Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов

Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи

Феномен сознания — часть 2

Уже первые попытки применения нейронных сетей для решения когнитивных задач – для чтения английского тек­ста (NETtalk, сеть, разработанная Сейновским и Розен- бергом в 1987 г.), для предсказания форм прошедшего вре­мени английских глаголов (Румелхарт и Мак-Клелланд, 1986 г.), для оценки грамматических структур (Элман, 1991 г.) – показали их эффективность в качестве моделей человеческого интеллекта. Они особенно хорошо адаптиро­ваны к обработке информации, касающейся ассоциаций, к когнитивным проблемам, которые возникают в случае параллельно действующих противоречивых команд, таких, как распознавание объектов, планирование, коор­динирование движений, оценка тонких статистических паттернов, оперирование нечеткими понятиями и т.д.

Из коннекционистских моделей и методов обучения сетей, в частности, следует, что репрезентация когнитив­ной информации в мозге, скорее всего, не локализована в отдельных нейронах или нейронных узлах, а распреде­лена в когнитивной системе. Человеческая мысль предпо­лагает образование внутренних репрезентаций, т.е. слож­ных паттернов, действие которых распределено по отно­сительно большим зонам кортекса. Обучение искусствен­ных нейронных сетей, в частности, показало, что каждая распределенная репрезентация является паттерном, воз­никающим при участии всех модулей, так как граница между простыми и сложными репрезентациями отсут­ствует. Поскольку индивидуальный модуль не кодирует какой-либо символ, распределенные репрезентации являются подсимвольными. Если, например, моделирует­ся действие каждого нейрона с числом, то действие мозга в целом может быть тогда представлено как гигантский вектор (или список) чисел. И вход в мозг из сенсорных систем и его выход к индивидуальным мышечным нейро­нам также могут быть обработаны как векторы того же самого типа. Таким образом, с позиции коннекционизма высшие ментальные процессы представляют собой эмерджентные метасистемные свойства, систематиче­ским образом зависящие от феноменов низшего уровня[1].

6. Разработка новейших методов исследования чело­веческого мозга (в частности, трехмерного картирова­ния процессов его функционирования в реальном времени ) с помощью современных высокотехнологичных техниче­ских устройств. Наряду с методами ЭЭГ (электроэнцефа­лограммы) и МЭГ (магнитоэнцефалограммы), позволяю­щих почти мгновенно регистрировать и отображать информационную активность клеток мозга на основе большого числа данных, поступающих от чувствительных датчиков или электродов, в последние десятилетия были сконструированы новые высокотехнологичные техниче­ские устройства, которые сделали возможным структур­ное сканирование действующего мозга, – позитронно- эмиссионный томограф (ПЭТ) и магниторезонансный томограф (МРТ). ПЭТ регистрирует изменения радиоак­тивности воды, которая вводится в кровь испытуемых. Поскольку росту активности зон мозга сопутствует увели­чение кровотока и соответствующее изменение радио­активности, благодаря ПЭТ появилась возможность наблюдать на экране монитора локальные зоны информа­ционной активности мозга при выполнении им тех или иных, желательных для исследователей, когнитивных функций. Так, например, ПЭТ-сканирование показало, что когда испытуемые читают слова, то особенно инфор­мационно активными становятся две локальные зоны левого полушария. Если же испытуемые слушают слова через наушники, то наблюдается активность соответ­ствующих зон правой гемисферы.

В отличие от ПЭТ, магниторезонансный томограф не нуждается в инъекциях радиоактивных материалов. МРТ позволяет зафиксировать радиосигналы, которые испу­скаются атомами водорода в мозге под воздействием изме­нения направления внешнего магнитного поля. Эти радиосигналы усиливаются, когда уровень кислорода в крови повышается, указывая тем самым, какие зоны мозга являются наиболее активными. Поскольку приме­нение МРТ не связано с хирургическим вмешательством, исследователи могут делать сотни сканирований мозга одного и того же человека (чей мозг столь же индивидуа­лен, как и отпечатки пальцев) и получать очень детальную информацию о его структуре и функционировании.

