль и страх пре­вратятся во внутренний покой и безмятежность, происте­кающие из самых сокровенных ваших глубин – из Непроявленной стороны жизни. Это божественный покой, который выходит за пределы всякого понимания. Счастье в сравнении с ним кажется чем-то ограниченным и по­верхностным. Этот сияющий покой сопровождается осоз­нанием – не на уровне ума, но в самой сердцевине вашего Бытия – вашей вечности и нетленности. И это не просто вера. Это абсолютная уверенность, не требующая ни внеш­них доказательств, ни подтверждения каким-либо вто­ричным источником. (С. 255)

Там, где нет выхода, обязательно есть возможность перехода на иной уровень восприятия. Поэтому не отвора­чивайтесь от собственной боли. Взгляните ей в лицо. Ощутите ее в полную силу. Чувствуйте свою боль, а не думайте о ней! Дайте ей возможность проявиться, если это вам необходимо, но не выстраивайте вокруг нее мыс­ленный сценарий. Направляйте все внимание на чувство, а не на человека, событие или ситуацию, которые, как вам кажется, были причиной его возникновения. Не позво­ляйте уму превращать вас с помощью боли в жертву людей или обстоятельств в ваших собственных глазах… Будьте бдительны и не теряйте ощущения своего присутствия в происходящем. Ощущайте его всем своим Бытием, каж­дой клеточкой тела. Таким образом вы наполните эту тем­ноту светом – светом вашего сознания.

На этом этапе вы можете больше не беспокоиться о при­мирении с действительностью. Оно уже произошло. Каким образом? Полное внимание означает полное прия­тие и, следовательно, примирение. (С. 258-259)

Кришнамурти Дж. «Вне насилия»[2]

Бодрствующее сознание, работающее в течение дня по привычной схеме, продолжает эту деятельность и во сне… А почему вообще должны быть сны? (Хотя психологи утверждают, что необходимо видеть сны, иначе вы поте­ряете рассудок.) Но если вы пристально наблюдали в часы бодрствования за всей своей эгоцентрической деятельно­стью, полной страха, тревоги, вины, если вы вниматель­ны к этому в течение всего дня, вы увидите, что, когда спите, вам ничего не снится. Сознание наблюдает за каж- дым моментом мысли и внимает каждому ее слову; если вы так делаете, вы увидите красоту этого – не усталую скуку наблюдения, но его красоту; тогда вы убедитесь, что внимание есть и во сне… Когда вы поймете, что такое внимание не только в часы бодрствования, но и во сне, – тогда все ваше сознание полностью пробудилось. Без этого любая форма описания – это не описываемое, не стоит об этом и говорить. Все, что можно сделать, – это указать на дверь. Если вы захотите, то сможете отпра­виться к этой двери; входить в нее – вам самим. Никто не может описать предмет, который невозможно назвать, является ли он ничем или всем – это не важно. Каждый, кто описывает, не знает. И кто утверждает, что знает, – не знает. (С. 148)

… Что такое безмолвие? Является ли оно тем простран­ством, которое вы образуете, подавляя шум путем контро­ля, – тем, что вы называете безмолвием? Отвечая на внеш­ние раздражители собственным шумом, мозг в этом случае будет постоянно активен… Не является ли безмол­вие прекращением этого шума, созданного самим собой? Не прекращение ли это болтовни, вербализации, всякой мысли? Даже когда больше нет слов и мысль, по всей видимости, прекращается, мозг продолжает работать. Не является ли безмолвие поэтому не только прекращением шума, но и полным прекращением всякого движения?

Наблюдайте за этим, вникните в это, посмотрите, как ваш мозг, являющийся результатом миллионов лет обу­словленности, мгновенно отвечает на любой стимул; смо­трите, способны ли клетки мозга, вечно активные, болт­ливые, на все реагирующие, – быть спокойными.

Может ли сознание, мозг, организм, вся эта психосома­тическая структура быть спокойной – не с усилием, не по принуждению, не из-за жадного предположения: «Я дол­жен быть спокоен, чтобы испытать самое восхитительное переживание»? Займитесь этим и посмотрите, является ли ваше безмолвие просто продуктом чего-то, или же оно пришло потому, что вы заложили основание. Если вы не заложили основание, то есть любовь, добродетель, правед­ность, красоту, подлинное сострадание в глубине всего вашего существа, если вы этого не сделали, ваше безмол­вие – это всего-навсего прекращение шума. (С. 149-150)

Истина – это не «то, что есть»; «то, что есть», – это раз­деление, это белое и черное, вся неразбериха, происходя­щая в этом ужасном мире. Из-за того, что сознание себя разделило, оно не целостно, не здорово, не божественно. По причине разделения самого сознания в мире столь много беспорядка, насилия и жестокости. Итак, вопрос состоит в следующем: может ли сознание наблюдать без разделения, когда наблюдающий и является наблюдае­мым? Смотреть на дерево, облако, на красоту восхити­тельной весны, смотреть на себя – без груза знания; смо­треть на себя и учиться в момент наблюдения, без накоп­ления знаний, так, чтобы сознание всегда оставалось сво­бодным от наблюдения… учиться – значит наблюдать себя без разделения, без анализа, без цензора, отделяющего хорошее от плохого, то есть то, что «должно быть», от того, чего «быть не должно». Это одна из самых важных истин, потому что, если вы будете наблюдать именно так, созна­ние обнаружит, что все конфликты прекратились. В этом – добро и добродетель. Только такое сознание может действовать праведно, и в этом великая радость – но не та, стимулом которой было удовольствие. (С. 165-166)

В своем существовании люди были и остаются жесто­кими. Я как человек хочу превзойти эту жестокость, выйти за ее пределы. Что мне делать?.. Прежде всего я не должен убегать от этого… от факта, что я жесток. «Убегать» – значит осуждать, или оправдывать это, или называть это жестокостью. Называние есть форма осужде­ния, форма оправдания.

