Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов

Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи

Феномен сознания — часть 5

Я не могу делать их, потому что это меня связывает: чтобы что-нибудь сделать, я должен быть свободен во всякую минуту своего труда. Я пишу картины, как портрет, – передо мною, в мозгу, ясная сцена со всеми своими аксес­суарами и освещением, и я должен копировать»[1].

Внутренняя мысленная реальность создает события внешней реальности, воплощается в ней, но пройдя путь трансформации. Событие, уже созданное в реальности мысли, достраивается (до-конкретизируется) на физиче­ском плане. Так это бывает у мастеров-музыкантов: «Понятно, ни один оркестр не воплотит с точностью до «миллиметра» все, что хочет дирижер. Каждый из музы­кантов, сидящих за пультом, слышит исполняемое произ­ведение по-своему, окрашивая его в цвета своей индиви­дуальности. Пусть не все произведение, пусть только свою партию, – это уже немало. Так что какую-то коррекцию в планы дирижера оркестр, конечно, вносит. Но – не при­нципиальную, разумеется. Лучше всего, когда оркестран­ты, не нарушая общего замысла, обогащают его какими-то новыми нюансами и красками. Но это возможно, лишь имея дело с коллективом действительно высокого клас­са», – делится своим опытом Евгений Светланов[2].

В ортодоксальной литературе по теории познания тему творчества обсуждали в категориях «идеального» и «мате­риального». Думается, что при обсуждении проблем эйде­тического мышления такое разделение не сможет выра­зить смысл мысли как творящей энергии. В традициях эмпирической метафизики (рациональной системы, выстроенной на основе индивидуального глубинного опыта) мыслеобразы внутренней реальности материальны или, вернее сказать, тонко материальны, принадлежат материи иной природы, чем предметы внешнефизическо- го мира. Более того, утверждается, что мысль и есть материя внутренних планов сознания. Сказанное можно пояснить на современном научном языке, если сделать понятие энергии исходным для определений – вещество окажется кристаллизованной энергией, а информация (или мысль) структурированной энергией. Мысль как структурированная энергия творит миры, и человек может этой энергией овладеть. Путь – развитие интрос­пективных способностей, таких, как концентрация, визуализация, самонаблюдение, саморефлексия, самоу­правление или на языке синергетики – самоорганизация, охватывающая внешние и внутренние уровни бытия чело­веческого существа.

На внутренних, тонких планах сознание расширяется и может контактировать с другими живыми существами планетарного универсума, согласно учениям самореали­зации. Приведу любопытный пример, когда энтузиасты решили попробовать через визуализацию и мыследей- ствие установить контакт с растениями. Опыты общения с растениями провели в Культурно-выставочном центре «Радуга» города Димитровграда Ульяновской области. Участники экспериментов решили испытать на себе силу мысли, о которой говорится в духовных учениях. Смысл эксперимента состоял в том, чтобы путем общения с расте­ниями, силой мыслеобразов (визуализации) научиться изменять внешний вид растений, цвет, форму листьев или стволов, вкус плодов, запах и пр. Подобной способностью обладал известный американский селекционер Лютер Бербанк, который сумел найти задушевный контакт с братьями меньшими, мог изменять их привычки и уско­рять эволюцию растений. Стала популярной фраза Бербанка, которой он уговаривал кактусы: «Вам не нужны колючки, вам нечего бояться. Я защищу вас»1. Димитровградский эксперимент отчасти был удачен, а отчасти нет. Относительно одного из результатов мнение единодушно – установить сильную взаимозависимость человека и растения возможно – растения начинают слу­шаться человека, а человек ощущать и понимать расте­ние. Растения могут измениться, следуя желаниям чело­века при двух обязательных условиях: «Первое – мысль не должна быть напряженной, но обязательно сопровождать­ся внутренним духовным движением. Второе – желаемый результат должен быть детально проработан воображени­ем»2. Возникли серьезные проблемы с воображением или,

1 Парамаханса Йогананда, Автобиография Йога. Μ., Сфера, 1995. С. 382.

2 Гагарина С. Α.. Андриянова Л.В. Диалог с растением // Дельфис, № 2, 2004. С. 64.

точнее, с визуализацией. Неразвитость визуализации приводила к плачевным исходам – растения не слушались или выходили уродами. Интересно, что, например, «самый правильный» овес получился у агронома, кото­рый отчетливо представлял себе, как должны выглядеть здоровые или больные растения данного вида»[3]. Из ска­занного напрашивается вывод: визуализация – мощней­шая энергия творчества и преображения мира, но с высо­кой энергией нужно уметь обращаться.

Тайны эйдетического мышления может прояснить творчество гениального изобретателя Николы Теслы. Николу Теслу (1856-1943) называют гением вне време­ни[4]. Автор более 300 патентов на изобретения выступал с лекциями о своих взглядах на творчество и природу мироздания. Тесла был первым, кто занимался изучением сверхсильных магнитных и электрических полей и заяв­лял, что он видит энергетическое будущее человечества в использовании энергии эфира (или энергонасыщенного вакуума). Более того, в своих изобретениях, многие из которых неразгаданны, по его свидетельствам, он исполь­зовал энергию эфира.

Тесла обладал способностью визуализации с детства. Он научился сознательно управлять яркими картинами воображения и развил свой метод материализации твор­ческих концепций. Если в сон человек не может вмешать­ся, то здесь мы имеем дело именно с управляемым созна­тельным мышлением и воображением, которые создают индивидуальные творческие реальности – миры, в чем-то подобные сновидческой реальности.

Для Теслы процесс творчества проходит ряд этапов. Исходным импульсом является внешний раздражитель (раздражитель мышления и памяти), который появля­ется в виде чувства потребности в следующем изобрете­нии. Это чувство может возникнуть спонтанно и без види­мой связи с внешними обстоятельствами. Затем во внут­ренней творческой реальности начинают появляться идеи в виде геометрических образов. Приходит осознание при­нципа открытия, которое разворачивается в его физиче­скую интерпретацию. Физика детализируется и уточня­ется в формализации (математической обработке). Теоретическая модель спускается на конкретный уро­вень, но той же внутренней творческой реальности: идет выявление необходимых технических свойств материа­лов, необходимых для непрерывного действия сконструи­рованной физической модели. Мысленный эксперимент реализуется со всей полнотой конкретики: перед внутрен­ним взором изобретателя его устройства работают при раз­личных испытательных условиях вплоть до износа обору­дования, по ходу дела осуществляется коррекция. Самое примечательное в том, что Тесла никогда не ошибался в своих расчетах и моделях!

Откуда появляются идеи?


[1] Крамской И.Н. Письма, статьи. С., 1965-1966. Т. 1. С. 235. Цит. по: Цыпин. Г.М. Психология музыкальной деятельности. Там же. С. 170.

[2] Там же. С. 195.

[3] Там же. С. 64.

[4]

См. материалы о Тесле: Абрамович В. Метафизика и космология учено­го Николы Теслы // Дельфис, № 1-4, 1999. Имеется также две монографии на русском языке: Ржонсницкий Б.Н. Никола Тесла. M., 1959. Цверова Г.К. Никола Тесла. Л., 1974. К сожалению, я не смогла их получить в ИНИОНе, поскольку официально было заявлено о том, что эти книги никто не берет и они «завязаны веревочкой».

 

Согласно Тесле, Вселенная – живая система, а люди – это «автоматы», ведущие себя в связи с планами Творца. Человеческий мозг работает автоматически, реагируя на внешние (по отношению к нему) раздражители. Память – это всего лишь реакция человеческого мозга на повторяю­щийся внешний раздражитель. В биофизическом смысле памяти не существует, заявляет Тесла (хотя сам говорил на 7-8 языках). Человек – это проводник идей, идущих из мира идей в мир людей и практики. Эти взгляды близки идеям Будды (сознание как процесс) и Платона. Твор­чество Теслы исследователь его творчества В. Абрамович рассматривает как первый неоспоримый и ясный шаг в сторону объяснения доктрины Платона. Согласно Пла­тону, математика есть связь между миром идей и миром вещей. Тесла указал на возможность слияния материаль­ного и духовного в человеческом сознании и Всеоб­щий закон резонанса. Если электромагнитные колебания взаимодействуют с тонкими планами, в таком случае числа – это некоторые отражения структуры организации электромагнитных полей. Математические алгоритмы отражают способы воплощения идей в физические объек­ты. Из современной математики Тесла использовал толь­ко ряды Фурье и простые выкладки Архимеда. Математи­ка Теслы – это математика Пифагора и Платона (в высшем смысле). По Тесле, эфир представляет собой единое недиф­ференцированное поле, состоящее из времени, простран­ства и энергии, а результатом резонирующих процессов является рождение физической материи. Время – реаль­ный алгоритм овеществленной математики и создается из эфира благодаря резонансу физических систем, в эфир же оно и возвращается (сходные идеи выдвигает астро­физик Сагал, если вспомнить его «образ червоточин в мироздании»).

Для Теслы все в мире взаимосвязано: «Аристотель утверждал, что в космическом пространстве существует независимый высший дух, приводящий в движение и мысль – его главный атрибут. Точно так же и я уверен, что единый Космос объединен в материальном и духовном смысле. В космическом пространстве существует некое ядро, которое вечно притягивает нас, я чувствую его мощь и его ценности, посылаемые им по всей Вселенной и этим поддерживающие ее в гармонии. Я не проник в тайну этого ядра, но знаю, что оно существует, и когда я хочу придать ему какой-либо материальный атрибут, то думаю, что это СВЕТ, а когда пытаюсь постичь его духов­ное начало, тогда это – КРАСОТА и СОЧУВСТВИЕ. Тот, кто носит в себе эту веру, чувствует себя сильным, работа­ет с радостью, ибо и сам чувствует себя частью общей гар­монии»[1].

Я вовсе не призываю всем стать Теслой, тем более что овладение высшими возможностями человеческого духа сопряжено с мощнейшими энергиями творчества, до управления которыми еще предстоит дойти и отдельному человеку, и цивилизации в целом (измениться в корне). Скорее в сегодняшней ситуации можно и нужно обратить внимание на развитие внутренней культуры творчества – культуры наблюдения, культуры восприятия, культуры памяти, культуры мышления, культуры концентрации, культуры визуализации. В этом направлении возможно расширение управляющих функций сознания как когни­тивной способности.

Подведем итоги.

Можно предвидеть, что совершенствование сознатель­ного мышления пойдет по пути освоения внутреннего плана сознания. Он связан с раскрытием интроспектив­ных способностей, таких, как концентрация, визуализа­ция, самонаблюдение, саморефлексия, самоуправление. Синтез предполагает самоорганизацию творческой мысли, охватывающей внешние и внутренние уровни бытия человеческого существа.

Несомненный интерес представляют техники эйдети­ческой визуализации. Под визуализацией или эйдетиче­ским мышлением понимают способность в уме (или во внутреннем плане) создавать образы, насыщенные полно­той восприятия конкретного предмета. Вся полнота зре­ния, слуха, вкуса, осязания, обоняния и эмоционального переживания (совместно или по отдельности) может быть реализована в эйдетическом мышлении. Эйдетическое мышление различают по яркости образов, способности их удерживать в уме по своему усмотрению, способности управлять ими. Исследование визуализации приводит к выводам о глубокой зависимости развития продуктив­ного воображения от всех составляющих структуру психики, ее сознательных и неосознаваемых пластов; координации воли, мысли и чувства; умения интегриро­вать образное и аналитическое мышление; соединять когнитивные (информационные) и волевые (энергийно- гармонизирующие) стратегии. Развитая визуализация проявляет себя как дисциплинированная спонтанность, которая достигается овладением всеми психическими и когнитивными возможностями человека.


[1] Дельфис. Там же. № 4. С. 31.

 

Подобный логико- методологический вопрос в рамках анализируемой моде­ли не находит ответа.

Если же идея сознания как эмерджентного высокоуров­невого свойства, порождаемого на определенном этапе эво­люции системы, дополняется компьютерной метафорой, мы получаем подход, рассматривающий сознание как свойство, возникающее на достаточно сложных уровнях вычисления. Тогда возможности, ассоциирующиеся с со­знанием, предстают как эмерджентные свойства любой вычислительной системы с достаточным уровнем рекур­сивной самомодификации. В таком случае ум оказывается представим в виде компьютерной программы, функциони­рующей в аппаратной среде, которая может быть цифровой или нервной (тогда мозг рассматривается как разновид­ность цифровой системы, основанной на бинарной струк­туре электрической активности нейронов). Так, например, Ф. Джонсон-Лэйярд считает[1], что способности к управле­нию и самосоотнесению, свойственные сознанию, должны быть присущи любой высокоуровневой вычислительной системе с исполнительным процессором, имеющим доступ к моделям самого себя и способность рекурсивно встраи­вать такие модели друг в друга.

В оценке возможностей моделирования естественного интеллекта с использованием компьютерных метафор Д. фон Хофштадтер идет еще дальше[2]. Если разум, по аналогии с программным обеспечением, не зависит от аппаратной среды системы, по отношению к которой он эмерджентен, то он оказывается «переносимым»: т.е. может быть реализован не только в нервной системе как среде. Это возможно, если способность сознания к само­соотнесению возникает на базе бинарной структуры элек­трической активности нейронов. Однако если оказы­вается, что самосоотносительная способность сознания коренится не в нейрональной двоичности, а в перцептив­ных схемах (базирующихся на ощущениях), тогда все-таки получается, что символизм сознания имеет каче­ственную основу. А само сознание не может спонтанно возникнуть из системы, неспособной чувствовать – неза­висимо от ее рекурсивной сложности.

Вспомним об идеях Витгенштейна о непрерывной открытости контекста нашего пропозиционального зна­ния, Хайдеггера о Dasein, Баарса[3] – об импликативном контексте текущего осознания, Сёрля о «подоплеке»[4], Шютца – о неизбежно имплицитном, не подвергаемом сомнению «здравом смысле», который непрерывно реор­ганизует себя с точки зрения требований текущей ситуа­ции0. Как отмечает Г. Хант, «мы не можем в явном виде сформулировать такую подоплеку. А если попытаемся, то получим нечто вроде Dasein Хайдеггера – «правило» кото­рого состоит в экзистенциальной открытости миру. Подразумеваемый здравый смысл невозможно полностью определить, поскольку приближение к такого рода формальной вычислимости должно сразу же создавать у самосоотносительного, самоописывающего, символизи­рующего существа новую подразумеваемую подоплеку понимания. Совершенно не ясно, как с такого рода непре­рывной реорганизацией могли бы справиться и недавно предложенные модели интерактивного, нерепрезентатив­ного искусственного интеллекта…1 Как подчеркивают Дрейфус и Сёрль, трудно представить подобную непре­рывную перестройку контекста в качестве любой вычис­лительной системы, тем самым не утратив самую сильную сторону формальных или экспертных систем, состоящую в их способности к поразительно сложным алгоритмам, основывающимся на правилах»2.

Таковы некоторые проблемные логико-методологиче- ские моменты, связанные с использованием компьютер­ной метафоры в анализе естественного интеллекта. Свои сложности возникают и при обращении к теоретико- информационным средствам. Чтобы разобраться с этими вопросами, полезно в самой общей форме проследить логику формирования точных средств анализа естествен­ного интеллекта и, в частности, обратить внимание на некоторые важные особенности теоретико-информацион- ных средств, влияющих на наше понимание моделируе­мых с их помощью феноменов – сознания в том числе.