Необходимо, однако, учитывать, что наш мозг обраба­тывает информацию настолько стремительно, что скани­рующие устройства типа ПЭТ и МРТ не поспевают за его текущей работой. Конечно, МЭГ и ЭЭГ – более быстрые методы, но они не позволяют получить структурную, ана­томическую информацию. Поэтому в последнее десятиле­тие наметилась устойчивая тенденция к совместному использованию сканирующих устройств и техники, реги­стрирующей электрические сигналы (например, МРТ в различных комбинациях с МЭГ и ЭЭГ). МРТ дает воз­можность показать информационную активность мозга с высоким разрешением, но относительно медленно. Напротив, пространственное разрешение ЭЭГ и МЭГ – относительно низкое, но благодаря своему быстродей­ствию они могут отображать последовательность событий. Совместное применение функционального сканирования и магнитоэнцефалографии впервые позволило получить трехмерную карту (развертку) функционирующего мозга в реальном времени.

Исследования нейробиологов и психофизиологов с помощью новой экспериментальной техники убедитель­но показали, что наш мозг не «отражает», а «вычисляет», имея дело с огромным массивом информации. Собирая по крупицам разрозненные сенсорные данные, он кодирует, сопоставляет, интегрирует и дополняет их. Он вычисляет недостающие параметры, генерируя, например, глубин­ные и цветовые характеристики воспринимаемых объек­тов, фильтрует недостоверные или несущественные сигна­лы и т.д., т.е. создает и перерабатывает когнитивную информацию, продуцируя внутренние мысленные репре­зентации, в том числе перцептивные образы и их последо­вательности – восприятия. Мышление и другие высшие когнитивные способности людей также имеют информа­ционную природу, они представляют собой своего рода логические устройства (комплексы когнитивных про­грамм и метапрограмм), работа которых нередуцируема к нейрофизиологическим, физико-химическим и т.п. процессам, хотя и базируется на них.

Еще полвека назад многие исследователи полагали, что в силу адаптивной пластичности нервной системы орга­низмов, обладающих способностью к обучению, они как бы «ускользают» от действия естественного отбора по ког­нитивным функциям на свой индивидуальный фенотип. Мозг рассматривался как орган, нуждающийся в участии генов, генетической информации только для своего построения, эмбрионального развития. Оказывалось, что для выполнения им когнитивных функций генетическая информация вообще не нужна. Сформировавшись, взрос­лый мозг начинает функционировать подобно компьюте­ру, в котором происходит быстрая передача электриче­ских сигналов, управляемые программами процессы переработки информации и т.п. Мозг может использовать лишь то, что было заложено в его развитии, он может реа- лизовывать лишь те управляющие когнитивные програм­мы и метапрограммы, которые были «инсталлированы» биологией в ходе его эмбрионального роста, и не способен к их обновлению, влияющему на когнитивное развитие, а уж тем более к когнитивной эволюции.


[1] Более подробно см.: McClelland J.L., Rumelhart DJlJ. Parallel Distributed Processing, Explorations in the Microstructure of Cognition // Psychological and Biological Models. Vol. I. Cambridge (Mass.): MIT Press, 1986. Horgan Т., TiensonJ. Connectionism and the Philosophy of Psychology. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1996.

 

Вплоть до последних десятилетий нейробиологи дей­ствительно не имели никаких прямых эксперименталь­ных данных, свидетельствующих о наличии молекуляр­ных связей между обработкой информации мозгом, выпол­нением им своих когнитивных функций и эволюцией. Правда, в пользу таких связей имелись весьма веские общетеоретические соображения, поскольку предположе­ние о том, что переработка когнитивной информации центральной нервной системой человека абсолютно не кон­тролируется генетически, многим биологам казалось неправдоподобным. К тому же, исследуя когнитивные ано­малии, генетики обнаружили убедительные данные, сви­детельствующие о том, что хромосомные аберрации (т.е. численные и структурные нарушения Х- и Y-хромосом) негативно влияют на выполнение когнитивной системой человека отдельных высших когнитивных функций.