Я должен понять, что сознание не должно отвлекаться от этого факта жестокости ни поисками причины, ни объяснением этой причины, ни определением факта моей жестокости, ни оправданием, ни осуждением, ни попыт­ками избавиться от этого. Все это лишь отвлекает от рас­смотрения факта насилия как такового. Сознание должно абсолютно ясно сознавать, что спасения от этого нет; не должно быть и усилий воли, заявляющей: «Я поборю это», ибо воля – это сама суть насилия… Каждая форма бегства, отвлечения, отстранения поддерживает насилие. Если человек это поймет, перед сознанием будет стоять факт «того, что есть» и ничего больше. (С. 122-124)

Когда вы называете что-либо, то связываете это через название с прошлым, поэтому вы смотрите на него глаза­ми прошлого, а значит, не можете смотреть на это по-ново- му – вот и все… Вы воспитаны смотреть с осуждением, или с оправданием, или же сопротивляясь. Когда вы смотрите на это свежо, новым взглядом, только тогда вы осознаете, что идентифицируете то, что видите, с образами того, что уже знаете. И тут возникает вопрос: как формируются эти образы, что за механизм их формирует? Жена говорит мне: «Ты дурак». Мне это не нравится, это оставляет след в моем сознании. Эти следы – образы памяти. Но если в момент, когда она говорит мне: «Ты дурак», я не реагирую мгновенно, а лишь осознанно, внимаю, тогда никакой отметки нет – она может быть и права.

Итак, невнимание взращивает образы, внимание освобождает сознание от образа. (С. 124-125)

…Если вы на самом деле поймете истину, что разделе­ние любого вида неизбежно должно вызывать конфликт, то увидите, что это трата энергии, которая вызывает иска­жение, насилие и все прочее, вытекающее из конфликта. Когда это действительно произойдет – не на словах, а на деле, – тогда вы поймете, как наблюдать без временного интервала и разделения между наблюдателем и наблюдае­мым; вы поймете, как наблюдать обусловленность, наси­лие, угнетение, жестокость – все эти отталкивающие вещи, происходящие в мире и внутри вас. Делаете ли вы это в процессе нашего разговора? Не говорите «да», пото­му что это одна из самых трудных вещей – наблюдать без наблюдателя, без называющего, без сущности, которая напичкана знанием, являющимся прошлым, без проме­жутка между наблюдателем и наблюдаемым. Сделайте это – наблюдайте дерево, облако, красоту весны, прокле­вывающийся листик, – и вы увидите, какая это необычай­ная вещь. Но тогда вы поймете, что вы никогда раньше не видели дерева – никогда!


[1] Толле Э. Живи сейчас. M., 2005.

[2] Кришнамурти Дж. Вне насилия. M., 2004.

 

Когда вы наблюдаете, вы всегда делаете это, имея перед собой образ или с помощью образа. Перед вами уже есть образ в виде знания в тот момент, когда вы смотрите на дерево или на свою жену или мужа; у вас есть образ того, что она собой представляет или что он собой представля­ет, – образ, который формировался в течение двадцати, тридцати или сорока лет. Итак, один образ смотрит на дру­гой образ, и эти образы имеют отношения между собой; поэтому и нет настоящих отношений между людьми. Признайте, пожалуйста, этот простой факт – почти на все в своей жизни мы смотрим сквозь призму образа, с преду­беждением, с предвзятостью. И мы никогда не смотрим на что-либо свежим взглядом, наше сознание никогда не бывает молодо. (С. 178-179)

Итак, надо наблюдать «то, что есть» на самом деле, – не образ «того, что есть», который у вас уже сформировался, а то, что вы есть на самом деле; при этом никогда не заяв­ляйте: «это ужасно» или «это прекрасно»… Пытались ли вы когда-нибудь жить, ни с кем и ни с чем себя не сравни­вая? Что тогда вы будете собой представлять? То, какой вы, и есть «то, что есть». Тогда вы можете уйти за пределы этого, найти, что такое истина! Так что вопрос освобожде­ния сознания от обусловленности состоит в методе, с помощью которого сознание наблюдает. (С. 180-181)

У нас так много мнений, так много предубеждений; просто наблюдайте предубеждение целиком, своим серд­цем, своим сознанием, с любовью заботьтесь о нем, смотрите на него. Не говорите: «Я не должен» или «Я дол­жен» – просто на него смотрите. И тогда вы увидите, как жить без предубеждения. Только такое сознание, которое свободно от предубеждений, от конфликта, может видеть истину. (С. 194)

…Если я буду рассматривать всю обусловленность опре­деленной религиозной культуры, я увижу, что это пропа­ганда, набор аксиом или верований, что все обусловлено страхом, желанием психологической безопасности, пото­му что внутренне человек неудовлетворен, несчастен, неуверен, он возлагает надежду на нечто такое, что может обеспечить его безопасность, определенность. Так что когда конкретная религия, которую я исповедую, меня не удовлетворяет, я обращаюсь к другой в надежде найти в ней искомую безопасность; но там я встречаю все то же самое, лишь под другим именем, называется ли оно «икс» или «игрек». Когда сознанию это ясно и оно понимает всю ситуацию в целом, тогда исчезает реакция, связанная с «волей». «Воля» подразумевает сопротивление и явля­ется формой изоляции, а изолированное сознание – не свободно.

Сознание, добывающее знание с целью достижения сво­боды, не получит этой свободы. Почему знание приобрело столь большое значение в жизни – знание, являющееся накоплением опыта открытий других людей в науке, пси­хологии и так далее, вместе с тем знанием, которое чело­век получил путем наблюдения и изучения? Каково место знания по отношению к свободе? Знание – всегда от про­шлого. Когда вы говорите: «Я знаю», подразумевается, что вы знали. Знание любого рода – научное, личное, общественное, какое бы ни было, – всегда от прошлого, а если сознание – результат прошлого, как оно вообще может быть свободным? (С. 226-227)

Запутанное сознание, что бы оно ни делало, вызывает путаницу. Запутанное сознание говорит: «Я буду зани­маться медитацией» или: «Я найду, что такое любовь». Как может запутанное сознание найти что-то, кроме проек­ции собственной путаницы? Если человек осознал этот факт, что ему делать?.. Прежде всего надо остановить действие, прекратить что-то делать. Кроме того, надо пре­кратить всякие попытки избавиться от запутанности соз­нания, чтобы не было действия ни по направлению к пута­нице, ни от нее. Итак, когда вы прекращаете действовать, остается только путаница. Вы не пытаетесь от нее изба­виться, или выбраться из нее, или заменить эту путаницу ясностью; нет движения мысли от запутанности, которое породило бы дальнейшую путаницу, и в этот момент мысль не связана с действием. Тогда встает вопрос: осознаете ли вы эту путаницу как что-то вне вас, вне наблюдателя, или вы являетесь частью этой путаницы? Отличается ли наблюдатель от наблюдаемого – то есть от путаницы?