[1] Johnson Laird Ph. A computational analysis of consciousness // Consciousness in contemporary science. Oxford, 1988. P. 357-368; Johnson- Laird Ph. Mental models. Cambridge, 1983.

[2] Η ofStadter D. Gödel, Escher, Bach: An eternal golden braid. N.Y., 1979.

[3] Baars B. A cognitive theory of consciousness. Cambridge, 1988.

[4] Searle J. The rediscovery of the mind. Cambridge, 1992.

 

ТОЧНЫЕ СРЕДСТВА ИССЛЕДОВАНИЯ ЕСТЕСТВЕННОГО ИНТЕЛЛЕКТА

В настоящее время информационная и компьютерная метафоры являются, пожалуй, наиболее широко исполь­зуемыми в анализе естественного интеллекта. В основе их применения в качестве моделей функционирования мозга и даже разума в целом (в частности, процессов научения и познания) лежит представление о том, что мозг, так же как и компьютер, перерабатывает информацию, причем правила соответствующих процессов, если их сформули­ровать в явном виде, весьма схожи. Поэтому можно рассматривать такие модели как верно отображающие природу анализируемого с их помощью феномена – разу­ма, сознания – в целом. И тогда получается, что последние имеют информационную природу.

Насколько правомерен такой вывод? Какие важные моменты, определяющие природу естественного интел­лекта, мы упускаем, когда распространяем теоретико- информационную, компьютерную метафору на понима­ние феномена сознания в целом? Можно ли предложить какие-то другие средства, использование которых позво­лит расширить наше видение природы человеческого разума, сделать его более адекватным?

Если говорить в самом общем виде, то в основе подхода, опирающегося на информационные и компьютерные мо­дели естественного интеллекта, лежит идея о том, что соз­нание представляет собой эмерджентное свойство[1], возни­кающее на продвинутых стадиях функционирования системы. В частности, когда появляются способности само­соотнесения и управления работой других, низлежащих структур. Что же касается природы самих этих структур, то они соответственно могут рассматриваться как «более машинные», чем формирующийся на их основе феномен. И это позволяет прибегнуть к точным средствам анализа (количественным по своей природе) в изучении такого сложного, качественного явления, как сознание.

Данный методологический шаг может расцениваться как полезный и сильный, но только в том случае, если мы не забываем о естественной ограниченности самих средств анализа, которая может стать особенно значимой, когда речь идет об исследовании сложных неоднозначных качественных феноменов, каким, несомненно, является сознание. Поэтому обратимся сначала к анализу информа­ционной и компьютерной метафор самих по себе, чтобы определить их сильные и слабые стороны и более или менее четко очертить границы их применимости в иссле­довании интеллектуальных процессов.

Методологические рифы компьютерной метафоры

Ярким представителем подхода, рассматривающего сознание как динамическое свойство определенных высо­коуровневых паттернов нервной организации, является невролог Роджер Сперри, который одним из первых сформулировал идею о том, что сознание возникает как эмерджентное системное свойство высокоуровневых орга­низационных процессов, протекающих в мозгу[2]. По его мнению, возникновение сознания на основе нервных про­цессов представляет собой межуровневый феномен, подоб­ный возникновению молекул из квантовых полей: моле­кулы с присущими им химическими характеристиками рождаются из субатомной реальности, но непосредственно к ней несводятся. Свойства и функции сознания тоже не только несводимы к любой конкретной нервной подструк­туре, но сами управляют составляющими более низкого порядка.

В целом это интересный и плодотворный подход. Однако в рамках данной модели без ответа остается один принципиальный вопрос: с каким именно этапом эволю­ции системы связано возникновение сознания как ее нового эмерджентного свойства (причем не историче­ски, а логически)? Должны ли мы принять, что зачатки сознания (хотя бы в минимальной и самой непроявлен- ной форме) присутствуют уже на уровне той реальнос­ти, которая предшествует рождению сознания и на базе которой оно затем и формируется? Иными словами, происходит ли рождение сознания на базе структурных элементов предшествующего уровня эволюции систе­мы, уже обладающих зачатками чувствительности, которые затем и дадут толчок возникновению нового эмерджентного свойства, или же они полностью лише­ны даже тех зародышей будущего формирующегося на их базе качества, которое только в потенциале ра­зовьется?

Например, в качестве одной из наиболее ранних, зача­точных форм, лежащих в основе будущей способности сознания, может рассматриваться простейшая форма чувствительности, которая представлена в форме субъек­тивной составляющей переживания организмами их способности к движению. Существует ли такая чувстви­тельность у одноклеточных организмов, вовсе не имею­щих нейронов? И если да, то как глубоко в структуру мате­рии простирается это свойство? Можем ли мы сказать, что имеется уровень развития субстрата, который был бы лишен подобной проточувствительности, но на каком-то отдаленном этапе эволюции системы тем не менее мы могли бы наблюдать рождение сознания у соответствую­щего организма?

Иными словами, если мы определяем сознание как эмерджентное свойство, в какой-то момент возникающее из имеющегося уровня организации системы, то встает методологический вопрос: существуют ли на этом преды­дущем уровне жизни системы зачатки, зерна будущего нового свойства? И если да, то когда и на какой основе воз­никают и формируются сами эти зачатки? Следует ли при­знать их изначально и по природе присущими всему живо­му? Если мы отвечаем на этот вопрос положительно (т.е. некая простейшая форма проточувствительности, лежа­щая в основе последующего формирования сознания, изначально присуща тем структурам, на базе которых позднее развивается сознание), тогда, в некотором смыс­ле, получается, что сознание (пусть и в зачаточной, прото- форме) изначально присуще тем структурам, на базе кото­рых, как постулируется, оно лишь потом возникнет. Если нет, то как, где, когда, на какой основе возникают и рож­даются те зачатки проточувствительности, из которых когда-то в будущем, на продвинутом уровне эволюции системы, разовьется сознание как новое эмерджентное свойство? Данная дилемма фактически воспроизводит тот же вопрос о логике возникновения сознания, но только адресуя его к более ранним стадиям формирования и раз­вития системы и соответственно формулируя его по отно­шению к более ранним, лежащим в основе формирования сознания, ее свойствам/качествам.


[1] Эмерджентным называют свойство, которым обладает система как целое, но не ее части. Применительно к сознанию это будет означать, что оно несводимо к работе сетей, на основе функционирования которых возникает. Иными словами, последние имеют иную, чем сознание, природу.

[2] Sperry КW. Structure and significance of the consciousness revolution // Journal of Mind and Behavior. 1987, N8. P. 37-66; Sperry R.W. In defense of mentalism and emergent interaction // Journal of Mind and Behavior. 1991, № 12. P. 221-246.

 

Информационная метафора: сильные и слабые стороны

Теория информации, разработанная Норбертом Вине­ром и Клодом Шенноном в сороковых годах прошлого сто­летия, является важным разделом кибернетики. Сама же кибернетика как научное направление зародилась во время Второй мировой войны, когда назрела необходи-

1 Preston В. Heidegger and artificial intelligence // Philosophy and Pheno­menology Research, 1993, № 53. P. 43-69.

2 Хант Г. О природе сознания: С когнитивной, феноменологической и трансперсональной точек зрения. M., 2004. С. 113-114.

мость в исследованиях, связанных с обнаружением и унич­тожением самолетов противника. В русле решения этой практической задачи потребовалось создать теорию само­управляющихся и саморегулирующихся машин, что и привело к возникновению науки, ознаменовавшей новый подход к проблемам связи и управления. Норберт Винер дал ей название кибернетика (от греч. kybernetes – «кормчий»)1. Кибернетики занялись описанием систем на уровне паттернов связи, особенно в замкнутых цепях и сетях.

Концептуальная структура новой научной дисциплины была разработана в ходе плодотворных творческих встреч в Нью-Йорке, известных как конференции Мэйси. Эти встречи объединили уникальную группу высокоодарен­ных профессионалов из разных областей знания, которые вели продуктивный междисциплинарный диалог, разра­батывая новые идеи и методы мышления. В их числе были Норберт Винер, Джон фон Нойманн и Грегори Бейтсон.

Центральной идеей работы Винера была концепция обратной связи. Данное понятие выражает такое свойство систем, как способность учитывать результаты собствен­ного функционирования и видоизменять параметры своей последующей работы на этой основе (экспликация при­нципа научения и саморегуляции). Со временем Винер от частной идеи изучения паттернов связи и управления, встречающихся у животных и возможных у машин, пере­шел к общей идее паттерна как ключевой характеристики жизни: «Мы всего лишь завихрения в потоке вечно теку­щей реки», – писал он. «Мы – не вещество, которое ждет и терпит; мы – паттерны, которые продолжают и утверж­дают себя»2.

Среди задач, поставленных перед собой первыми кибернетиками, была задача выявления нейромеханиз- мов, лежащих в основе психических явлений, и описания их точными математическими средствами.

В 50-60-х гг. Росс Эшби, нейробиолог по образованию, вплотную занялся разработкой кибернетических моделей нейронных процессов, тем самым дав толчок развитию когнитивных наук. При этом он четко разграничил энер-

1 Wiener N. Cybernetics. N.Y., 1948.

2 Wiener N. The human use of human beings. N.Y., 1950. P. 27.

гетически открытые и, выражаясь современным языком, организационно закрытые системы. Эшби писал: «Кибер­нетика может… быть определена как наука, изучающая системы, открытые для энергии, но закрытые для инфор­мации и управления – информационно непроницаемые*[1].

Исследования нервной системы человека привели к идее осмысления мозга как логического устройства, своего рода схемы, основными элементами которой высту­пали нейроны. Эта концепция сыграла роль решающего звена в создании цифровых компьютеров, что, в свою оче­редь, обеспечило интеллектуальную базу для нового под­хода к исследованию психики.

Компьютерная метафора психической деятельности доминировала в когнитивной науке и в области исследова­ний естественного интеллекта на протяжении нескольких последующих десятилетий. Основная идея этого подхода заключалась в том, что функционирование человеческого мозга до такой степени напоминает работу компьютера, что научение попросту может быть определено как про­цесс обработки информации, т.е. основанного на некото­ром наборе правил манипулирования символами. И поскольку фон Нойманн и ранние кибернетики полага­ли, что человеческий мозг обрабатывает информацию подобно компьютеру, им казалось вполне естественным считать компьютер моделью мозга и даже разума в целом. Прямым следствием этого представления явились интен­сивные разработки в области искусственного интеллекта.

Подобно картезианской модели тела как заводных часов, модель мозга как компьютера поначалу не вызыва­ла сомнений и выглядела довольно многообещающе: открывала новые перспективы в понимании процессов научения и обрисовывала новые горизонты в исследовани­ях интеллектуальных процессов. Однако, став своего рода общим местом в работах по моделированию естественного интеллекта (как раз вследствие своей плодотворности), она понемногу начала дезориентировать как обычных людей (так сказать, «широкую публику»), так и самих исследователей. Физик и популяризатор науки Ф. Капра отмечает: «Ученые-компьютерщики внесли значитель­ную лепту в бетонирование догмы об обработке информа­ции, используя выражения типа «интеллект», «память» и «язык» для описания компьютеров, что побудило боль­шинство людей – включая и самих ученых – думать, что эти понятия относятся к хорошо известным человеческим феноменам. Это, однако, оказалось глубоким заблуждени­ем, которое позволяет поддерживать и даже укреплять картезианский образ людей-машин»1.

Еще одним важным направлением развития исследова­ний, лежавших в основе современных моделей естествен­ного интеллекта, стала разработка теории систем. Основоположниками в этой области были философ, медик, экономист Александр Богданов и биолог Людвиг фон Берталанфи. Как отмечает Ф. Капра: «Оба они при­знавали, что в открытых системах одновременное взаимо­действие множества переменных формирует паттерны организации, характерные для жизни, но у них не было средств описания процессов возникновения этих паттер­нов в математической форме. Говоря техническим языком, математика того времени была ограничена линейными уравнениями, которые не годятся для описа­ния в высшей степени нелинейной природы живых систем»2. И хотя кибернетики, занимаясь нелинейными феноменами петель обратной связи и нейронных сетей, взялись за разработку нелинейной математики, подлин­ный прорыв в этой области связан с развитием нового поколения мощных компьютеров, позволивших произво­дить огромные массивы вычислений с колоссальной скоростью. Так заложилась основа для взаимопроникно­вения и плодотворного соединения идей, средств и воз­можностей информационного и компьютерного моделиро­вания в анализе естественного интеллекта.

Таковы, в самом общем виде, некоторые важные моменты формирования и развития компьютерных и тео- ретико-информационных метафор и моделей, активно используемых в современных исследованиях мыслитель­ных процессов человека. Однако если мы теперь обратим­ся к анализу самих этих средств, то увидим, что, несмотря на широту применения, с ними далеко не все так однозна-

1 Капра Ф. Паутина жизни. Κ., М., 2003. С. 85.

2 Там же. С. 97.

чно, как это может показаться на первый взгляд. Сначала более подробно остановимся на понятии информации.

Само это понятие родилось в ходе попыток Клода Шеннона, работавшего в «Белл телефон», определить про­изводительность телеграфных и телефонных линий и выработать основу для тарифов на оплату сообщений. Соответственно объектом интереса в теории информации оказался сигнал, передаваемый через канал с помехами, а вовсе не содержательный, смысловой аспект сообщения. Поэтому термин «информация» использовался как сугубо технический, связанный с количественной стороной сооб­щений (количество бит передаваемой по сетям информа­ции) и существенно отличался по содержанию от обыден­ного понимания термина «информация», вызывающего у людей ассоциации со смыслом сообщения. Как пишет Капра, именно смешение понятий «информация» и «сиг­нал» побудило кибернетиков назвать свое детище теорией информации, а не теорией сигналов, что на самом деле было бы гораздо точнее.

И как это часто случается, все подобного рода тонкости остались за пределами сферы массового сознания научно­го сообщества, в результате чего данный термин (с его на самом деле чисто технической экспликацией) в умах уче­ных оказался прочно соотнесен с интуицией, стоящей за его общеязыковым употреблением. Это привело к «беско­нечным заблуждениям»1. В частности, к избыточному энтузиазму в истолковании естественного интеллекта в терминах теоретико-информационной и компьютерной метафор. И я вполне согласна с Ф. Капрой, который вслед за X. фон Форстером утверждает, что в основе укоренив­шегося в научной культуре использования понятия информации, а также связываемых с ним ожиданий лежит «досадная лингвистическая ошибка»2.


[1] Ashby R. Introduction to cybernetics. N.Y., 1956. P. 4.

 

Конечно, в настоящее время упрощенное представление первых кибернетиков о компьютерной природе естествен­ного интеллекта вызывает уже не тот энтузиазм, что на заре становления парадигмы: накоплено слишком много дан­ных, свидетельствующих о том, что по многим параметрам он совершенно отличен от машинного. Например, исследо-

1 Капра Ф. Паутина жизни. С. 82.

2 Там же. С. 82.

вания в области когнитивных дисциплин показывают, что «нервная система человека не обрабатывает никакой информации (в том смысле, что готовые дискретные эле­менты существуют во внешнем мире и отбираются познаю­щей системой), но взаимодействует с окружающей средой, непрерывно видоизменяя свою структуру. К тому же ней- робиологи обнаружили серьезные доказательства того, что человеческий интеллект, человеческая память и человече­ские решения никогда не бывают полностью рациональны­ми, зато всегда окрашены эмоциями… Наше мышление всегда сопровождается телесными ощущениями и процес­сами. Мы, правда, нередко стараемся подавить их, но всег­да думаем вместе со своим телом…»[1], чего конечно же нель­зя сказать о компьютерах.

Вот на этой последней идее о том, что человек думает вместе со своим телом (а я бы даже сказала, что человек – в значительной степени – думает именно своим телом), остановимся немного подробнее, поскольку это действи­тельно очень важный момент, который отличает работу естественного интеллекта от искусственного, зачастую недооцениваемый исследователями. И прежде всего потому, что в нашей ментальной традиции укоренено представление о «думании» как о чисто мыслительном процессе, осуществляемом, если говорить упрощенно, «головой». А если расшифровывать это представление, то мозгом, нервной системой, ну и – до некоторой степени – органами чувств, поставляющими первым двум информа­цию для переработки.

На самом же деле уже в исходном неявном допущении («думает голова») заложено самое большое огрубление природы естественно-интеллектуальных процессов, кото­рое затем, последовательно разворачиваясь, приводит к завышенным ожиданиям в отношении возможностей искусственного интеллекта. Такие ожидания кристалли­зуются в форме методологических вопросов, подобных следующим: может ли компьютер думать? Способен ли он чувствовать? В состоянии ли машинный интеллект когда- нибудь родить свою цивилизацию, могущую потеснить или вовсе вытеснить человеческую? и т.п.

Логика такой направленности мыслей и ожиданий со­вершенно понятна. Ведь если мыслительные процессы – это то, что происходит в голове человека, и они уже сейчас довольно хорошо описываются средствами информацион­ной и компьютерной метафор, то идея о том, что дальней­шее развитие и совершенствование этих средств на ка- ком-нибудь этапе родит такую же (или сопоставимую) сложность, как и человеческая интеллектуальность, не кажется абсурдной. И оспорить ее невозможно, иначе как обратившись к базовому неявному допущению: думает го­лова. В действительности же все обстоит совсем иначе: чело­век думает всем своим существом, всем телом, и те соста­вляющие мыслительных процессов, которые протекают в голове (мозге), – лишь часть общетелесных процессов.

Посмотрим, как реализуется на практике «думание телом».

Мудрые говорят: «Великий путь нетруден для того, кто не оказывает предпочтения». На практике это означает стратегию не бороться с тем, что есть. Однако практически все мы не таковы: человеку трудно принять имеющееся, если оно расходится с его чаяниями, не отвечает ожидани­ям. На примере анализа этой ситуации удобно проследить, как связано функционирование ума и тела, до какой сте­пени процессы сознания, с одной стороны, обусловливают телесные, с другой – обусловливаются ими.

Известный психотерапевт, создатель метода Хакоми- терапии, Рон Курц пишет: «Тело мобилизуется, чтобы справиться с ситуациями так, как ум их понимает. Таким образом, тело отражает жизнь ума. Наши интерпретации, предрасположенности, ожидания и планы – это все влия­ет на тело. Когда у вас есть какие-то ожидания, тело гото­во действовать в соответствии с ними. Когда вы настроены злиться, вы обязательно найдете повод. Если у вас есть предпочтения, вы обязательно мобилизуете свое тело. Если у вас есть какие-то желания, если вы хотите, чтобы что-то произошло определенным образом, если вы эмо­ционально привязаны к результатам своих усилий и выбо­ров, то в этом участвует ваше тело. Нельзя даже сильно чего-то захотеть, чтобы тело не «схватилось» при этой мысли. Если вы позволите себе хотя бы на мгновение почувствовать настроение желания, стремления, то заме­тите, как ваше тело напрягается. Как большая рука, тело хватается за желаемый результат. Когда нет предпочте­ний, нет насилия по отношению к телу, нет страстного «хватания». Человек без предпочтений принимает то, что есть. При такой гибкости нет усилий и нет насилия. Когда изучаешь и понимаешь свои напряжения в теле, то многое узнаешь о своих глубинных убеждениях»[2].

Мыслительные процессы, состояния сознания челове­ка настолько тесно переплетены с его телесностью, что, по сути, составляют единое целое. Наша привычка разры­вать их, а затем рассматривать и анализировать изолиро­ванно, как если бы в реальности они такими и были: разум только думал, а тело только действовало и чувствовало, – приводит к тому, что компьютерные метафоры сначала начинают восприниматься как достаточно точно описы­вающие работу ума, а затем и вообще ставится вопрос, а не могут ли компьютеры думать? В самом деле: считают они гораздо лучше человека, вариантов анализируют больше, ошибаются несопоставимо реже, почему бы не приписать им и мыслительные способности? А то, что они в металли­ческих корпусах (ну или если разобрать машину, то на разных носителях), как будто и не принципиально, ведь схемы информационных процессов, алгоритмы решения задач вроде бы сходны с человеческими?

Подводя короткий итог проведенному анализу, хочу заметить следующее. Я вижу два важных момента, вызы­вающих множество затруднений и споров в современных исследованиях природы естественного интеллекта точны­ми средствами. Первое – это то, что теоретико-множе­ственное понятие информации, имеющее на самом деле совершенно техническое значение в конкретной теории (более точно передаваемое термином «сигнал»), при обсуждении общих вопросов используется как содержа­тельное, которое в языковой интуиции носителей, в том числе профессионалов, занимающихся созданием и иссле­дованием моделей естественного интеллекта, ассоцииру­ется со смысловой характеристикой сообщения. В ре­зультате возникает неоправданное ощущение, по сути, иллюзия, что, говоря об информации в компьютерных моделях интеллекта, мы говорим о содержательной соста­вляющей, о смысле сообщений.

И второй момент: жизнь и работа ума сначала отры­ваются от жизни и работы тела, а потом задается вопрос, а вообще, чем отличается искусственный интеллект от естественного? То, что «тело» другое, спору нет, но ведь «ум»-то работает похоже?

Это такое же заблуждение, как и то, что, оперируя поня­тием информации, мы характеризуем смысловую соста­вляющую сообщений, говорим о содержательной, а не о количественной их стороне. Следует иметь в виду, что интеллект, который оказывается объектом интереса в ком­пьютерных и теоретико-информационных метафорах, – это изначально, исходно, независимо от того, насколько адек­ватно он затем моделируется, – совсем не тот феномен, который присущ реальному, живому человеку. Он всего лишь составная часть – если так можно выразиться, верши­на айсберга, каким является реальный мыслящий субстрат, более адекватно представимый как <ум-тело>.


[1] Капра Ф. Паутина жизни. С. 85.

[2] Кури, Р. Телесно-ориентированная психотерапия. Метод Хакоми. М., 2004. С. 62-64.

 

Конечно, в настоящее время упрощенное представление первых кибернетиков о компьютерной природе естествен­ного интеллекта вызывает уже не тот энтузиазм, что на заре становления парадигмы: накоплено слишком много дан­ных, свидетельствующих о том, что по многим параметрам он совершенно отличен от машинного. Например, исследо-

1 Капра Ф. Паутина жизни. С. 82.

2 Там же. С. 82.

вания в области когнитивных дисциплин показывают, что «нервная система человека не обрабатывает никакой информации (в том смысле, что готовые дискретные эле­менты существуют во внешнем мире и отбираются познаю­щей системой), но взаимодействует с окружающей средой, непрерывно видоизменяя свою структуру. К тому же ней- робиологи обнаружили серьезные доказательства того, что человеческий интеллект, человеческая память и человече­ские решения никогда не бывают полностью рациональны­ми, зато всегда окрашены эмоциями… Наше мышление всегда сопровождается телесными ощущениями и процес­сами. Мы, правда, нередко стараемся подавить их, но всег­да думаем вместе со своим телом…»[1], чего конечно же нель­зя сказать о компьютерах.

Вот на этой последней идее о том, что человек думает вместе со своим телом (а я бы даже сказала, что человек – в значительной степени – думает именно своим телом), остановимся немного подробнее, поскольку это действи­тельно очень важный момент, который отличает работу естественного интеллекта от искусственного, зачастую недооцениваемый исследователями. И прежде всего потому, что в нашей ментальной традиции укоренено представление о «думании» как о чисто мыслительном процессе, осуществляемом, если говорить упрощенно, «головой». А если расшифровывать это представление, то мозгом, нервной системой, ну и – до некоторой степени – органами чувств, поставляющими первым двум информа­цию для переработки.

На самом же деле уже в исходном неявном допущении («думает голова») заложено самое большое огрубление природы естественно-интеллектуальных процессов, кото­рое затем, последовательно разворачиваясь, приводит к завышенным ожиданиям в отношении возможностей искусственного интеллекта. Такие ожидания кристалли­зуются в форме методологических вопросов, подобных следующим: может ли компьютер думать? Способен ли он чувствовать? В состоянии ли машинный интеллект когда- нибудь родить свою цивилизацию, могущую потеснить или вовсе вытеснить человеческую? и т.п.

Логика такой направленности мыслей и ожиданий со­вершенно понятна. Ведь если мыслительные процессы – это то, что происходит в голове человека, и они уже сейчас довольно хорошо описываются средствами информацион­ной и компьютерной метафор, то идея о том, что дальней­шее развитие и совершенствование этих средств на ка- ком-нибудь этапе родит такую же (или сопоставимую) сложность, как и человеческая интеллектуальность, не кажется абсурдной. И оспорить ее невозможно, иначе как обратившись к базовому неявному допущению: думает го­лова. В действительности же все обстоит совсем иначе: чело­век думает всем своим существом, всем телом, и те соста­вляющие мыслительных процессов, которые протекают в голове (мозге), – лишь часть общетелесных процессов.

Посмотрим, как реализуется на практике «думание телом».

Мудрые говорят: «Великий путь нетруден для того, кто не оказывает предпочтения». На практике это означает стратегию не бороться с тем, что есть. Однако практически все мы не таковы: человеку трудно принять имеющееся, если оно расходится с его чаяниями, не отвечает ожидани­ям. На примере анализа этой ситуации удобно проследить, как связано функционирование ума и тела, до какой сте­пени процессы сознания, с одной стороны, обусловливают телесные, с другой – обусловливаются ими.

Известный психотерапевт, создатель метода Хакоми- терапии, Рон Курц пишет: «Тело мобилизуется, чтобы справиться с ситуациями так, как ум их понимает. Таким образом, тело отражает жизнь ума. Наши интерпретации, предрасположенности, ожидания и планы – это все влия­ет на тело. Когда у вас есть какие-то ожидания, тело гото­во действовать в соответствии с ними. Когда вы настроены злиться, вы обязательно найдете повод. Если у вас есть предпочтения, вы обязательно мобилизуете свое тело. Если у вас есть какие-то желания, если вы хотите, чтобы что-то произошло определенным образом, если вы эмо­ционально привязаны к результатам своих усилий и выбо­ров, то в этом участвует ваше тело. Нельзя даже сильно чего-то захотеть, чтобы тело не «схватилось» при этой мысли. Если вы позволите себе хотя бы на мгновение почувствовать настроение желания, стремления, то заме­тите, как ваше тело напрягается. Как большая рука, тело хватается за желаемый результат. Когда нет предпочте­ний, нет насилия по отношению к телу, нет страстного «хватания». Человек без предпочтений принимает то, что есть. При такой гибкости нет усилий и нет насилия. Когда изучаешь и понимаешь свои напряжения в теле, то многое узнаешь о своих глубинных убеждениях»[2].

Мыслительные процессы, состояния сознания челове­ка настолько тесно переплетены с его телесностью, что, по сути, составляют единое целое. Наша привычка разры­вать их, а затем рассматривать и анализировать изолиро­ванно, как если бы в реальности они такими и были: разум только думал, а тело только действовало и чувствовало, – приводит к тому, что компьютерные метафоры сначала начинают восприниматься как достаточно точно описы­вающие работу ума, а затем и вообще ставится вопрос, а не могут ли компьютеры думать? В самом деле: считают они гораздо лучше человека, вариантов анализируют больше, ошибаются несопоставимо реже, почему бы не приписать им и мыслительные способности? А то, что они в металли­ческих корпусах (ну или если разобрать машину, то на разных носителях), как будто и не принципиально, ведь схемы информационных процессов, алгоритмы решения задач вроде бы сходны с человеческими?

Подводя короткий итог проведенному анализу, хочу заметить следующее. Я вижу два важных момента, вызы­вающих множество затруднений и споров в современных исследованиях природы естественного интеллекта точны­ми средствами. Первое – это то, что теоретико-множе­ственное понятие информации, имеющее на самом деле совершенно техническое значение в конкретной теории (более точно передаваемое термином «сигнал»), при обсуждении общих вопросов используется как содержа­тельное, которое в языковой интуиции носителей, в том числе профессионалов, занимающихся созданием и иссле­дованием моделей естественного интеллекта, ассоцииру­ется со смысловой характеристикой сообщения. В ре­зультате возникает неоправданное ощущение, по сути, иллюзия, что, говоря об информации в компьютерных моделях интеллекта, мы говорим о содержательной соста­вляющей, о смысле сообщений.

И второй момент: жизнь и работа ума сначала отры­ваются от жизни и работы тела, а потом задается вопрос, а вообще, чем отличается искусственный интеллект от естественного? То, что «тело» другое, спору нет, но ведь «ум»-то работает похоже?

Это такое же заблуждение, как и то, что, оперируя поня­тием информации, мы характеризуем смысловую соста­вляющую сообщений, говорим о содержательной, а не о количественной их стороне. Следует иметь в виду, что интеллект, который оказывается объектом интереса в ком­пьютерных и теоретико-информационных метафорах, – это изначально, исходно, независимо от того, насколько адек­ватно он затем моделируется, – совсем не тот феномен, который присущ реальному, живому человеку. Он всего лишь составная часть – если так можно выразиться, верши­на айсберга, каким является реальный мыслящий субстрат, более адекватно представимый как <ум-тело>.


[1] Капра Ф. Паутина жизни. С. 85.

[2] Кури, Р. Телесно-ориентированная психотерапия. Метод Хакоми. М., 2004. С. 62-64.

 

В основе обоих этих типов заблуждений-иллюзий, характерных для современного состояния исследований естественного интеллекта, на мой взгляд, лежит следую­щая общая черта: для изучения интенсионального[1] по своей природе феномена используются экстенсиональные[2] сред­ства. Само по себе это не плохо и не хорошо. Это оправдан­ное упрощение в исследовании сложного явления. Проб­лемы и неоправданные ожидания начинают возникать, когда естественная ограниченность самих средств анализа не осознается, забывается, упускается из виду. Тогда начи­нает казаться, что средства эти таковы и есть, какими себя внешне, на уровне поверхностного восприятия, заявляют: а именно понятие информации (в том виде, как оно разра­ботано в конкретной технической теории) имеет отношение к смысловой составляющей сообщения, а компьютерные модели интеллекта описывают работу подлинного живого ума (который на самом деле есть <ум-тело>).