Если наблюдатель отличен от наблюдаемого – это про­тиворечие, и это противоречие является причиной пута­ницы. Итак, важно, как сознание смотрит на эту путани­цу. Наблюдает ли оно ее как нечто отдельное от себя или же наблюдатель и есть наблюдаемое? Пожалуйста, пойми­те эту очень важную вещь, стоит вам однажды ее понять, и вы увидите, какая огромная перемена произойдет в вашей жизни, как исчезнет весь конфликт. Наблю­датель больше не говорит: «Я должен это изменить», «Я должен добиться ясности», «Я должен преодолеть это», «Я должен попытаться это понять», «Я должен избе­жать этого». Вся эта деятельность – от наблюдателя, кото­рый отделил себя от путаницы и создал конфликт между собой и этой путаницей… Если я – часть этой путаницы, познание становится полностью спокойным, движения нет, я спокоен, я не отодвигаюсь от этого. Поэтому, когда нет разделения между наблюдателем и наблюдаемым, путаница полностью прекращается. (С. 259-261)

Кришнамурти Дж.

«Единственная революция»[1]

Вы ищете от пустоты, стараясь заполнить эту пустоту или же убежать от нее. Это внешнее движение, порожден­ное внутренней нищетой, оказывается надуманным, рас­судочным, двойственным. Это – конфликт, и он не имеет конца. Поэтому – не стремитесь! Но энергия, которая устремлена наружу, обращается внутрь, выискивая, исследуя, требуя чего-то, что она называет «внутренним». Эти два движения – по существу одно и то же. Оба они должны прийти к концу… Итак, вы отвергли движение вовне, движение внутрь, приятие; вы отвергли все движе­ния ума, стоящего перед этой пустотой. И тогда сам ум пуст – потому что это движение и есть сам ум. Ум пуст от всякого движения – и поэтому нет никакой сущности, чтобы инициировать какое-то движение. Пусть он и оста­ется пустым. Дайте ему быть пустым. Ум очистил себя от прошлого, от будущего и от настоящего; он очистился и от становления, но становление – это время. Поэтому нет никакого времени, нет измерения… Когда оно (подобное состояние. – И.Б.) приходит и уходит, оно – от времени; тогда есть наблюдающий, который говорит: «Вот оно здесь, вот оно ушло». Этот наблюдающий – это тот, кто измеряет, сравнивает и оценивает. Поэтому здесь нет пустоты, о которой мы говорим… Когда нет ни меры, ни времени – есть ли у пустоты граница или очертания? Тогда назовете ли вы ее пустотой или «ничем» вообще? Тогда в ней есть все и нет ничего. (С. 124-125)

Понять все это – значит не быть вовлеченным в это, не зависеть от этого. Это значит никогда ничего не отрицать, никогда не делать каких-либо выводов, не искать какого- то идеологического, словесного состояния или принципа, согласно которому вы постараетесь жить. И само восприя­тие всей этой развернутой карты являет собой разумность. Именно эта разумность будет действовать – а не умоза­ключение, не решение, не идеологический принцип.

Наши тела, как и наши умы, и наши сердца, стали тупыми от воспитания, от приспособления к установлен­ному общественному стереотипу, который отвергает чув­ствительность сердца. Этот стереотип посылает нас на войну, разрушая нашу красоту, нежность, радость. Наблюдение всего этого – не словесное или интеллекту­альное, но подлинное – сообщает нашему уму и телу высо­кую степень восприимчивости. (С. 130)

Внимание – не достижение, поскольку в нем нет ничего личного. Личный элемент возникает только тогда, когда появляется наблюдающий в виде центра, из которого он сосредоточивается или управляет; так что всякое достиже­ние фрагментарно и ограниченно. Внимание же не имеет границ, у него нет рубежа, который нужно пересечь; вни­мание – это ясность, очищенная от всякой мысли. Мысль никогда не ведет к ясности, потому что корни мысли лежат в мертвом прошлом; так что мышление – это действие в потемках. Осознавать это и означает быть вниматель­ным. Осознавание – не метод, который ведет к вниманию; такое внимание остается внутри поля мысли, и потому оно доступно контролю или видоизменению; осознание этой невнимательности и является вниманием. (С. 131)

Безмолвие ума есть способ действия. Действие, рож­денное из мысли, является бездействием, которое порож­дает беспорядок. Это безмолвие ума – не продукт мысли и не прекращение болтовни ума. Спокойный ум возмо­жен, только когда спокоен сам мозг. Клетки мозга – клет­ки, которые столь долго обусловливались, чтобы реагиро­вать, проецировать, защищать, утверждать, – эти клетки становятся спокойными лишь тогда, когда видят то, что есть на самом деле. Из этого безмолвия возникает дей­ствие, которое не будет причиной беспорядка; оно воз­можно только тогда, когда не стало наблюдающего, когда нет центра, того, кто переживает, – потому что тогда само видение оказывается действием. Видение возможно толь­ко из безмолвия, в котором все оценки и моральные цен­ности окончились. (С. 66-67)