Характеризуя ситуацию в целом, можно сказать, что понятие информации, также как и теоретико-инфор- мационные модели естественного интеллекта, – пред­ставляют собой полезные, но достаточно сильно огруб­ляющие исследуемый феномен средства, которые при неаккуратном обращении (например, неправомерной экс­траполяции) создают иллюзию большей механистичности мыслительных процессов, чем это есть в действительно­сти. Конечно, любая модель для того и строится, чтобы за счет опрощения исследуемого феномена сделать какие-то новые шаги в его понимании, которые не были бы возможны, имей мы дело с реальной его сложностью и многоплановостью. Но дело в том, что подобного рода упрощения допустимы и плодотворны до тех пор, пока исследование не вступает в сферу тонких моментов, где как раз отбрасываемые или обесцениваемые факторы начинают играть ключевую роль. В таком случае подобная модель может довольно сильно искажать подлинные характеристики исследуемого.

Именно так дело обстоит в сфере анализа естественно- интеллектуальных процессов: пока речь идет о моделиро­вании отдельных аспектов работы ума (в частности, тех, что связаны с задачами распознавания объектов и «вычис­ления» их характеристик), информационные метафоры полезны и помогают прояснить важные моменты в фун­кционировании мышления и мозга. Но если пытаться распространить их на понимание феномена мышления и сознания в целом, окажется, что такое моделирование искажает протекание реальных процессов.

Ситуация с использованием понятия «информация» для моделирования мыслительных (познавательных) про­цессов напоминает мне трудности в сфере логического исследования естественного языка (проблема машинного перевода), возникающие тогда, когда речь начинает идти о достаточно сложных контекстах. В частности, оказы­вается, что логические средства, вполне адекватные и надежные до тех пор, пока не затрагиваются эпистеми- ческие контексты1, становятся ограниченными и мало-

1 Контексты, содержащие выражения «верит», «знает», «полагает», «надеется» и т.п., иными словами, те, которые ссылаются на когнитивные или психологические состояния человека.

пригодными, когда содержание высказывания уже не может моделироваться через множество возможных миров[3]. Т.е. если для анализа контекста требуется учесть не просто его истинностные значения (в каких возможных мирах оно истинно), а аспект знания, в частности состоя­ние знания субъекта, относительно которого данное высказывание формулируется.

Трудности использования экстенсиональных средств в анализе интенсиональных контекстов

Как известно, в свое время Готтлобом Фреге был введен принцип взаимозаменимости, смысл которого можно выразить следующим образом: в случае замены подопера- торного выражения на логически эквивалентное ему значение всего контекста не меняется. Например, если мы скажем, что «по законам математики 2×2=4», это будет истинным суждением. Теперь, если мы заменим выра­жение 2×2=4 на логически эквивалентное ему[4] 22 = 4, то получим новое суждение: «По законам математики 22 = 4». Оно тоже истинно.

Теперь немного изменим условия. Исходным выраже­нием у нас будет такое: «Петя знает, что 2×2=4». Соответственно получаемым из него путем подстановки логически эквивалентного ему «22 = 4» будет «Петя знает, что 22 = 4». Нетрудно заметить, что второе высказывание может быть ложным даже и при истинности первого, т.к., допустим, если Петя – ученик младших классов, то на определенном отрезке времени он уже будет знать, что 2×2=4, но не знать, что 22 равно 4.

На этих примерах мы видим особенность так называе­мых интенсиональных контекстов: для них логическая эквивалентность[5] выражений не является достаточным основанием для взаимозаменимости. Иными словами, в интенсиональном контексте при замене подоператорного выражения на логически эквивалентное ему (т.е. совпа­дающее с ним по значению во всех возможных мирах), из истинного предложения мы можем получить ложное. Это значит, что в определенного типа контекстах (в частности, требующих обращения к анализу сферы знания субъекта) логическая эквивалентность выражений не является фор­мальным аналогом синонимии (смыслового тождества) и оказывается недостаточной для взаимозаменимости.

Таким образом, в случае, если смысл выражения (ин­тенсиональная характеристика) приравнивается к мно­жеству значений в множестве возможных миров (экстен­сиональная характеристика), в определенного типа контекстах (описывающих состояние знания и сознания субъекта) из исходного истинного предложения – при замене подоператорного выражения на логически эквива­лентное ему – мы можем получить ложное.

Теперь вернемся к понятию информации в том вариан­те, в каком оно содержится в одноименной теории. По­скольку информация определяется как выбор одного или нескольких сигналов, параметров, вариантов, альтерна­тив из множества возможных, понятно, что базовым для него выступает, как и в только что рассмотренном приме­ре, понятие множества: в частности, сопоставление исход­ного множества возможных вариантов с остающимся в результате принятия во внимание оцениваемой инфор­мации. И степень информативности сообщения оценива­ется в зависимости от его способности уменьшать потен­циально возможное количество вариантов (в идеале сводя его к единице – это будет максимально информативное сообщение).


[1] Требующего для своего анализа обращения к содержанию, смыслу высказывания.

[2] Опирающиеся на количественные, теоретико-множественные характе­ристики.

[3] Экстенсиональная по своей природе характеристика. Возможные миры – это логически возможные описания состояний. Например, для двух переменных ρ и q это будет множество {pq, p-q, -pq, -p-q}, где – — отрицание.

[4] Логически эквивалентными называются выражения, значения истин­ности которых совпадают во всех возможных мирах.

[5] Совпадение по значению во всех возможных мирах.

 

На мой взгляд, как и в приводившемся выше примере, здесь мы имеем дело с экстенсиональным выражением интенсиональной, по своей природе, характеристики, которая на интуитивном уровне теснее соотносится с понятиями «содержание», «смысл», чем с понятиями «множество», «значение». Однако при этом выражается она именно через экстенсиональные параметры: множе­ство исходных возможных вариантов и множество вари­антов, остающихся в результате принятия во внимание оцениваемой информации, а также соотношение между этими величинами. В результате, как я полагаю, на опре­деленном уровне работы с данным понятием (при распро­странении его в сферу анализа индивидуального знания) возможно возникновение парадоксов, подобных тем, что встречаются в логике при попытках применения экстен­сиональных по своей природе средств для анализа эписте- мических контекстов.

Каким же образом имеет смысл определить понятие информации, чтобы передать его качественную соста­вляющую, в явной форме увязать его с содержанием, смыслом сообщения? У меня нет готового ответа на этот вопрос. Но перспективными в этом плане мне предста­вляются понятия «идеи», «паттернаорганизации» и «нау­чения как процесса жизни».

Ресурсность понятия идеи

Если информация – это, исходно, даже этимологиче­ски, осведомленность[1], то корень в этом выражении – «ведом», т.е. нечто, имеющее отношение к знанию, «веда- нию» чего-то. Чего? Возможно, того, на основании чего как раз и может быть произведен выбор из исходных (логически, теоретически, практически) возможных аль­тернатив?

А на основании чего происходит такое о-с-ведом-ление? Если мы будем считать, что на основе информации, то получается круг. Тогда, может, имеет смысл принять, что это происходит на основе внутреннего опыта? Например, Теодор Росзак в своем «Культе информации» показывает, что не информация создает идеи, а идеи создают информа­цию. Идеи представляют собой интегрирующие паттерны, которые возникают не из информации, а из опыта.

Мне ключевыми в этом определении видятся понятия «паттерна» и «внутреннего опыта». Но сначала о пат­тернах. Еще Норберт Винер подчеркивал, что закодиро­ванное сообщение представляет собой, по сути, паттерн организации. Проводя аналогию между паттернами связи и паттернами организации в живых системах, он подгото­вил почву для осмысления живой системы как совокупно­сти паттернов. Φ. Капра вообще считает, что для того, чтобы понять феномен самоорганизации, нужно сначала понять важность идеи паттерна. «Идея паттерна органи­зации – конфигурации взаимоотношений, характерной для определенной системы, – стала объектом кибернети­ческого системного мышления и с тех пор остается важ­нейшей концепцией. С системной точки зрения понима­ние жизни начинается с понимания паттерна. Паттерны не могут быть измерены или взвешены. Они должны быть обозначены, вычерчены. Чтобы понять паттерн, мы долж­ны обозначить конфигурацию взаимоотношений. Струк­тура включает количества, паттерн – качества»[2].

Итак, идеи можно рассматривать как интегрирующие паттерны организации, которые возникают не из инфор­мации, а из опыта. Причем, я бы сказала, не просто из опыта, а из внутреннего опыта. Последнее мне кажется особенно важным, потому что главное отличие идеи от информации я усматриваю в том, что первая рождается, создается человеком внутри его собственной когнитив­ной системы и в этом смысле может рассматриваться как форма выражения его внутренней природы. Вторая же усваивается извне и, выступая внешним по отношению к субъекту, не является выражением его собственной при­роды, параметров его личности.

Следовательно, можно сказать, что идеи репрезенти­руют параметры глубинного «я» своего создателя, вклю­чающие и сознание, и телесность. Этот момент предста­вляется принципиальным: как уже отмечалось, лишь в компьютерных метафорах ум (сознание) может жить и функционировать вне тела. Реальный, живой интел­лект неразрывно связан с телесностью. И даже не в том смысле, что, не будь тела, никакой интеллект бы не суще­ствовал, а в том, что параметры восприятия, хранения, репрезентации информации существенным образом обу­словлены специфически человеческой телесностью. Иными словами, все операции сознания, все механизмы восприятия несут на себе отпечаток нашей телесности. И более того, они именно таковы, какими являются, исключительно и всецело потому, что такова телесность человека, задающая параметры, горизонты, среды их нор­мального функционирования.

Информация, напротив, это то «постороннее», что усваивается извне. Характерно, что даже в теории инфор­мации (которая, как мы выяснили, даже и не совсем информация, а в большей мере сигнал) информация – это то, что передается по каналам связи, и в этом смысле можно сказать, приходит к человеку откуда-то. Воспри­нятая обезличенно, она и в самом деле может без особого ущерба для адекватности анализироваться изолированно и от телесности, и от индивидуального опыта субъекта. Именно восприятие информации (но не идеи) может осу­ществляться относительно безэмоционально, вне задей­ствования для ее переживания-проживания телесности человека: «головой», но не всем его существом (субстра­том <ум-тело>).

Идея же – это то, что вызревает и рождается внутри. И как любой ребенок несет на себе печать своих родителей (и генетическую, и культурную), так и идея несет на себе отпечаток личности своего создателя. Она репрезентирует параметры его глубинного мира, включая разум (причем как осознанные, так и бессознательные компоненты) и телесность (отраженную и представленную и в логике генеза идеи, и в специфике переживания-проживания субъектом ее содержания).

Если же приходящая извне, по существу, внешняя для данного конкретного индивида информация по той или иной причине глубоко затрагивает его личностно, начина­ет восприниматься эмоционально, всем существом челове­ка, она для него проходит обратную трансформацию, вновь превращаясь в идею (только теперь не по отноше­нию к своему творцу, а к ее нынешнему восприемнику). Соответственно она оказывается по-другому представлен­ной в его нейронных сетях в частности и в его внутреннем мире в целом. Можно предположить, что отличие прежде всего будет касаться локализованности (для информации) и, напротив, разлитости (для идеи) в пространстве челове­ческой телесности. Информация, скорее всего, будет по преимуществу репрезентирована в нейронных сетях головного мозга (именно поэтому информационные про­цессы, осуществляемые «головой», лучше моделируются точными средствами). Идеи же, на мой взгляд, будут пред­ставлены средствами всей телесности человека. По этой причине неосознаваемые аспекты знания, креативные моменты в мышлении (существенным образом соотнесен­ные с бессознательным и с телесностью) пока не поддают­ся анализу точными средствами.


[1] Informatio и означает на латыни осведомленность.

[2] Капра Ф. Паутина жизни. С. 97.

 

Еще одно важное отличие: идея связана с аспектом порождения, со становящимся в динамике естественного интеллекта. Информация – с готовым, завершенным. Если жб, как было отмечено выше, «личностность» вос­приятия данным конкретным субъектом внешней для него информации вновь превратит ее в идею, она изменит свой когнитивный статус, превратившись из застывшего знания вновь в становящееся, готовое не к рутинному, а к инсайтному изменению. Именно поэтому вовлечен­ное, заинтересованное, телесное (всем своим существом) восприятие характерно для креативных личностей.

Итак, сопоставляя понятия «идеи» и «информации» в роли потенциальных средств анализа естественного интеллекта, я хотела бы, прежде всего, обратить внима­ние на такой ключевой момент их динамики: информа­ция – это то, что имеет направленность извне – вовнутрь, идея же, напротив, изнутри – вовне. В связи с этим идея является выражением и репрезентацией глубинных пара­метров личности ее создателя-творца, информация же (для кого-то и когда-то бывшая идеей и выражающая параметры личности своего творца), для человека, полу­чившего ее как внешний продукт, нет. В этом смысле можно сказать, что информация нечувствительна, без­различна к параметрам личности и внутреннего мира субъекта. Поэтому когда мы исследуем естественный интеллект в терминах информации, мы оставляем за бор­том все то, что составляет внутренний багаж человека, выражает его уникальную и неповторимую индивидуаль­ность. Понятно, что в этом случае за пределами рассмот­рения оказываются все те моменты, которые связаны с не-всеобщим. И тогда неудивительно, что, анализируя знание некоего конкретного Пети из, допустим, второго класса, мы лишаемся возможности учесть индивидуаль­ные особенности его системы знания и оказываемся вынужденными иметь дело лишь со всеобщим в ней.

А именно с тем, что выражения «2×2=4» и «22=4» совпа­дают по значению во всех возможных мирах и, следова­тельно, без ущерба для истинности могут быть заменены одно на другое в любых контекстах. В том числе и в тех, где речь идет о знании-мнении субъекта. Например, «Петя из второго класса знает, что…». В результате мы, естественно, получаем несоответствие. А значит, вся таким образом описываемая (репрезентируемая, модели­руемая) система знания оказывается внутренне противоре­чивой, тривиализируется. Это делает наши средства ана­лиза естественного интеллекта неадекватными, слишком слабыми для моделирования интересующего феномена.

Напротив, оперируя понятием идеи, мы имеем возмож­ность учесть индивидуальное, личностное в структуре естественного интеллекта. Кроме того, доступным оказы­вается рассмотрение элементов инсайтной динамики мышления, в отличие от рутинной преобразовательной деятельности, осуществляемой в рамках оперирования информацией. Все аспекты телесного знания, самым непо­средственным образом соотнесенные с бессознательным в человеке, также оказываются увязаны не с понятием информации, а с понятием идеи.

В результате проведенного исследования становится понятным, какого рода ограничения компьютерной и информационной метафор являются самым уязвимым местом программ анализа естественного интеллекта. В первую очередь это невозможность на основе использова­ния понятия информации в качестве модельного средства учесть компоненты внутреннего опыта субъекта, пред- ставимые в совокупном телесном переживании-знании, которые на уровне сознания могут быть вообще не пред­ставлены, но которые самым серьезным образом влияют на все мыслительные процессы человека. А во-вторых, это неспособность анализировать состояния знания конкрет­ного индивида, а не некоего усредненного субъекта, кото­рый в своей мыслительной активности безупречно логичен и универсально осведомлен. Становится также понятным, сколь малый слой реальных мыслительных стратегий (про­цессов) моделируется средствами теоретико-информацион- ного подхода: это как тонкий поверхностный пласт внеш­них волн над глубиной и толщей океана.