То, что выше мысли, – это чистота, невинность; мысль, что бы она ни делала, никогда не сможет коснуться ее, поскольку мысль всегда стара. Именно чистота, простота, как и любовь, бессмертна; но для того, чтобы она суще­ствовала, ум должен быть свободен от тысячи вчерашних дней с их воспоминаниями. И свобода – это состояние, в котором нет ненависти, насилия и жестокости. Не отбро­сив всего этого, как можем мы спрашивать о том, что такое бессмертие, что такое любовь, что такое истина? (С. 40-41) Если вы решили медитировать, это не будет медита­цией. Если вы намерены быть добрым – доброта не расцве­тет никогда. Если культивируете смирение, его не будет. Медитация подобна ветру, который входит, когда вы оста­вляете окно открытым, но если вы намеренно открываете его, если вы сами приглашаете ее войти, она никогда не появится. Медитация – не путь мысли, ведь мысль – это изощренность и хитрость, с бесконечными возможностями самообмана, так что мысли не выйти на путь медитации. Медитацией – как и любовью – нельзя заниматься. (С. 41) Нужно ли вообще искать? Искание всегда обращено к чему-то, находящемуся там, на другом берегу. На рас­стоянии, которое преодолевается временем и долгими переходами. Мы и находим в будущем – там, сразу за хол­мом. Таков важнейший смысл исканий. Существует настоящее и вещь, которую надо найти в будущем. Настоящее не вполне деятельно и живо, и потому, коне­чно, то, что скрыто за холмом, более заманчиво, большего от нас требует. Ученый, у которого глаза прикованы к микроскопу, никогда не увидит паука на стене, хотя паутина его жизни не в микроскопе, а в жизни настояще­го… Вся жизнь пребывает в настоящем, а не в тени вче­рашнего для и не в блеске надежды на завтра. Чтобы жить в настоящем, необходимо быть свободным и от прошлого, и от завтрашнего для… Расстояние между тем, что нужно найти, и тем, что есть, благодаря исканию постоянно уве­личивается – каким бы приятным и успокаивающим это искание ни было. (С. 188-189)

Мы действуем, исходя из мнения, из умозаключения, из знания, исходя из умозрительных намерений. Такое действие неизбежно приносит результаты в виде противо­речия в действиях между тем, что есть, и тем, что было или что должно быть. Это действие, исходящее из прошлого, называемого знанием, механично, способно к приспособ­ляемости, видоизменениям, но корни его в прошлом. И потому тень прошлого всегда покрывает настоящее… Изменение возможно лишь при отрицании известного; действие тогда совершается не согласно какому-то стерео­типу, но исходя из разумности, которая постоянно обно­вляется.

Разумность – это не различение и суждение или крити­ческая оценка. Разумность – видение того, что есть. То, что есть, постоянно изменяется, и, когда видение стоит на якоре в прошлом, разумность видения прекращается. Тогда действие продиктовано мертвым грузом памяти, а не разумностью восприятия. Медитация – мгновенное видение всего этого. И чтобы видеть, должно быть безмол­вие; из безмолвия исходит действие, совершенно отличное от деятельности мысли. (С. 194-195)


[1] Кришнамурти Дж. Единственная революция. M., 1997.

 

Идрис Шах. «Суфии»[1]

… Все дервишское учение основано не на концепции Бога, а на концепции сущности. Существует определен­ный девиз, который суммирует все это и недвусмысленно указывает на то, что религиозный контекст мышления дервишей является всего лишь средством самореализа­ции: «Познал своего Бога тот, кто познал свою сущ­ность»…

Методы оценки различных стадий и состояний сущно­сти и ее постепенного очищения сами по себе являются важнейшей частью дервишской деятельности. Именно этим дервиш отличается от обычного теоретика. Последний заявляет: «Я продумаю это». Дервиш говорит: «Я подготовлю себя к восприятию этого, не пользуясь ограниченным, создающим препятствия мышлением, которое годится только для детей».

«Преграда» или приостановка правильного использо­вания человеческого духа (сущности) вызвана неоправ­данным потаканием грубым эмоциональным процессам, создающим особую форму заключения (обусловленности), в котором пребывает большинство людей.

Насчитывается десять таких «преград» или «заслужи­вающих порицания качеств»:

  1. ЖЕЛАНИЕ. Желания, основанные на незнании того, чему следует быть, и на определенных предположе­ниях относительно того, что является хорошим для чело- века…
  2. РАЗДЕЛЕНИЕ. Одна из разновидностей лицемерия, когда человек использует процесс логического мышления для оправдания тех мыслей и действий, объектом которых является он сам, а не высшая реальность…
  3. ЛИЦЕМЕРИЕ. Характеризуется гордостью своими успехами, имуществом, ложным ощущением независимо­сти, склонностью к насилию…
  4. СТРЕМЛЕНИЕ К ВОСХВАЛЕНИЮ И ЛЮБВИ. Самовлюбленность, препятствующая объективной само­оценке; недостаток уравновешивающего фактора, кото­рый в данном случае будет почти соответствовать само­презрению.
  5. ИЛЛЮЗИИ о собственном, чуть ли не божественном назначении. Преодолевается только благодаря восхвале­нию качеств Бога.
  6. АЛЧНОСТЬ И СКУПОСТЬ. Порождают зависть, являющуюся наихудшим качеством…
  7. ЖАДНОСТЬ И СТРЕМЛЕНИЕ К БОЛЬШЕМУ. Представляет собой опасность, так как заставляет челове­ка уподобляться мотыльку, бездумно бросающемуся на пламя свечи. Преодолевается только с помощью аскетиз­ма и благочестия.
  8. БЕЗОТВЕТСТВЕННОСТЬ. Проявляется в стремле­нии достижения того, чего желает разум. Это качество всегда находится в движении, подобно вращающемуся глобусу. Его можно преодолеть только благодаря терпе­нию.
  9. БЫСТРАЯ УТОМЛЯЕМОСТЬ. Обычно проявляется в отсутствии постоянства цели…
  10. НЕВНИМАТЕЛЬНОСТЬ. Глубоко укоренившаяся лень, проявляющаяся в непонимании требований ситуа­ции или потребностей человека. (С. 310-311)

«Присутствующий для Бога отсутствует для людей». Некоторые дервиши попеременно впадают в эти состояния. Смена состояний иногда происходит медленно, а иногда мгновенно. Когда процесс алхимизации завершается пол­ностью, никакой двойственности уже не остается. Человек постоянно находится в состоянии присутствия и не являет­ся скрытым ни от того мира, ни от этого. (С. 315)