Исходя из всего вышеизложенного, перспективы в моделировании естественно-интеллектуальных процес­сов я связываю с использованием понятия «идеи» как пат­терна организации внутреннего опыта субъекта и экспли­кацией его в форме, допускающей последующее создание на его основе новых модельных средств.

НОВЫЕ ЛОГИКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ СРЕДСТВА И ФЕНОМЕН СОЗНАНИЯ

Понятие индивидуальной объективной реальности

Итак, анализ сильных и слабых сторон теоретико- информационной и компьютерной метафор побуждает искать средства исследования естественного интеллекта, которые были бы в первую очередь более личностно ори­ентированными. А именно от безукоризненно-всеобщего, лишенного индивидуальных черт интеллекта (который и в самом деле больше напоминает машинный, чем естест­венный) позволяли продвинуться к изучению индивиду­ального разума живой личности. Перспективным в этом плане представляется использование понятий «паттерн организации как ключевая характеристика всего живо­го», «идея как паттерн организации внутреннего мира человека, ее продуцировавшего».

В качестве второго шага, ведущего в этом же направле­нии (в направлении усиления содержательной, «жизнен­ной» компоненты в исследованиях естественно-интеллек- туальных процессов), я предлагаю следующий: дополнить существующее в современной картине мира представле­ние об объективной реальности как данной раз и навсегда, одной на всех, понятием индивидуальной объективной реальности. В этом случае в нашем распоряжении ока­жется понятие, которое позволит говорить об объектив­ном не только как имеющем отношение к тому, что свой­ственно человеку как виду, но и об индивидуальном, о том, что непосредственно соотнесено с отдельным чело­веком, не безразлично к параметрам его личности.

На мой взгляд, когда мы говорим об объективной реаль­ности в привычном ключе, мы, сами того не замечая, совершаем подмену одного смысла концепта «быть объек­тивным» (в значении «существовать вне и независимо от субъекта») другим: быть нечувствительным, безразлич­ным к индивидуальным качествам отдельного человека. Отсюда и рождается неоправданное ожидание, по сути, иллюзия, что объективная реальность для всех одинако­ва. Это побуждает к тому, чтобы ссылку на параметры реальности, в которой действует (мыслит, воспринимает, ощущает и переживает) субъект, убирать из анализа его интеллектуальной деятельности: зачем, ведь реальность одна на всех?

Попробую пояснить свою позицию. Объективный мир предстает любому существу таким, каким оно способно его видеть. Последнее обусловлено перцептивными и когни­тивными характеристикам самого существа, поэтому тот срез реальности, с которым устанавливается контакт, в точности соответствует сущностным параметрам воспри­нимающего. Психика человека содержит такие составляю­щие, как сознание и бессознательное, поэтому ему будут открыты, доступны не только те пласты реальности, взаи­модействие с которыми осознается им, но и те, взаимодей­ствие с которыми не осознается, не отслеживается.

Например, человек, отдыхающий тихим летним вече­ром в месте, где обитают летучие мыши, в какой-то момент может испытать странное чувство напряжения и тревоги, хотя если он этих существ непосредственно не видит, то не будет даже иметь представления о том, почему оно возни­кло. Тем не менее чувство напряженности может быть настолько отчетливым, что заставит его начать огляды­ваться в поисках источника неприятных неясных ощуще­ний. Это значит, что на уровне сознания соответствующее воздействие не представлено (считается, что сигналы в уль­тразвуковом диапазоне человек не распознает), тем не менее бессознательно им зафиксированы некие компонен­ты причиняющего дискомфорт воздействия.

Или же классический эксперимент с засветкой ладо­ни[1]. Проводились исследования, в которых испытуемым предлагалась ситуация, где на их ладонь сначала воздей­ствовали обычным светом (при этом сами они не видели этого), а затем следовал не слишком сильный, но доста­точно неприятный удар током. Испытуемые могли избе­жать его, если им удавалось зафиксировать момент засвет­ки. Так вот, оказалось, что, если их предупреждали, что существует некий предварительный сигнал о приближаю­щемся ударе током, они научались распознавать момент засветки. Иначе говоря, под угрозой неприятного физиче­ского воздействия и при условии информированности о том, что его можно избежать, если проявить достаточное внимание, самые обычные люди оказались в состоянии ладонью воспринимать свет. На уровне сознания такое воздействие не было представлено вообще (сами испытуе­мые, даже научившись избегать удара, не могли опреде­лить ни свои ощущения, ни свои мысли по поводу этих ощущений: они «просто» убирали ладонь после ее засвет­ки и перед ударом током). На бессознательном же уровне они были способны зафиксировать воздействие, которое, как считается, человек не распознает.

Таким образом, среди в принципе доступных восприя­тию человека воздействий окружающей среды есть такие, которые он способен на сознательном уровне отследить и зафиксировать, и такие, которые он не способен осозна­вать в обычных условиях. Тем не менее на бессознатель­ном уровне многие из них распознаются и фиксируются, влияя и на поведение человека, и на его настроение, и на принимаемые им решения, и на общие оценки происходя­щего. Так вот, по моему убеждению, в основе общеприня­того представления о наличии единой для всех объектив­ной реальности лежит именно спектр воздействий, которые человек не просто воспринимает, но способен осознать, что воспринимает (способен осознать, что соответствующие воздействия имеют место). Я же считаю необходимым расширить репертуар методологических средств анализа вопросов, связанных с исследованием природы человека, за счет введения понятия «индивиду­альной объективной реальности», в которое предлагаю включить такие аспекты среды (внутренней и внешней), которые вообще воспринимаются человеком, включая и те, взаимодействие с которыми хотя и имеет место, но в обычных условиях оказывается недоступным осознава- нию. Тогда получается, что индивидуальные объективные реальности всех людей различны и существуют наряду с неким усредненным представлением о единой для всех общей объективной реальности.

Почему же люди убеждены, что объективная реаль­ность для всех одна и та же?

Параметры сознания у всех современных, живущих в данный момент, в данной культуре людей в значитель­ной степени совпадают, поэтому осознаваемая составляю­щая индивидуальной объективной реальности каждого конкретного члена сообщества будет практически иден­тичной (или, по крайней мере, весьма сходной). Так рож­дается стихийная убежденность в том, что объективная реальность на всех одна. На самом же деле это не так. Объективная реальность (причем именно объективная, а не субъективная, что и так понятно) для каждого – своя, просто осознаваемая ее составляющая – да еще в той своей части, относительно которой человек может сформулиро­вать свои впечатления, – практически одинакова для людей, принадлежащих к одной культуре. В том числе и потому, что язык, задающий и категориальные возмож­ности выражения впечатлений, и сами границы осознава- ния таких впечатлений, являются для них общим.

Поэтому можно сказать, что индивидуальная объектив­ная реальность для каждого – своя, но совершенно оправ­данно (с достаточным на то основанием) она воспринимает­ся членами сообщества как одна и та же, общая для всех (и именно на этот аспект переносится стихийное убежде­ние в ее «объективности»). Происходить это будет потому, что из объективно данного субъекту в собственных непо­средственных ощущениях отдавать себе отчет относи­тельно наличия соответствующего опыта он будет лишь в той его части, которая преодолела барьер сознания. Иначе говоря, сам он будет иметь представление только об осознаваемых компонентах собственного опыта и, следова­тельно, только о тех аспектах реальности, которые и обусловили формирование таких компонентов. Те же составляющие собственных восприятий, впечатлений, состояний, которые остаются за порогом его сознания (хотя их источником послужили не менее объективные аспекты реальности, чем те, что лежали в основе осозна­ваемых впечатлений1), хотя и не войдут в осознаваемую им самим картину мира, тем не менее на подсознательном и бессознательном уровне будут зафиксированы его репре­зентативными системами. А это значит, что компоненты окружающего, лежавшие в основе соответствующих впе­чатлений, хотя и не будут субъектом отслеживаться как реально существующие и воздействующие на него (потому что он даже не отдает себе отчета в существовании собст­венных впечатлений от взаимодействия с ними, а значит, не осознает и то, что лежало в основе получения таких впечатлений), тем не менее составят важную часть его индивидуальной объективной реальности. По объему наверняка даже большую, чем те аспекты объективной реальности, в воздействии которых на себя человек не сом­невается. Выражено же для передачи другим (допустим, чтобы сопоставить свои впечатления с опытом других людей и убедиться, что они одни и те же или же, напротив, различаются) может быть еще меньшая часть действи­тельно воспринятого человеком. Потому что язык, как мы знаем, отстроен в соответствии с параметрами восприятия, общими для всех членов данной культуры, являющихся носителями сходного генетического материала.


[1] Гиппенрейтер Ю.Б. Введение в общую психологию. М., 1997. С. 173.

 

Таким образом, нет оснований для того, чтобы говорить, что объективная реальность для всех одна и та же, не толь­ко потому, что мы не знаем, какова она для других, но и прежде всего потому, что мы на уровне сознания не знаем, какова она для нас самих. Мы знаем ее только в той части, восприятие аспектов которой зафиксировано нашим созна­нием, но мы не знаем, какова она в той части, которая оста­ется вне этого поля. (И уж тем более относительно этой ее части не можем сообщить другим о том, что реальность, по нашему внутреннему ощущению, такова.)

Итак, индивидуальная объективная реальность – это действительно объективная реальность, которая суще­ствует вне и независимо от нас и дана нам в непосредст­венных ощущениях. Но она индивидуальна, т.к. ее пара­метры обусловлены параметрами восприятия данного

1 В вышеприведенных примерах это короткие сигналы летучих мышеи, издаваемые в ультразвуковом диапазоне, а также воздействие светом на ладони испытуемых.

конкретного индивида. В том числе генетическими, куль­турными, языковыми аспектами, а также всеми теми, которые задаются личностной историей его формирова­ния и развития. И прежде всего, телесностью. Потому что именно телесность самым существенным образом обу­словливает параметры восприятия.

По большому счету телесность живого существа и есть тот инструмент, посредством которого внешний мир обре­тает представленность во внутреннем, становится явлен­ным. Реальность пчелы, реальность летучей мыши и реальность человека различаются, потому что к ней обращены различные инструменты восприятия и репре­зентации (в форме различной телесности). Как справедли­во отмечает Тинберген, все животные – от низших на эво­люционной лестнице до высших, – хотя и живут в одном мире, «можно сказать, живут в разных мирах, т.к. каждое животное лучше воспринимает ту часть окружения, кото­рая помогает ему процветать… Мир выглядит для нас таким, каким позволяют увидеть его наши органы чувств».[1] Так, летучая мышь, в отличие от человека, спо­собна воспринимать в ультразвуковом диапазоне, а пчела видит в ультрафиолетовом спектре. Реальности пчелы, человека и летучей мыши будут различаться.

Что же практически ценного дает введение понятия индивидуальной объективной реальности в плане возмож­ностей и перспектив анализа естественного интеллекта?

Прежде всего, при таком подходе ум больше не может рассматриваться как нечто достаточно адекватно анализи­руемое вне связи с телесностью, поскольку интеллектуаль­ные предиспозиции субъекта, а значит, и разворачиваю­щаяся перед ним индивидуальная объективная реальность принципиальным образом обусловлены его телесностью, задающей все особенности функционирования систем вос­приятия, репрезентации, обработки и хранения информа­ции. Во-вторых, субъект, состояние сознания которого ана­лизируется, больше не выступает как некий усредненный представитель человеческого рода, лишенный личностных качеств, потому что такая реальность хотя и объективна, но индивидуальна. И наконец, картина мира, формирующая- с я в сознании человека, больше не может восприниматься в отрыве от всего объема поступившей информации, в том числе и той, которая осталась вне сферы осознания, но представлена в его репрезентативных системах, опреде­ляя все параметры его функционирования (принятие реше­ний, действия, эмоции, оценки, мысли) — не важно, осоз­нает он это или нет.

И еще один полезный момент.

Если мы введем в научный оборот понятие «индивиду­альной объективной реальности», то исчезнет флер зага­дочности, мистичности у многих феноменов. Например, представителю технократической цивилизации кажется иррациональной способность аборигенов получать инфор­мацию такими путями, которые для европейца совершен­но недоступны. Обычно это интерпретируют следующим образом: просто у представителей примитивных популя­ций задействованы каналы поступления информации, которые европейцы блокируют у себя. Это правда, но не вся. Вернее, это поверхностное решение. Существует и более глубокое: параметры личности и культуры у пред­ставителей примитивных культур иные, чем у европей­цев. Поэтому наложение таких разных матриц на универ­сум дает разные индивидуальные реальности. Иными словами, в реальности членов примитивного сообщества дым костра соседнего стойбища действительно передает полную, детальную, а главное, абсолютно достоверную информацию и о числе людей, и о том, что они сейчас делают, и об их планах на ближайшее будущее1.

Важный момент: первопричина того, что примитив «читает» эту информацию, а европеец не «читает», не в том, что у первого работают какие-то дополнительные каналы поступления информации, чем у европейцев (они работают, но не это главное), а в том, что индивидуальные реальности членов примитивного сообщества иные, чем у членов технократической культуры. В объективной реальности, с которой имеют дело представители абори­генных культур и которая рождается как совокупный продукт сопряжения множеств индивидуальных реально­стей членов их сообщества, дым также отчетливо инфор-

1 Если европейцы удивляются тому, что аборигены это воспринимают, то те не меньше удивляются тому, как можно этого не воспринимать.

мативен в отношении репрезентируемой ситуации, как в реальности европейцев речь.

Ну вот представим себе, удивились ли бы мы, если бы в присутствии какого-то лица нам сообщили о чем-либо, при этом присутствовавший слышал сообщение, и мы считали бы, что этот язык ему знаком, но он ничего бы не воспринял из сказанного? Разве это было бы для нас не странно? И если бы он стал спрашивать нас, а как мы узнали о том, о чем узнали, разве мы смогли бы ответить на это что-либо иное, кроме: «Но ведь об этом нам только что сказали»?

Сходная ситуация и здесь. Однако человеку технокра­тической культуры с этим трудно согласиться, потому что у него существует иллюзия, что для всех фактически здо­ровых людей реальность одна и та же. А если она одна и та же, то все то, что воспринимает другой, но не воспринимаю я, – или его галлюцинация, или моя неполноценность. На самом же деле это не так: здоровы и полноценны и те и дру­гие – и те, кто считает, что существует информация, недо­ступная восприятию обычного человека в нормальных условиях (нередко именуемая экстрасенсорной), и те, кто считает, что такой информации нет. Просто реальность первых такова, а реальность вторых – такова, что обуслов­лена особенностями самих людей, придерживающихся подобных верований. Иными словами, первым (в соответ­ствии с параметрами их личности) открываются для взаи­модействия такие пласты реальности, где есть информа­ция, которую человек воспринимает, условно говоря, экстрасенсорно; вторым – те, где такой информации не существует. И опять-таки это является отражением и выражением их личностей, их личностных особенно­стей. Поэтому справедливо и первое и второе, хотя соответ­ствующие суждения выглядят взаимоисключающими.


[1] Тинберген Н. Поведение животных. M., 1985. С. 40.

 

Принцип диады в отношении человека и мира

Еще одно методологически значимое для анализа при­роды человека уточнение: я убеждена, что мир как глу­бинная реальность устроен таким образом, что он не фун­кционирует изолированно от субъекта. И я хотела бы выразить это отношение в виде следующего принципа, который буду называть принципом диады: мир стремит­ся подстроиться под диспозиции субъекта, соответ­ствовать его ожиданиям.

Обычно когда говорят «человек и мир – одно целое», подразумевают некое размытое, позитивно окрашенное переживание единения, целостности человека и мира, растворенности первого во втором и т.п. Я предполагаю гораздо более жесткое содержание: человек и мир действи­тельно составляют целое, и это проявляется в том, что параметры составляющей «человек» влияют на пара­метры составляющей «мир», причем не метафорически, а самым буквальным образом: мир обнаруживает себя человеку в том обличии, который воспроизводит базовые параметры, характеристики самог этого человека. Иными словами, отношения в диаде «человек-мир» организованы таким образом, что мир (как глубинная реальность1) под­страивается под диспозиции субъекта. Система стремится соответствовать его ожиданиям, полаганиям, убеждени­ям, верованиям. Иными словами, мир поворачивается к нам той стороной, которую мы готовы видеть. А видеть мы готовы то, что соответствует нашей собственной внут­ренней природе. (Именно поэтому суфии говорят, что стать невидимым легко: надо просто, чтобы твои действия не соо­тветствовали ожиданиям окружающих.)

Тогда можно сказать, что индивидуальная реальность данного конкретного человека представляет собой резуль­тат наложения матрицы его внутренней природы на уни­версум мира. Когда накладывается матрица эго, человек

1 Я считаю необходимым различать поверхностную и глубинную (другие наименования: подлинную, изначальную, конечную) реальности. Поверх­ностной я буду называть объективную реальность повседневности человека, а глубинной – ту, из которой первая разворачивается и которая лежит в ее основе. В дальнейшем, чтобы уменьшить число стилистических повторов, для ссылки на глубинную реальность могут использоваться сокращения «ds» (от «deep structure» – в значении «глубинная структура») и «vs» (от «volume structure» в значении «объемная реальность», «реальность объе­ма»). Термины «глубинная реальность» и «объемная реальность» исполь­зуются просто как разные формы выражения одного и того же качества изначальной реальности: ее базового статуса по отношению к объективной. Последнюю я рассматриваю как плоскостную, поверхностную. Соответ­ственно для указания на этот ее статус (опять же по стилистическим сообра­жениям) может использоваться сокращение «ss» – поверхностная структу­ра (от «surfacestructure»).

видит те аспекты, которые соответствуют параметрам его эго. Они могут быть для него неприятны, но тем не менее они достаточно приемлемы, чтобы пройти барьер цензуры сознания. Если же на мир накладывается матрица глубин­ной структуры субъекта, то и результатом такого взаи- модействия-запроса будет картина мира, отвечающая потребностям, ожиданиям, чувствам и желаниям этих пластов индивида (о которых он, между прочим, на уров­не сознания может быть не осведомлен, и даже, скорее всего, будет не осведомлен).

Так и получается, что человек подозрительный, не склонный доверять другим, будет регулярно попадать в ситуации, которые будут убеждать его, что он прав: дру­гим действительно верить нельзя. И чем сильнее стано­вится его вера в это, тем больше его мир (подлинный, реальный мир жизненных ситуаций) будет напоминать королевство кривых зеркал, где все – ложь и обман1. Агрессивному человеку мир откроется как агрессивный. Более того, в ситуациях, которые будут к нему «подтяги­ваться», обнаружится много такого, что будет провоциро­вать его на проявления агрессии и тем самым как бы под­креплять его базовую уверенность, что именно такие формы взаимодействия конструктивны и оправданны.

Подобное понимание взаимообусловленности событий характерно для многих духовных традиций. Вот как об этом говорят суфии:

«Мир – проекция твоих чувств

Космос – форма божественного закона,

Твой здравомыслящий отец.

Когда ты испытываешь по отношению к нему

Неблагодарность,

Очертания мира кажутся злобными и уродливыми.

Помирись с этим отцом, с изысканностью узоров,

И все пережитое наполнится ощущением близости»2.

Или еще:

«Когда вы думаете, что ваш отец

Повинен в несправедливости,

1 Как говорят персонажи в фильме «Бездна»: «Ты везде видишь заго­вор» – «Так везде и есть заговор!»

2 РумиДжелал ад Дин. Сокровища вспоминания. M., 2002. С. 139.

Его лицо выглядит жестоким.

Иосиф своим завистливым братьям

Казался опасным.

Когда вы помиритесь с отцом,

Он будет выглядеть умиротворенным и дружелюбным.

Весь мир есть форма истинности.

Когда человек не ощущает благодарности к ней,

Форма выглядит так, как он это ощущает.

Она отражает его злобу,

Его своекорыстие и страх.

Помирись с Вселенной.

Возрадуйся в ней.

Она преобразится в золото. Воскрешение

Наступит сейчас. Каждое мгновение —

Новые красоты.

И никогда никакой скуки!

Вместо нее изобильный, изливающийся

Звук многих источников в твоих ушах»[1].

Итак, главную особенность природы мира глубинной реальности я усматриваю в том, что в отношении него дей­ствует принцип относительности, сродни эйнштейновско­му: позиция наблюдателя влияет на поведение системы. Мир объективной реальности – это результат наложения матрицы эго на vs-мир, т.е. это результат поверхностного взгляда на него со стороны плоскостной структуры. Поскольку эго у всех членов данного социума довольно отчетливо отстроено в соответствии с общепринятыми и общекультурными стандартами, а также потому, что в его основе – общие для человека, как вида, формы и средства восприятия и переработки информации, постольку объективная реальность (реальность консенсу­са) всеми здоровыми членами данного сообщества при нор­мальных условиях видится практически одинаково.

Иное дело индивидуальные реальности. Они разли­чаются по многим причинам: и из-за индивидуальных особенностей организации и функционирования средств восприятия и переработки информации, допустимых в границах нормы; и из-за специфики личностной исто­рии, определяющей характер регулятивов, усвоенных человеком от своих близких (и прежде всего, родителей); и из-за различий физической, телесной организации людей (а тело и является тем «инструментом», который репрезентирует своими средствами информацию, посту­пающую с различных пластов vs-реальности).

В общем, логика понятна. Человек не просто «видит» в окружающем то, что ожидает, что готов увидеть. Фундаментальной характеристикой глубинной реально­сти является то, что она действительно подстраивается под диспозиции субъекта. Параметры наблюдателя влияют на поведение системы: система стремится оправдать его ожидания. Описывая ситуацию, человек описывает себя, потому что система ведет себя в соответ­ствии с его ожиданиями. Как и говорят суфии, в мире представлено все. Но реализуется в отношении данного субъекта то, что соответствует его предиспозициям. В итоге человек имеет дело – на практике, а не в фанта­зиях – именно с той реальностью, которая воображается, мнится ему, в подлинность которой он верит.

В этом я вижу глубинный смысл утверждения «по вере вашей дано вам будет». В этом же я вижу реализацию при­нципа справедливости воздаяния: природа глубинной реальности такова, что человек обрекается на то, чтобы на своем опыте испытать, опробовать то, что он адресует миру, примерить на себя тот «костюмчик», который сшит по его собственным меркам.


[1] Руми Джелал ad-Дин. Цит. соч. С. 159-160.

 

В этом же я вижу смысл метафоры «зеркало», которая так часто встречается в дзэнских текстах: мир – лишь зерка­ло, в которое человек смотрится, чтобы увидеть себя. Это не просто красивые слова. Это верные описания логики отно­шения человека и мира, но не ss-мира (мира объективной реальности), а ds-, vs-мира, мира глубинной реальности.

Учитывая такую логику взаимодействия и взаимообу­словливания разного типа реальностей, оказывается воз­можным понять, как получается, что одновременно могут сосуществовать не просто различные, но и взаимоисклю­чающие представления о природе того или иного феноме­на (что сплошь и рядом встречается в истории науки и духовной культуры). Причем сторонники одного подхо­да на протяжении многих лет (а то и десятилетий) никак не могут убедить сторонников другого в своей правоте – какие бы исчерпывающие (с их точки зрения) аргументы они ни приводили. А сторонники другого никак не могут опровергнуть приверженцев первого, какие бы сокруши­тельные (на их взгляд) доводы они ни выдвигали. Нередко такое положение вещей объясняют многоплановостью феномена, явившегося предметом спора, из-за чего каж­дый с определенным на то основанием увидит в нем что-то свое, и это увиденное окажется чему-то реально соответ­ствующим1. Я же считаю, что главная причина здесь в иной, чем это принято думать, логике отношений между реальностью жизненных ситуаций человека и его внут­ренним миром, кристаллизованным в системе убеждений и верований. Дело в иной логике взаимоотношения реаль­ностей, обусловливающей возможность отстраивания дей­ствительной подлинной реальности жизненных ситуа­ций в соответствии с ожиданиями, верованиями субъекта.

Например, в тибетской традиции представители школ Вайбхашика и Сватантрика утверждали, что внешние объекты имеют истинное существование. Читтаматрины же не признавали истинного существования внешних объектов2. Диспуты представителей этих школ, возник­ших около 150 г. до н.э., длившиеся много лет, так и не выявили победителя. Иными словами, ни один из пред­ставителей другой школы, т.е. человек, придерживаю­щийся иных базовых установок, не смог убедить своих оппонентов в собственной правоте.

Если мы будем исходить из предположения о том, что спорившие были людьми нормальными, это наводит на размышления. Ведь нормальный человек склонен при­знать свою неправоту, если получает убедительное доказа­тельство. Значит, природа приводившихся доказательств была такова, что она представлялась бесспорной лишь для приверженцев собственной традиции, но не для оппонен­тов. Однако это (в условиях допущения, что оппоненты – вменяемые, здравомыслящие люди) означает, что каждая из сторон говорила о каких-то таких вещах, которые в рамках их реальности имели статус бесспорных, но в рамках реальности оппонентов таковыми не являлись.

1 Поэтому – в этом смысле – «частично» верным.

2 Таи Ситу па. Относительный мир, абсолютный ум. M., 1997. С. 167.

На мой взгляд, это может объясняться тем, что люди, придерживаясь некоторых базовых убеждений о природе мира, в соответствии с принципом диады (глубинная реальность стремится подстроиться под диспозиции субъ­екта) оказываются в положении, когда перед ними разво­рачивается реальность, соответствующая их ожиданиям. И тогда то, что они видят (воспринимают, ощущают) в окружающем, действительно подкрепляет их базовые установки (потому что поверхностная реальность их жиз­ненных ситуаций и разворачивалась из глубинной, с тем чтобы соответствовать их ожиданиям). В результате их выводы о природе реального кажутся им бесспорными, имеющими статус совершенно очевидных для любого непредвзятого человека. Однако их оппоненты, имея аль­тернативные убеждения, обращают к глубинной реально­сти именно их, и именно в соответствии с ними из нее по принципу диады развернется поверхностная реальность, подкрепляющая уже эти взгляды. В подобным образом организованной реальности именно эти (напомню, альтер­нативные первым) представления будут казаться бесспор­ными и даже в некоторых случаях иметь статус непосред­ственно данных. И спорящие не будут понимать, почему такие очевидные для них вещи не убеждают оппонентов – ведь все буквально «само собой разумеется».

Фокус в том, что статус самоочевидного такие положе­ния будут иметь только в реальностях сторонников тех идей, в ответ на обращение которых к глубинной реально­сти из нее и развернулись поверхностные реальности, со­ответствующие этим ожиданиям (установкам). Поэтому если долгое время ни одна из сторон не может убедить дру­гую в своей правоте, дело не обязательно в злокозненности оппонентов, не желающих видеть очевидного и согласить­ся с бесспорным. Дело может быть в том, что обращение к глубинной реальности альтернативных базовых устано­вок обусловит разворачивание из нее альтернативных типов поверхностных реальностей (альтернативных по параметру предмета спора). По этой причине самоочевид­ное для одного (как действительно чуть ли не непосред­ственно данное в прямом опыте) окажется абсолютно не­очевидным для другого (реальность которого отстроена в соответствии с другими базовыми принципами, из-за чего то, что послужило предметом спора, в ней действи­тельно не встречается или встречается в ином обличии).

Иными словами, ситуация затянувшегося диспута, на мой взгляд, свидетельствует о том, что обсуждаемые поло­жения, которые выдвигаются и отстаиваются противобор­ствующими сторонами, очень тесно связаны с параметрами индивидуальных реальностей спорящих. Причем затраги­вают базовые параметры этих реальностей, поскольку для тех, чью реальность они отображают, положения высту­пают как очевидные, наглядные, чуть ли не в непосред­ственном опыте данные. Для оппонентов же (точнее, людей, индивидуальные реальности которых отличаются по неко­торым фундаментальным параметрам), они оказываются не просто неубедительными, но неверными, не соответ­ствующими параметрам их реальностей.

Еще раз подчеркну: видимое, усматриваемое каждым в мире – это не его иллюзия, это верное восприятие того, какова реальность. Одна небольшая оговорка: какова та реальность, которая открывается ему, вступает во взаимо­действие с ним. И она действительно дана будет ему в непосредственных ощущениях. И в этом смысле она абсолютно физична, подлинна, материальна, объективна. Но она дана ему в ощущениях – и это причина того, поче­му она индивидуальна.

Феномен двойственности как ближайшее

выражение качества недвойственности

Я исхожу из того, что изначально человек – существо целостное, глубинная природа которого единосущностна природе мира и так же, как мир, недуальна, недвойствен­на. Двойственность, проявляющаяся в наличии привы­чных для человека современной технократической куль­туры форм восприятия и репрезентации информации в соответствии с законом непротиворечия, привносится в его мир на определенном этапе филогенетической эво­люции. Что это за этап – однозначно сказать трудно, но полагаю, что в метафорической форме он представлен в библейском мифе о грехопадении, повествующем о том, что человек познал добро и зло и был изгнан из рая после того, как нарушил Божий запрет и вкусил от древа позна­ни я добра и зла. После этого, как мы помним, он ощутил себя нагим и, устыдившись, попытался спрятаться от своего Создателя.

Мне очень близка позиция известного антрополога, многие годы посвятившего работе с так называемыми «звездными детьми» (их еще называют «дети индиго») Георга Кюлевинда, который также считает миф о грехопа­дении информативным в отношении понимания глубин­ных процессов когнитивной эволюции человека. Вот, в частности, что он пишет по этому поводу: «Относительно мотива грехопадения, который повторяется в каждом ребенке, следует сделать два замечания. Первое касается двух мест в книге Бытия (I Мс 2,25; 3,7-11), где мы чита­ем: «И были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились. <…> И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опояса- ния. И воззвал Господь Бог к Адаму и сказал ему: где ты? Он сказал: голос Твой я услышал в раю, и убоялся, что я наг, и скрылся. И сказал: кто сказал тебе, что ты наг? Не ел ли ты от дерева…?» До грехопадения нагим было тело человека, но не он. После грехопадения он ощущает себя телом, теперь становится нагим он[1]. Возглас: «Адам, где ты?» указывает на выпадение из непосредственного един­ства. Второе замечание: в том, кто говорит о двойственно­сти, кто ощущает раздвоение, в том должна действовать инстанция, не подлежащая раздвоению, иначе оно не было бы ощутимо. Эта инстанция так мало осознает себя, что само ее присутствие в большинстве случаев вообще не замечается. Нечто похожее происходит, например, при сравнении двух языков. Мы не замечаем, что для этого сравнения необходимо независимое от языка, сверхъязы­ковое мышление. Заметить это – означало бы сделать пер­вый шаг к осуществлению истинной самости»[2].