Человек не сможет перенести озарения, если не будет должным образом подготовлен к нему. В лучшем случае он впадет в экстатическое состояние, в котором он будет полностью парализован, как это случилось с Маджнуном, и не сможет довести этот контакт до конца. Вот почему, хотя дервишские поэты и говорят о «безумии от любви»[2], они подчеркивают, что это безумие появляется на предва­рительной стадии и не является результатом реального переживания. Считается, что реальное переживание должно быть активным, взаимным и осмысленным, а не выражаться в форме бесполезного возбуждения. (С. 314)

Человек развивается независимо от того, знает ли он об этом или нет. Жизнь едина, хотя в некоторых своих про­явлениях она и кажется инертной. Если вы живете, зна­чит, вы учитесь. Те, кто учится с помощью сознательных попыток научиться чему-либо, лишают себя возможности научиться тому, что дается им, когда они находятся в своем обычном состоянии. Некультурные люди часто обладают некоторой долей мудрости, потому что они не препятствуют влияниям самой жизни. Впечатления, которые вы получаете от наблюдения за различными вещами или людьми во время прогулки по улице, учат вас. Если вы специально попытаетесь почерпнуть что-то новое из этих впечатлений, вы узнаете некоторые вещи, но что именно вы сможете узнать, будет уже предопределено заранее… Вы смотрите на дом. Общие и частные аспекты этого дома разделяются на более мелкие элементы и под­вергаются оценке в вашем уме. Вы не можете дать объек­тивной оценки, и она будет полностью определяться вашим прошлым опытом. У современного человека этот опыт складывается из того, что ему успели внушить ранее… Машина ходит по кругу, потому что все это явля­ется просто дополнительной информацией к ее формаль­ному знанию. (С. 348-349)

Интеллектуальная подготовка заставляет человека отрицательно относиться к любым предположениям о том, что такая подготовка не является всеобъемлющей или что эмоции могут подавить интеллект… Интеллект склоняет вас к отделению вашего разума от того или иного объекта с целью интеллектуального его рассмотрения. Нам же необходимо отделяться одновременно и от интел­лекта и от эмоций… Ваша проблема состоит в том, что то, что вы называете интеллектом, в действительности пред­ставляет собой группы различных идей, попеременно овладевающих вашим состоянием. Мы не считаем, что достаточно одного интеллекта. Для вас интеллект являет­ся комплексом более или менее совместимых точек зре­ния, которые вы, в силу своего воспитания, привыкли считать чем-то единым. Суфии считают, что существует более глубокий уровень, являющийся единым, незамет­ным, но жизненно важным фактором. Это истинный интеллект, являющийся органом понимания и присущий каждому человеку. Время от времени он проявляет себя в обычной жизни, вызывая странные явления, которые невозможно объяснить с помощью обычных методов. Иногда эти явления называют оккультными, иногда их считают свидетельством преодоления ограничений про­странства и времени. Этот орган человека является ответственным за его развитие.

—   Я должен принять это на веру? (Реплика собеседни­ка. – И.Б.)

—   Нет, потому что вы не можете сделать это, даже если бы и хотели. Если вы будете принимать на веру такие вещи, вы скоро откажетесь от них. Даже если бы вы были интеллектуально убеждены, что это в качестве гипотезы является необходимым, весьма вероятно, что вы отказа­лись бы от ваших убеждений. Дело в том, что вы должны пережить это.

Это означает, что вы должны почувствовать это так, как вы не чувствуете ничто иное. Оно входит в ваше созна­ние как истина, качественно отличающаяся от того, что вас приучили считать истинами. Именно это отличение позволит вам понять, что она относится к той сфере, кото­рую мы называем «иной». (С. 351-352)

Суфии считают, что идея сможет проникнуть в обу­словленный (закрытый) ум, только если она будет выра­жена так, что ей удастся проскользнуть сквозь завесу обу­словленности. Тот факт, что несуфии имеют так мало общего с суфиями, означает, что последним необходимо использовать основные элементы, присущие каждому человеку, которые еще не совсем уничтожены различны­ми проявлениями все той же обусловленности. Речь идет именно о тех элементах, которые определяют собой суфийское развитие. Любовь является важнейшим и самым постоянным из них, она представляет собой тот фактор, которому предстоит вести человека и все челове­чество к завершенности… Любовь является сама по себе серьезным делом, находящимся в тесной взаимосвязи с озарением. (С. 151)

Суфии считают, что все, что мы видим, чувствуем и переживаем в обычной жизни, является всего лишь частью великого целого. Некоторых измерений мы можем достичь только в результате усилий. Они реальны, как реальна подводная часть айсберга, но в обычных условиях воспринять их невозможно. Снова сравнивая их с невиди­мой частью айсберга, можно сказать, что размеры их намного превышают видимую часть… Зимой дерево накапливает питательные вещества. Люди могут считать, что оно бездействует, т.к. они не видят никаких событий, но весной они вдруг замечают появление почек. Вот сейчас оно работает, думают они. Есть время собирать и время расходовать. Это опять приводит нас к мысли о том, что «озарение должно приходить постепенно, иначе оно все может разрушить». (С. 153-154)

Совместная работа противоположностей – еще один важ­ный вопрос, на котором заостряет внимание суфизм. Когда примиряются внешне противоположные вещи, личность становится не только совершенной, но и выходит за рамки знакомых нам человеческих возможностей. Приблизи­тельно это состояние можно описать, сказав, что человек становится безмерно могущественным. Что именно это означает и как это происходит, можно узнать только из лич­ного опыта – обычные слова здесь бессильны. (С. 157)

Понимание истинного смысла необъяснимых событий является еще одним следствием суфийского развития. Почему, например, определенные фазы мистической под­готовки отнимают у одних людей больше времени, чем у других, хотя последние исполняют все предписания более небрежно? Руми иллюстрирует постижение одного из аспектов жизни, который затуманивает всю полноту проявлений действительности и рисует перед нами невер­ную картину целого. «Двое нищих подошли к дверям дома. Одному сразу же дали кусок хлеба, и он ушел. Другого заставили ждать. Почему? Первый нищий не очень понра­вился хозяевам и получил кусок черствого хлеба. Второй должен был подождать, пока для него испекут свежий хлеб». Этот рассказ иллюстрирует мысль, к которой часто возвращается суфийское учение, мысль о том, что в любом событии присутствует хотя бы один незнакомый нам момент. Тем не менее мы все же формируем свои суждения на основе несовершенного материала. Неудивительно поэ­тому, что непосвященные развиваются однобоко, занима­ясь обычным самоутверждением. В одном из стихов Руми говорит: «Вы принадлежите к миру измерений, но пришли вы оттуда, где нет никаких измерений. Закройте первую лавку, пора открывать вторую». (С. 158)


[1] идрис Шах. Суфии. М., 2001.