Итак, судя по всему, диссоциированность привносится в мир человека в момент, представленный в Библии как грехопадение, и проявляется в том, что а) отныне его самоощущение претерпевает коренные изменения: во внутреннем мире телесность оказывается представлена как самостоятельное переживание; б) из неприятия себя как изолированно ощущаемой телесности рождается феномен идентификации с тем, что в человеке, условно говоря, не-тело.

Однако здесь важно не только то, что с момента диссо­циации человек получает возможность изолированно переживать собственную телесность, но прежде всего то, что в этом акте впервые возникает феномен самоиденти­фикации. Изначально человек встроен, включен в мир не просто как одна из его составных частей, а как он же – т.е. мир, – просто в какой-то одной, отдельной своей ипостаси а именно: в форме, соответствующей специфически человеческой телесной организации. Так чувствующий человек не выделяет себя из мира, потому что он в полном объеме буквально соприроден ему. Соответственно отсут­ствует позиция наблюдателя по отношению к происходя­щему в себе или в мире. (Да и самого представления о «происходящем-во-мне» и «происходящем-в-мире» не существует вследствие недуальности мира, а значит, и человека, являющегося лишь конкретной структурой, формой его проявления.)


[1] Замечу в скобках: на мой взгляд, самый корень, концентрированное выражение драмы диссоциированного человека в том, что отныне, ощущая

себя телом, он отождествляет себя с «головой», с умом.

[2] * Кюлевинд Г. Звездные дети. М., 2005. С. 171.

 

В таком исходном ощущении человеком себя как некой синкретичной целостности отдельно не представлены также «тело» и «ум», потому что их – как изолированных, имеющих самостоятельное существование субъективных данностей – до привнесения в его мир двойственности – тоже не существует. Однако после того как этот «фильтр» восприятия (разбиение на противоположности) проникает в мир человека, такие ощущения появляются, и одно из них – связанное с опытом изолированного переживания собственной телесности – вызывает у него чувство стыда. Соответственно рождается стремление отождествить себя с тем, что в нем самом не есть так ощущаемое тело. А это как раз и будет идеализация, конденсированная в поня­тии эго, самости. В качестве своего феноменологического субстрата она имеет под собой иллюзию, мнимость, представимую как пространство поверхности (оно же – пространство границы, потому что в другом своем фун­кциональном аспекте именно эго, самость будут отделять человека от мира и внешнего, и внутреннего). Эта иллю­зия в предлагаемой модели соотносится с третьим, произ­водным, уровнем организации телесности человека – «организм как новая самостоятельно действующая в мире единица».

Отождествление себя с одной из страт собственной телесности равносильно формированию позиции наблюда­теля по отношению к потоку жизни: человек выпадает из целостного процесса жизни, где не было ни «я», ни «ты», ни «оно», а было ощущение разлитого единства, целостно­сти с миром (впрочем, и самих понятий «я» и «мир» не существовало, раз не было двойственности). Отныне же локус самоидентификации человек размещает «в голове», которая теперь, если так можно выразиться, – «все то, что не тело». В соответствии с изменившимся самоощущени­ем, сопровождаемым рождением самоосознавания, поя­вляются представления о том, что хорошо, что плохо, что правильно, что неправильно, что постыдно, что доброде­тельно. Своей телесности человек, переживший диссоциа­цию, стыдится и соответственно делает выбор в пользу отождествления с тем, что в нем самом есть «е-тело. После диссоциации это ум, причем не в той форме, в какой он изначально присущ человеку как целостному соприродно- му миру существу (вспомним дзэнское «Все мы будды»), и который точнее представим в форме единства <ум- тело>, а ум как чистая идеальность, не имеющая под собой никакого вещественного, вещного субстрата: то в природе человека, что полностью лишено качества телесности.

Что же происходит при этом такого, что помогло бы нам понять природу эволюции когнитивных способностей человека?

Для того чтобы попытаться ответить на этот вопрос, следует выйти за пределы мира объективной реальности, который однопорядков человеку как диссоциированному существу, и взглянуть на ситуацию так, как если бы и объективная и глубинная реальности были в равной мере доступны нашему рассмотрению.

Я полагаю, что на уровне глубинной реальности струк­тура «человек» изначально была создана как устойчивая, способная к последующему самостоятельному развитию на собственной основе. Она была соприродна миру и со­ответственно подчинялась тем же законам организации, что и глубинный мир. В частности, была недвойственна. Однако же вследствие пережитой диссоциации, представ­ленной в мифе о грехопадении, она оказалась трансфор­мированной в самой своей основе. И здесь я вижу два ключевых момента трансформации: 1) утрата связи с собственной глубиной, объемностью и 2) разбиение уни­версума рассмотрения на противоположности. Первое проявляется в том, что человек отождествляет себя с пло­скостной структурой – эго и, когда функционально пребы­вает в состоянии такой идентификации, утрачивает возможность в непосредственном усмотрении знать, что происходит в его собственном внутреннем мире на базовых уровнях организации телесности, в частности на уровне собственных субсистем. Лишенная объема структура для того, чтобы хоть в какой-то мере соответствовать своему до-диссоциативному состоянию, нуждается в средствах, которые бы – пусть и не в полной мере, но хоть в каком-то приближении – давали возможность отобразить, выра­зить основную характерную черту того, что было утраче­но, основное качество мира, который оказался человеку, функционально отождествившемуся с эго, недоступен – а именно мира глубинной реальности. Так в систему зна­ния субъекта привносится фундаментальный принцип понимания мироустройства, который, с одной стороны, отвечает его собственным переживаниям в тех состояни­ях, когда он чувствует себя отождествленным с эго (это равносильно тому, что он занимает позицию наблюдателя по отношению к процессу жизни); с другой – отрицая саму возможность недуального порядка вещей, который харак­терен для организации глубинной реальности, предлагает наилучшие средства для того, чтобы выразить такой аль­тернативный миропорядок. Этот принцип – закон непро­тиворечия, в соответствии с которым возможно или Ρ или не-Р, но не оба вместе.

Утверждение, что для выражения идеи недуальности наиболее адекватными могут оказаться средства, постули­рующие ее невозможность, кажется странным. Попробую пояснить свою мысль.

Как уже отмечалось, пережив диссоциацию на уровне целого, человек утратил непосредственное ощущение- переживание своей объемности и стал идентифицировать­ся с поверхностной, плоскостной структурой (плоскост­ным, лишенным объема образованием – эго). Соответ­ственно он оказался отделен барьером неданности· в-непосредственном-прямом-усмотрении и от внешнего, и от внутреннего мира. Но жить и познавать даже и в таком неудобно преобразившемся мире он вынужден. Следовательно, единственная возможность благополучно адаптироваться к нему – это развивать и совершенство­вать то, что находится в зоне досягаемости, а именно эго и средства этого уровня восприятия и переработки инфор­мации. Но эго не располагает ресурсами, однопорядковы- ми объемному миру, поскольку само является плоскост­ным образованием. Приспосабливаться же человек вынужден к миру объемного. Ведь если эго не может и не хочет видеть окружающее недуальным и объемным, последнее от этого обстоятельства не утрачивает своих качеств, а также всех вариантов их проявления в практи­ческой жизнедеятельности человека. И именно к практи­ческим проявлениям параметров мира человек вынуж­ден адаптироваться. Иными словами, ему необходимы средства для передачи и отображения того, что на уровне эго и соответствующих средств-возможностей передано и отображено быть не может.

В подобной ситуации выразить (настолько адекватно, насколько это вообще достижимо) идею бесконечной глуби­ны можно утверждая, что там есть все, даже то, что взаи­моисключающе. Иными словами, в пространстве поверхно­сти не бывает так, чтобы одновременно, в одном и том же отношении, было представлено А и не-А: там или А, или не-А. А вот в альтернативном, противоположном привы­чной нам реальности пространстве А и не-А могут быть представлены одновременно и в одном и том же отношении.

Как подчеркивают духовные традиции, это на самом деле не так: в глубинной (изначальной, конечной, подлин­ной) реальности вообще нет А и не-А, поскольку она неду­альна. Но если уж говорить о ней, если вообще пытаться описать ее с помощью языка, то самое близкое представ­ление к имеющемуся на самом деле дает именно выраже­ние «там возможно А и не-А одновременно и в одном и том же отношении». Так и получается, что утверждение, содержащее идею, прямо противоположную той, которую с его помощью пытаются представить, оказывается ближе всего к передаче подлинной природы невыразимого. Как говорят суфии: «Вы даже не представляете себе, насколь­ко ваши фантазии о подлинной реальности близки к под­линной реальности».

Итак, в результате диссоциации изначальной, по при­роде присущей человеку целостности происходит разрыв с собственным внутренним миром, представленным в предлагаемой модели как телесность двух первых, базо­вых, уровней: отдельных субсистем и организма как их совокупности. Как следствие, изначально целостная, ус­тойчивая, гармоничная структура теряет все эти свойства, становясь неустойчивой и склонной к распаду (т.к. в ней с этого момента преобладают центробежные тенденции). И представление об изолированном, противостоящем миру «я» призвано, с одной стороны, выразить происшедшую метаморфозу, с другой нивелировать ее негативные послед­ствия (объединить вокруг себя, произвольным усилием удержать в рамках единой структуры то, что уже по факту диссоциировано). Именно это (заметим, вполне верное!) самоощущение и лежит в основе стихийного убеждения эго в том, что окружающий мир опасен, враждебен малейший диссонанс, – и хрупкое неустойчивое равновесие будет необратимо нарушено в пользу распада. (Когда я говорю «верное самоощущение», это не значит, что мир и в самом деле такой. Это значит, что образованием с параметрами эго он будет адекватно восприниматься как таковой.)

Таким образом, эго возникает как суррогат глубинного, объемного «я» в условиях утраты человеком связи с соб­ственной телесностью на первых двух базовых уровнях организации. Оно цементирует и объединяет склонную к распаду (после диссоциации) структуру вокруг себя, как вокруг некой иллюзорной оси. Но если глубинное «я» делает это ненасильственно, органично, поскольку имею­щаяся структура и сама по себе устойчива, эго изначально оказывается в менее выигрышных условиях: структура неустойчива, и ресурсы у самого эго не те, что у глубинно­го «я». Фактически эго – осколок объемного «я», его поверхностный пласт, который к тому же изменил свои свойства в силу изменения и условий существования структуры, и ее базовых характеристик.

Утрата глубины привела к разделению на противопо­ложности. Такими противоположностями оказываются телесное и умственное. На самом деле в изначальном, при­родном человеке нет такого разделения, он един, и все то, что при поверхностном взгляде выступает как его части, в нем изначальном целостно и одной природы. Условно говоря, его субстратом является материя-сознание. А затем с утратой глубины происходит разделение на несознающую материю и нематериальное сознание. Носителем первого оказывается плоть, второго – созна­ние. Тело отныне воспринимается как физическое вопло­щение качества «плоть»; голова, разум, ум – качества «сознание». Эти две вещи – тело и сознание – теперь всег­да противопоставляются друг другу. И не без основания. В том виде, в каком они явлены нашему эго (поверхност­ной структуре, потерявшей связь с глубинным в самом человеке), они действительно противоположны.

Теперь вместо изначально единого, целостного про­странства восприятия-постижения в человеке функцио­нируют разные пласты, уровни восприятия, кодирования и переработки информации. Параметры самих кодирую­щих и распознающих систем определяют то, какого рода информация распознается и перерабатывается ими. Так, на уровне отдельных субсистем и организма, как их сово­купности, человек не пережил диссоциацию, поэтому сохранил соприродность миру. На этих уровнях им вос­принимается и распознается информация, поступающая с глубинных пластов окружающего.

На уровне же «организм как новая действующая в мире целостность» человек, пережив диссоциацию, оказался иноприроден и своему внутреннему миру, и внешнему. Субстанциальной основой этого уровня оказывается про­странство поверхности и такие когнитивные конструкты, как специфически человеческое сознание и эго, самость. Эго-сознание способно непосредственно распознавать, кодировать и перерабатывать информацию, поступаю­щую лишь с поверхности объектов. Остальное домыслива­ется, достраивается в ментальных реконструкциях с использованием догадок, гипотез, конструированием моделей и теорий, проверкой и сопоставлением их след­ствий. Непосредственное усмотрение внутренней приро­ды вещей эго-сознанием не осуществляется, поскольку ничто в нем не резонансно такого рода сигналам.

ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ТЕЛЕСНОСТЬ КАК КЛЮЧ К ИЗУЧЕНИЮ СФЕРЫ СОЗНАНИЯ

Уровни организации телесности

Поскольку естественный интеллект неотделим от телесности, я считаю необходимым в явной форме ввести в анализ сферы сознания измерение телесного. И в частно­сти показать, как разные уровни человеческой психики (сознание, подсознание, бессознательное) могут быть поняты в их взаимосвязи с телесностью человека.

Как известно, организм формируется в период вну­триутробного развития. В это время функционируют отдельные системы, которые определенным образом коор­динируют свою деятельность, в частности используя воз­можности нервной системы и мозга взаимодействовать с остальными органами, получая от них информацию и направляя ее к ним. До рождения ребенка – это единст­венный срез, план взаимодействия организма со своими подсистемами. Однако после рождения добавляется еще один уровень общности: организм как самостоятельно действующая в мире единица. Тогда можно говорить об общем как простой совокупности собственных подсистем и общем как новой, самостоятельно действующей в мире целостности. Последнее, безусловно, может выступать как экспликация аспекта эмерджентности, т.е. такого системного феномена, который появляется у сложного образования, но отсутствует у его частей.

Тогда получается следующая иерархия: а) субсистемы, которые входят в состав организма; и б) организм, как их совокупность. При этом б) может функционировать в двух режимах: 1) как простое сомножество, состоящее из частей2 (собирательный аспект); и 2) как новая целост-

1 Раздел подготовлен при поддержке гранта ΡΓΗΦ «Сложность челове­ческой телесности: структура и динамика» № 07-03-00196а.

2 Такое объединение называется «конгломерат» и характеризуется отсутствием ссылок на характер связности между его элементами.

ность, новая самостоятельно действующая в мире единица (эмерджентный аспект). В результате высвечиваются три уровня, на которых можно рассматривать организацию телесности человека: 1) отдельных субсистем, 2) организ­ма, как их совокупности и 3) организма как новой, самостоятельно действующей в мире целостности. В даль­нейшем первые два уровня я буду называть базовыми, а третий – производным. У каждого из них – свои возмож­ности, свои потребности, свои законы оперирования и свои уровни принятия решений.