[2] Следует помнить, что в суфизме воспевание любви мужчины к женщи­не чаще всего выступает метафорой более высокой формы любви, а именно любви ищущего просветления (освобождения) к Богу.

Хазрат Инайят Хан. Учение суфиев[1]

Кроме стремления достичь чего-либо земного у нас есть и более глубинное желание, работающее неосознанно в каждое мгновение жизни – войти в соприкосновение с бесконечным. Когда художник пишет картину или когда музыкант поет или играет, то если они при этом думают: «Это моя живопись» или: «Это моя музыка», – они вполне могут получить определенное удовлетворение, но оно будет подобно капле в океане. Однако если они со­единят свою живопись или свою музыку с сознанием Бога, если они будут думать: «Это Твоя живопись, а не моя» или: «Это Твоя музыка, а не моя», – то они соединятся с центром и их жизнь станет жизнью Бога. Если только принять это отношение, то в жизни появится много тако­го, что можно назвать добром, что приносит много удовле­творения и много восторга; это может сделать человека довольным и дать ему счастливую жизнь. (С. 144)

Саади так описал один эпизод своей жизни: «Однажды, не имея туфель, я вынужден был идти босиком по горяче­му песку и я думал – какой я несчастный; но тут я встре­тил увечного, которому каждый шаг давался с трудом. Я низко поклонился небесам и вознес благодарность за то, что был настолько счастливее его, не имевшего даже ног, чтобы ходить на них». Это показывает нам, что не обстоя­тельства жизни, а отношение человека к ним делают его счастливым или несчастным, и это отношение может быть таким разным, что один будет чувствовать себя несчаст­ным и во дворце, а второй – счастливым и в скромной хижине[2]. (С. 141)

На человека оказывают влияние внутренние импуль­сы. Если внутри копится недовольство и неудовлетворен­ность жизнью, это начинает воздействовать на дела чело­века. Например, если кто-то впечатлился болезнью, он никогда не сможет быть исцелен врачом или лекарством. Некто, впечатлившись бедностью, уже не сумеет попра­вить свои дела. Если человек уверен, что все против него, все плохо с ним обращаются и дурно о нем думают, то он и будет встречать такое отношение везде, куда бы ни при­шел. В мире, в бизнесе, в профессиональной деятельности много людей, которые, отправляясь на работу, прежде всего думают о том, что, возможно, их постигнет неудача. Наставники человечества во все времена учили человека верить: верить в удачу, верить в любовь, верить в добро и верить в Бога. Эта вера не сможет развиться, пока чело­век замкнут на себе, и очевидно, что сначала ему следует научиться доверять другим. Если он никому не верит, ему тяжело придется в жизни… Доверие человека, который верит другим, но не верит себе, бесполезно. Но тот, кто верит другому потому, что верит сам себе, имеет истинное доверие; благодаря вере в себя он способен сделать свою жизнь счастливой в любых обстоятельствах. (С. 141-142) …Можно сказать, что наиболее подходящий инстру­мент для работы Бога – это человек; но с мистической точки зрения можно также сказать, что Творец берет серд­це человека, через которое Он испытывает все сотворен­ное. Это показывает нам, что нет на земле существа, более способного к счастью, удовлетворению, радости и миру, чем человек. Очень жаль, если человек не сознает приви­легии быть человеком, потому что каждый миг жизни, проведенный им в этой ошибке бессознательности, поте­рян для него – и это огромная потеря. Величайшая приви­легия человека – быть подходящим для Бога инструмен­том, и пока он не поймет этого, он не осознает своего настоящего предназначения. (С. 143)

Каждый человек может желать только того, что равно его эволюции; он не может правильно желать того, что ниже его эволюции, даже если человека принуждать к этому. Очень часто, стремясь помочь человеку в той или иной ситуации, я говорил ему: «Сосредоточься на таком- то объекте». Но если человек оказывался более развитым, он задействовал только ум, тогда как сердце было где-то еще, и таким образом это не исполнялось. Человек спосо­бен отдать свое сердце, разум и все свое существо лишь тому, что равно его эволюции, а тому, что не равно ему, он не сумеет отдаться всем своим существом, разве только одними мыслями. А что такое мысль? Мысль без чувства не имеет силы; если за ней не стоят душа и дух, она бес­сильна. (С. 106)

В санскрите есть три особых понятия: Атма – Всеобщая душа, а также конкретная душа, индивидуальность, лич­ность; Махатма – великая душа, просветленное суще­ство, духовная личность; и Параматма – божественный человек, человек, себя осознавший, Богоосознающая душа. Как сказано в «Гайян»: «Если вы только изучите человека, вы так много в нем найдете», – вот почему чело­век (и я имею в виду каждого человека) имеет широкую возможность развиваться в духовных сферах. Обычный ум не в состоянии даже вообразить себе широту доступных для человека духовных сфер.

Под выражением «божественный человек» с давних пор подразумевают главным образом человека, и лишь немно­гие сознают, что в действительности оно означает Богочеловека. Причина этого в том, что все верующие отде­ляют человека от Бога и ощущают между Богом и человеком столь глубокую пропасть, что возникает необ­ходимость заполнить ее тем, что они называют религией. Вера стоит разделительной стеной между Богом и челове­ком, она приписывает все грехи человеку, а всю святость – Богу. Эта идея неплоха, но далека от истины. (С. 29)

Параматма – это наивысшая ступень пробуждения соз­нания. Обычный человек придает большее значение миру и меньшее Богу; просветленный – большее значение Богу и меньшее миру; Параматма же одновременно и придает и не придает значения Богу или миру. Он есть то, что он есть. Если некто скажет ему: «Это все правда», – он отве­тит: «Да, все это правда». Если некто скажет: «Это неправ­да», – он ответит: «Да, это неправда», Если некто скажет: «Все есть одновременно и правда и неправда», – он отве­тит: «Да, все есть одновременно правда и неправда». Его речь становится невнятной и головоломной. Ведь легче общаться с тем, кто говорит на нашем языке, а едва толь­ко смысл слов меняется, язык тоже претерпевает измене­ние; он становится сухим, иностранным языком в сравне­нии с обыкновенной речью. Слова ничего не значат для Параматмы, но значит только их внутренний смысл. Нельзя даже сказать, что он понимает смысл: он сам есть смысл; он становится тем, к чему другие стремятся. (С. 33) Как-то на улице Хайдарабада я встретил факира. Он обра­тился ко мне: «Эй, муршид1, как пройти туда-то?» Я в то время изучал философию и подумал: «Он назвал меня мур- шидом; должно быть, он увидел во мне какое-то величие!» Но тут я услышал, как он спрашивает полицейского: «Эй,

1 Уважительное обращение к человеку, которого считают Учителем.

муршид, это дорога к такому-то дому?» – и понял, что он говорит «муршид» каждому. Когда я попросил объяснений этому у своего муршида, он ответил, что факир находится на ступени фана-фишейх, когда ученик видит своего муршида во всем и в каждом. Тот, кто достиг этой ступени, учится у всего, у каждого существа, старого или молодого, глупого или мудрого, даже у кошки, у собаки, у дерева, у камня. А человек, способный видеть Бога только в одном-един- ственном предмете, а не во всех вещах и существах, – вот кто идолопоклонник. И только когда человек видит Бога во всем, он действительно видит Бога. (С. 23)

Можно смотреть, можно видеть и можно наблюдать. Все три слова означают одно и то же действие, и все же каждое слово говорит о чем-то различном. Наблюдая, мы понимаем то, что рассматриваем; видением получаем пол­ное описание этого; но, глядя, мы лишь бросаем взгляд, без должного понимания или принятия этого в расчет. И таким образом, здесь есть три состояния: смотрение на поверхность вещи, смотрение на вещь впрямую и смотре­ние на вещь с истинным обозреванием и пониманием ее в одно и то же время.

Каждый воспринимает вещь и явления одним из этих трех способов. То, что особенно интересует человека, изу­чается им наиболее внимательно; то, что просто привле­кает его ум, он замечает и разглядывает; наконец, он смо­трит на то, на что его взгляду случится упасть. Из-за этого все, что окружает человека и может быть им воспринято, действует на него тремя разными способами: то, что чело­век обозревает полностью, оказывает на него глубочайшее воздействие; то, что человек просто видел, оказывает на него ясное воздействие; наконец, то, что лишь захватило его взгляд, оказывает на него проходящее воздействие. Вот почему есть на свете провидцы, мыслители и те, кто лишь имеет пару глаз… Провидец не только смотрит, но видит. (С. 43-45)

Есть множество неверных интерпретаций слова «про­видец» . Иногда люди думают, что провидец – это яснови­дящий или спирит, но это совсем другие люди, они не про­видцы. Провидцу нет необходимости видеть незримый мир, ведь столь многое надо увидеть в видимом мире!

В объективном мире существует так много всего, что может быть увидено человеком, но пребывает сокрытым от его глаз, и если бы он сконцентрировал всю свою жизнь на видении того, что видимо, то нашел бы более чем доста­точно того, о чем следует поразмыслить. В людях, меч­тающих стать свидетелями чего-то такого, чего никто прежде не видел, говорит обычное детское любопытство. Это также тщеславие – говорить другим, что они видят нечто невидимое другими. Но мир зримый и мир незри­мый есть одно и то же; и оба они здесь. Если же мы не в состоянии разглядеть незримый мир, то не потому, что он прячется от наших глаз, а потому, что мы закрываем наши глаза на него. (С. 45-46)

Завершая эту краткую подборку, хочу высказать одну мысль, и снова словами мудрых. У Идриса Шаха есть пре­восходная поучительная история. Однажды ученики попросили учителя объяснить, справедливо ли, что есть бедные и богатые. Мастер предложил подготовить демон­страцию. Принесли мешок с золотом. Поместили его на середину моста, перекинутого через реку. Позвали нище­го, просившего подаяние. Ничего не объясняя, просто ска­зали ему перейти с одного берега реки на другой. Нищий отправился в путь и неожиданно для учеников оказался на другом берегу реки с пустыми руками. Его спросили: «А где же мешок с золотом, мимо которого ты прохо­дил?» – «Никакого мешка там не было». – «Но как же так, ведь ты шел прямо мимо него!» – «Не знаю, просто в какой-то момент у меня возникло желание закрыть глаза, и я закрыл их», – услышали они в ответ.

Эта поучительная история иллюстрирует целый ряд глу­боких положений. Например, что нельзя принудительно (в порядке благодеяния или «осчастливливания») дать чело­веку то, к получению чего он не готов: в определенный момент он просто «почему-то» закроет глаза. Поэтому хочет­ся надеяться, что предложенная подборка мыслей великих мудрецов будет созвучна состоянию читателя и резонансна его готовности воспринять какие-то более глубокие истины, чем те, что нам преподносит обыденная повседневность. Иными словами, пусть у читателя не возникнет «вдруг» желания закрыть глаза как раз в тот момент, когда он будет проходить по мосту мимо мешка с золотом.


[1] Инайят Хан X. Учение суфиев. M., Сфера, 1998.

[2] У Идриса Шаха описание этого же эпизода содержит еще такую заме­чательную, на мой взгляд, ремарку: «И я подумал, до каких же пор, чтобы почувствовать себя счастливым, мне нужно будет увидеть увечного?!»