Обычно, когда анализируется происходящее в челове­ке, все эти уровни смешиваются, запутывая и без того непростые вопросы, касающиеся исследования человече­ской телесности и ментальности. Причина такого положе­ния вещей мне видится в следующем. В мироощущении современного человека технократической культуры его я соотнесено с уровнем «организм как новая самостоятель­но действующая в мире целостность» (или, говоря по- иному, с эмерджентным аспектом сложной системы), собственный же внутренний мир для него – это нечто такое, что лишь служит целому, обеспечивает выполнение им его функций. Такое представление находит отражение не только в самоощущении, но и в теоретическом видении отношений человека с миром: и внешним и внутренним. Например, хотя мы признаем за нашим организмом определенные собственные функции (пищеварение, выде­ление, дыхание, обменные процессы и т.п.), мы их рас­сматриваем только с точки зрения целого: что при этом происходит такого, что помогает нам жить, обеспечивает нашу жизнедеятельность? Нам не приходит в голову взглянуть на жизнь организма так, как если бы совер­шающееся в нем как в совокупности собственных подси­стем или в каждой отдельной субсистеме было историей и логикой их жизни как самостоятельных, относительно независимых (на определенном уровне рассмотрения системы) единиц организации телесности. А почему? Ведь если мы воспринимаем свою динамику в мире как жизнь относительно независимого существа, имеющего свои цели и задачи и реализующего их в своем поведении, то и динамики нашего организма (на любом уровне анализа его организации) могут быть представлены подобным же образом: как история побед и поражений, поисков благо­приятного и попыток избегать неблагоприятного и т.п. Для этого всего надо лишь сдвинуть фокус рассмотрения: поместить его не в целое, а в организм как совокупность систем или даже в отдельную субсистему. И тогда мы уви­дим, что происходящее на тех уровнях – это тоже жизнь, в которой есть и подчинение законам, за рамки которых система не может выйти, и установление взаимовыгодных (взаимоприемлемых) или конфликтных отношений с дру­гими, и попытки обеспечения наилучших условий для собственного функционирования, и жертвование собой ради интересов целого, и игнорирование интересов систе­мы в случае, если собственное положение оказывается трудно выносимым и т.п. Рассмотрение всех этих процес­сов только с позиции целого – что это дает мне как цело­му – не единственная возможность. Не все в нашем орга­низме совершается ради нас и с целью обеспечить нас чем-то. Основная жизнь нашего организма, нашего внут­реннего (физически) мира происходит ради него самого. Но поскольку он сам – это и есть мы, то понятно, что все, осуществленное ради него, будет осуществлено и ради нас. Однако акценты надо расставить правильно: это иллюзия целого, что все внутри совершается ради него. Внутрен­няя жизнь тела осуществляется преимущественно ради него самого, и уж только тем самым для нас как целого.

Поясню: человек живет в мире, удовлетворяя собствен­ные нужды, потребности, желания. Но ведь он, кроме того, что является относительно независимой единицей действия, еще и член социума, и природный объект. Поэтому все, что он делает для себя, в соответствии со своими побуждениями и потребностями, как-то отзовется в мире и в социуме, в который он непосредственно вклю­чен. Однако это не значит, что субъект предпринимает каждое свое действие ради того, чтобы что-то сделать для социума и для природы. Так же и с миром нашей телесно­сти: в субсистемах организма идет собственная жизнь, развивающаяся по собственным законам и реализующая собственные цели и задачи. То, что все эти изменения и процессы представлены и на уровне целого (отзываются в целом), не значит, что они осуществлены ради целого и должны рассматриваться только с точки зрения целого.

Итак, во всех случаях речь идет о телесности, но в пер­вом – с точки зрения происходящего в отдельных субси­стемах организма; во втором – с точки зрения происходя­щего в организме как в совокупности своих подсистем; и в третьем – в организме как новом самостоятельном обра­зовании – новой целостности, эмерджентно рождающейся из предыдущего уровня системной организации. Эти три взгляда на человеческую телесность отражают три разных стадии формирования организма и три разных плоскости его функционирования, которые вполне равноправны.

Однако разве может быть так, чтобы один и тот же суб­страт имел разные характеристики в зависимости от режима функционирования?

Чтобы стало понятнее, как такое возможно, приведу случай диссоциативного расстройства по типу множе­ственной личности. Женщина, страдающая этим наруше­нием, была аллергиком (аллергия на розы): не только от вдыхания аромата этих цветов, но и просто от вида их изо­бражений она могла начать задыхаться. Одной из парци­альных личностей, которая периодически захватывала власть, оказался мальчик десяти лет. Так вот, будучи мальчиком (ощущая себя мальчиком), она не только начи­нала говорить другим голосом и по-другому вести себя. Самое интересное, что у нее совершенно пропадала аллер­гия на розы: она могла не только спокойно воспринимать изображение цветка, но и вдыхать его аромат, и ничего неприятного с ней не происходило.

Или еще пример – на сей раз из дзэнских текстов. В монастырь, где настоятелем был известный мастер Нан- ин, приехал император. При входе он встретил человека, рубившего дрова. «Где я могу найти Учителя Нан-ина? – поинтересовался император». Дровосек разогнулся, заду­мался, потом ответил: «Прямо сейчас вы не можете найти его, пожалуйста, пройдите в дом и подождите там». Через какое-то время к ожидавшему императору вышел он же, но уже в одежде мастера. Император решил уточнить: «Вы тот самый человек, который рубил дрова?» Нан-ин ответил: «Я не тот самый человек: изменилась вся конфигурация. Рубил дрова дровосек, его имя тоже Нан-ин. Он очень похож на Учителя, но все-таки рубил дрова не Учитель Нан-ин»1.

1 Дзэнские притчи. Пенза, 2003. С. 53.

Как видим, в приведенных примерах субстрат один и тот же – буквально одно и то же живое существо: в пер­вом случае – не сознающая себя в своих проявлениях жен­щина, во втором – продвинутый в плане самоосознавания мастер. Первый пример показывает, что даже при неосоз­нанном изменении самоидентификации организм спосо­бен «становиться другим» буквально на уровне физиоло­гических проявлений. Во втором – прямо указывается на то, что реальность живого существа определяется тем, какой режим функционирования в данный момент он для себя выбирает. Это означает, что фокус размещения «я» (локус самоидентификации) влияет на параметры функционирования субстрата.

Граница телесности как «пространство поверхности»: динамический аспект

Все рассмотренное выше представляет собой физиче­ский и психический аспект предпосылок формирования феномена границы. Но в их основе, как представляется, лежат более фундаментальные процессы, которые я свя­зываю с потоками энергии в теле. Что можно сказать об энергетических динамиках, дающих начало формирова­нию ощущения-чувства-концепта границы?

В китайской традиции существует представление о естественном направлении движения энергии (ци) в границах человеческого тела: так называемые Малый и Большой Небесный Круговорот[1]. Кроме того, имеется упоминание двух типов организации общекосмических процессов, суммируемых в понятиях «прежденебесного» и «посленебесного» («поздненебесного» – встречаются оба варианта переводов) порядка. Комментаторы расходятся в объяснении природы этих феноменов, но предположи­тельно речь идет о том, что до некоего эпизода в истории мира порядок движения энергии был «прежденебесным», а после него стал «посленебесным» («поздненебесным»). При этом направленность круговорота энергии измени­лась на противоположную.

В этой связи я полагаю, что внутреннее ощущение смены потока движения энергии как раз и порождает ощу­щение границы, потому что получается, что в одной части пространства энергия движется в одном направлении, а в другой – в противоположном. Как «мое» при этом ощу­щается то, что имеет единое направление движения пото­ков (общую ориентацию в энергетическом пространстве). Как чуждое, другое, не-мое – то, что имеет противополож­ную направленность энергетических потоков. Психофи­зическая структура, которая, с одной стороны, разделяет эти два пространства, а с другой – осуществляет коммуни­кацию между ними (выполняет функцию информацион­ного «посредника»), как раз и дает почву для формирова­ния сначала ощущения, потом образа и, наконец, понятия эго, самости. Поэтому можно сказать, что грани­ца – это место, где сменяются направления движения про­тивоположно ориентированных потоков энергии. В результате мир оказывается спонтанно и фактически поделенным на пространство внутри этой оболоч­ки-границы, и пространство вне ее. При этом сенсибили­зируется и сама оболочка, отделяющая одно такое пространство от другого. «Я» тогда оказывается действи­тельно эфемерной (иллюзорной, бессубстратной) структу­рой, репрезентирующей в пространстве телесности эту функцию границы. Таким образом, можно сказать, что феномен самости имеет скорее функциональную, чем суб­головы к лицу и по лицу вниз. Кончик языка, приставленный к верхнему нёбу, обеспечивает прохождение энергии к нижней челюсти и далее по груди и животу к копчику. И затем снова по позвоночнику, но уже вверх. Большой Небесный Круговорот отличается тем, что движение ци, наряду с корпусом, отслеживается в руках и ногах.

станциальную природу. Вернее, у него есть субстрат, но не вещественный (физический), а динамический: им являет­ся ощущение смены потоков движения энергии.

Итак, опираясь на представление китайской традиции о динамиках энергии в человеческом теле и в окружаю­щем пространстве, можно сказать, что телесность ока­зывается сферой локализации двух пространств, характе­ризующихся различной направленностью движения энергетических потоков: условно говоря, пространства поверхности и пространства глубины. Если опираться на ранее предложенную модель уровней организации телес­ности, то можно сказать, что движение энергии внутри тела соответствует потоку энергии в мире (человек на базо­вых уровнях не пережил диссоциацию, как и весь мир, поэтому остался той же природы). А вот человек как целое – диссоциирован. Тогда возможно, что «преждене- бесное состояние» – это движение энергии не только вну­три тела, но и на его поверхности в том же направлении, что и во всем мире. А «посленебесное» («поздненебес- ное») – такое, когда на поверхности тела она движется в противоположном направлении по отношению к тому, которое имеет место как во внутреннем, так и во внешнем пространстве.

Но тогда область, где встречаются противоположно ориентированные потоки, действительно будет иметь две стороны: внутреннюю, где соприкасается поток внутри тела и на его поверхности, и внешнюю, где встречаются потоки циркуляции энергии, противоположно ориентиро­ванные во внешнем мире и на поверхности тела. Таким образом, получается, что ss,[2] – это граница смены направ­ления потоков во внешнем мире и на поверхности тела (внешняя граница телесности); ss2 – граница смены направления потоков на поверхности и внутри тела (внут­ренняя граница).

Эта область телесного – поверхностная структура орга­низма – и становится сферой локализации эго. Отныне она берет управление жизнедеятельностью организма на себя, поскольку после изменения динамик на поверхности тела, оказавшихся противоположно ориентированными по отношению к динамикам мира, человек (как целое) боль­ше не способен непосредственно ощущать происходящее в мире как часть себя самого.

Но еще интереснее то обстоятельство, что эта поверх­ностная структура оказывается подобным же образом отделена и от внутреннего мира, от субсистем собственно­го организма, поскольку последние не изменили направ­ленности своих энергетических динамик, которые по-пре- жнему совпадают с направлением движения энергии в окружающем пространстве. Именно данное обстоятель­ство и является глубинной основой того, почему возможно непосредственное интуитивное усмотрение: внутренние системы, сохраняя ту же направленность динамик, что и общемировые процессы, не утратили способности схва­тывать сущность воспринимаемого, буквально прожи- вая-ощущая ее как часть самих себя. Такое глубинное, объемное усмотрение в буквальном смысле является «внутренним», знанием всем своим существом, «нутром», (что как раз и соответствует термину – « вън-утр-еннее »: от «утроба»), и именно оно лежит в основе того феномена, который люди привычно именуют интуицией или внут­ренним голосом.

Эго-сознание, подсознание, бессознательное в их соотносительности с телесностью человека

Итак, в результате пережитой человеком (на уровне « я как целое») диссоциации выделился, «организационно оформился» особый слой телесности (фактически исче- зающе тонкая прослойка, граница, поверхностная струк­тура), опосредующая отношения организма со средой. Одной своей гранью эта структура соприкасается с внеш­ним миром, другой – с внутренним миром собственной телесности уровня «организм как совокупность субси­стем». Эго (яу самость) – структура уровня целого. Ее лока­лизация – как раз граница внешнего и внутреннего пространства. И она предрасположена к поверхностному восприятию реальности именно потому, что такова ее собственная природа: это – плоскостное образование.

Отношение ко всему остальному миру у такого «я» по вышеописанным причинам будет как к чему-то, что отде­лено от него барьером не-данности в прямом пережива­нии-усмотрении. Иными словами, остальной мир для я как целого оказывается чем-то иным, альтернативным, отличным в глубинной своей основе, т.е. другой природы. Все это приводит к тому, что, когда индивид функциони­рует в выделенном режиме (а выделенным для человека современной технократической культуры, без всякого сомнения, можно назвать режим идентификации с я как новая целостность), основной объем информации реги­стрируется вне сферы сознания.

Разумеется, данные о происходящем в мире восприни­маются на всех уровнях телесной организации: отдельных субсистем, организма как их совокупности, организма как новой целостности. На всех этих уровнях будут иметь­ся репрезентации воспринятого. Но так как фокус самои­дентификации у современного человека большую часть времени помещен в я как целое, то и в сфере досягаемости оказывается только та часть информации, которая фикси­рована на этом уровне. Все остальное, что получило репре­зентацию исключительно на базовых уровнях, субъектом не осознается и не воспринимается без специальных уси­лий или особого стечения обстоятельств.

Но что значит «ему доступна только та часть информа­ции, которая фиксирована на уровне целого»? Что явля­ется тем средством, которое используется целым для постижения мира? Это способность, которая знакома нам как специфически человеческое сознание и которая сфор­мировалась как адаптивно ценная компенсаторная стра­тегия, призванная сгладить негативные последствия нового отношения человека к миру после диссоциации. Иными словами, непосредственно доступной субъекту, поместившему локус самоидентификации в эго, оказыва­ется информация, извлекаемая в результате применения сознания и средств постижения, основанных на его использовании. Остальная же часть информации, которая была воспринята на базовых уровнях организации телес­ности (отдельными субсистемами и организмом как их совокупностью), оказывается вне сферы достижимости сознания. Это и значит, что она им не осознается. Тогда получается, что неосознаваемое – это то, что было вос­принято субъектом на тех двух уровнях телесности, с которыми он себя не отождествляет и которые оказа­лись (в силу диссоциации целого) отделены от него ба­рьером инаковости, не данности в непосредственном переживании-усмотрении.

Когда говорят о неосознаваемом, обычно подразуме­вают такие пласты психики, как подсознание и бессозна­тельное. Причем нередко используют эти понятия как взаимозаменимые, поскольку отчетливо обозначить раз­ницу между содержаниями этих уровней (за исключением указания на то обстоятельство, что одни более доступны для осознания, чем другие) не так просто. Однако на базе предложенной модели разных уровней организации телесности представляется возможным дать новое их истолкование, которое позволит сделать природу этих феноменов более прозрачной.


[1] Движение энергии по Малому Небесному Кругу совершается в таком направлении: по спине вдоль позвоночника вверх, далее по поверхности

[2] Напомню, знак «ss» используется для обозначения выражения «поверхностная структура» (surface structure).

Написано: admin

Февраль 2nd, 2016 | 4:51 пп