 

PHENOMENON OF CONSCIOUSNESS SUMMARY

Consciousness is a complex, multilevelled, multivariate phenomenon whose properties are changeable in accordance with the character of solvable tasks. Seeking the qualities of an object of interest in a static position causes the so-called «computational» properties of consciousness to be manifest­ed. To express the process-dependent qualities, the dynami­cal modelling* is more fruitful. In the frameworks of the first approach, consciousness appears to be an emergent quality of a cognitive system, having the informational nature. In the frameworks of the second approach, it turns out to be a dynamical integrity, which connects the mental and the bodily, appreciated and unconscious features.

Concerning the first approach, a computation metaphor for description of the nature of consciousness is more widely used. But special attention to analysis of the very means of analysis (to computer-based and information-theoretical metaphors) shows that, despite of their popularity today, they are not so transparent and obvious, as we are apt to think. On the contrary, their steep usage may cause difficul­ties, similar to those which arise in the modern logic, when intensional contexts become an object of analysis. Therefore, it is necessary to understand the type and the character of limitations in computation metaphors usage in the natural intelligence modelling.

When the subject of consideration concerns human inclu­sion in any kind of holistic processes, the dynamic models of the nature of consciousness are more fruitful. In terms of the last ones, consciousness appears to be a synthesizing process of the common navigation. Such navigation is carried out by means of permanent, co-directed two-sided interaction of the conscious and the unconscious, the mental and the embodied, the focused and the unfocused (the peripheral). In these cases, consciousness manifests properties of holistic and con­tinued formation, where calculating processes are absent, and we deal with synthesized mental activity being effected by blocks of human experience operating. The last ones may have perceptive, nonverbal, embodied nature.

The information-theoretical approach to the phenomenon of consciousness in the book is developed by Igor P. Mer- kulov. He defines consciousness as an emergent property of a cognitive system as a whole (a kind of operating logical device), not equivalent neither to physical properties of neu­ron structures of brain nor to neurobiological and physiolo­gical networks, whose work it is based upon. Consciousness is not reduced to them though it is dependent on them.

In the chapterg his own (ch. 1), LP. Merkulov considers the history of formation of the modern ideas about the nature of the phenomenon of consciousness. He also analyses prob­lems of evolution of consciousness, its types and forms and its role in the human spiritual culture appearance. He believes that emergence of rudiments of consciousness became a natural stage of human self-perception capacity development, in particular a result of complication of cogni­tive structures which are responsible for its realization. In the course of evolution, man faced the necessity to solve the problem of extreme growth of cognitive information (both internal and external) that is asked for decision-making. This «computing» problem was solved by buffering of cogni­tive information, which is superfluous for self-perception, as well as by generating cognitive structures of higher levels, which are suitable for information processing. The structures became later a basis of consciousness rudiments generating. I.P. Merkulov regards the developed perceptive consciousness as a major cognitive precondition of human spiritual culture appearance in the history of evolution of the most ancient populations of Homo sapiens subspecies.

The dynamic approach to the consciousness phenomenon that is under development in this book is carried out by Irina A. Gerasimova and Irina A. Beskova. They examine the var­ious types of dynamics of consciousness in the course of dif­ferent human activities (mental, spiritual and corporal). Some of these activities are not peculiar to human’s everyday life. Due to this unusual perspective, the consciousness phe­nomenon appears in a new fashion, from an unusual and intriguing side that enriches modern representations about the nature of consciousness. In particular, I.A. Gerasimova (chapter 2) shows that discerning interaction between the highest (thinking, perception, memory, language) and the lowest levels of cognitive system – due to development of communication between consciousness and corporal inform­ative systems – is possible. Such interaction is effective if it is a dialogic one. The latter presupposes the direction of the consciousness toward an informative contact with subsys­tems of an organism and the real presence of such contact. In perception of a reverse reaction, the development of con­scious reflection of one’s own sensations and feelings plays an important role. Thus, perceptive images carry out a func­tion of informative intermediaries between the realized per­ception, thinking and informative languages of subsystems of an organism.

I.A. Gerasimova argues that, within the frameworks of the dynamic approach, it is possible to prove that the con­scious control of a cognitive system functioning can be stretched much further, than it was presupposed earlier: for example, to spheres of cognitive experience traceable by an ordinary mind exclusively to a zone of spontaneity. All these questions get special value in different areas of creativity: scientific, art, spiritual ones.

The logical and methodological questions, which are con­nected with problematics of consciousness, become an object of special consideration in research of I.A. Beskova (chapter 3). In particular, strengths and weaknesses of the computer- based and information-theoretical metaphors – as means of natural intelligence investigation – become an object of special analysis. She argues that it is exactly a concept of idea – as a pattern of person’s (a creator of idea) inner world organization, – and not of information that allows to refer to qualitative aspects of any message. Such a kind of under­standing permits, in the course of natural intelligence analy­sis, to consider in obvious form not only realizable, but also unconscious components of person’s experience, as well as elements of his embodiment. (The latter is directly and imme­diately connected with person’s psyche, his or her mentality, emotionality and spirituality.) All of these remain beyond consideration in the computer-based and information-theo- retical metaphors.

For the explanation of consciousness functioning peculi­arities, I.A. Beskova offers a number of new methodological concepts. First of all, a notion of an ego-consciousness as a cognitive capacity of a superficial level that is connected only with a special stage in human evolution (in phylo- and ontogenesis); a concept of a border of human embodiment as a kind of a virtual, imaginary, fictitious substance («space of a surface»), which generates nevertheless quite real person’s internal sensations underlying formating of an ego-con- sciousness; the notion of a deep consciousness – as phenome­non, providing a process of a person’s common navigation in space of a living stream. The psyche levels, which are habitu­ally referred to subconsciousness and the unconscious, are understood as genuine forms of deep consciousness struc­tures, simply familiar to a modern man in a variant, ego-con- sciousness does perceive it.

Practical outputs out ofhe theoretical developments, which are significant for improvement of quality of the mod­ern man’s life, are also presented in the monography.

1 Цыпин ΓΛί. Психология музыкальной деятельности: проблемы, суж­дения, мнения. Пособие для учащихся. М.: Интерпракс, 1994. С. 235-236.

5 Schutz A. On multiple realities // Collected Papers of Alfred Schutz. Hague, 1962. P. 207-259.

Написано: admin

Февраль 2nd, 2016 | 5:14 пп