Только сравнительно недавно в результате исследова­ний молекулярных нейробиологов было эксперименталь­но установлено, что обмен электрических сигналов, элек­трическая активность в мозге протекает не только на поверхности нейронов (синапсов), но и уходит в глубь нер­вных клеток. Эта активность включает молекулярные каскады передачи электрических сигналов от поверхности нейронов в цитоплазму и ядро, где локализованы хромосо­мы и гены. Появились довольно убедительные экспери­ментальные данные в пользу предположения, что гены определенного типа принимают непосредственное уча­стие в управлении процессами переработки мозгом когни­тивной информации, в выполнении мозгом когнитивных функций, в том числе в работе мышления, в механизмах обучения, запоминания и т.д. Оказалось, что процессы когнитивного развития человеческого мозга не прекра­щаются вместе с завершением его формирования. Наш мозг (разумеется, до наступления почтенного возраста) постоянно находится в состоянии «перестройки» с учас­тием генов определенного типа. Он реагирует на достаточ­но часто повторяющиеся в окружающей среде проблемные ситуации, имеющие значение для выживания людей, соз­дает для них решения и запускает новые когнитивные про­граммы, и, наконец, реагируя на давление окружающей среды по когнитивным функциям на протяжении жизни нескольких поколений, наш организм оказывается в состоянии «обновлять» набор структурных генов, кото­рые принимают участие в формировании и развитии мозга, биологически закрепляя достижения когнитивной эволю­ции. В этом принципиальное отличие человеческого мозга от современных компьютеров, которые, хотя и обладают способностью к самообучению, пока что не могут подкре­пить без помощи человека свою «когнитивную эволюцию» эволюцией собственного «железа».

Современные научные дисциплины, исследующие ра­боту человеческого мозга и когнитивной системы с по­мощью моделей переработки информации, естественно, не могут предоставить каких-либо экспериментальных сви­детельств в пользу гипотезы дуализма «души и тела», в какой бы завуалированной форме она ни выступала. В то же время, несмотря на предпринятые учеными-естест- венниками усилия, психические феномены (в том числе, и ментальные репрезентации) до сих пор так и не удалось вывести из физиологии, представить их как физиологиче­ские (а тем более как «физические») состояния. Таким образом, дуализм «души» и «тела» может выступать и как дуализм «психики» и «физиологии» человека. Этот дуа­лизм в свое время не только породил серьезный кризис в психологии, но и повлек за собой многочисленные попытки перестроить психологическую науку на принци­пиально иных, социокультурных основаниях, ориентиру­ясь в первую очередь на социологию, культурологию и семиотику. Но как бы при этом ни объяснялись психиче­ские функции – на основе теории управляемой деятельно­сти, знака и способа его употребления, с помощью культурно-семиотических моделей и т.п., – все сугубо социогуманитарные концепции психики не смогли прео­долеть дуализм «души» и «тела». Они фактически лишали Homo sapiens sapiens статуса живого природного существа и объявляли финалом биологической эволюции этого под­вида эпоху неолита, когда будто бы окончательно завер­шилось формирование «телесности» человека (т.е. его ана­томии, физиологии и т.д.), которая наконец-то стала полностью «отвечать» заранее предзаданной цели – всем без исключения будущим направлениям развития челове­ческих обществ и культур. Однако данные современной археологии и антропологии однозначно свидетельствуют о том, что возникший свыше 200 тыс. лет назад подвид Homo sapiens sapiens подавляющую часть (95%) своей эволю­ционной истории оставался охотником и собирателем, и только голод и вымирание, а не какая-то абстрактная, сугубо умозрительная «производственная сущность» заставили его сравнительно недавно (около 10 тыс. лет назад) изобрести сельскохозяйственное производство.

Позитивное решение психофизиологической пробле­мы, естественно, исключает любые формы дуализма, кото­рый в лучшем случае рассматривает психику (и сознание) человека как некую «нефизическую субстанцию», твори­мую мозгом, но существующую отдельно от него. Никому так и не удалось выяснить, каким образом нематериальная «сила» приводит в движение мускулы человека, управля­ет его когнитивными функциями (мышлением и т.д.) и поведением, не нарушая при этом по крайней мере физические законы. Естественнонаучные предпосылки, допускавшие возможность таких взглядов, постепенно оказались полностью разрушенными продолжающейся революцией в когнитивной науке, а также полученными за последние десятилетия данными экспериментальных исследований. В результате дуализм вынужден либо апел­лировать к традиционной оппозиции души и тела, либо, как и ранее, опираться на мировоззренческие мифы и идеологические догмы, запрещающие распространение современных молекулярно-генетических, нейробиологи- ческих, информационных и т.п. представлений на когни­тивную систему человека и его поведение.

Конечно, нельзя исключать, что появление завуалиро­ванных вариантов дуализма частично обусловлено явной недостаточностью наших знаний (в прошлом) об информа­ционных процессах, порождающих феномен сознания. Если, например, допускается, что сознание – это «атри­бут» материи, ее свойство, несводимое к соответствующе­му материальному субстрату – физическим, химическим, нейрофизиологическим и т.п. процессам, то отсюда дела­ется вывод, что мир сознания является качественно отличным от материи видом реальности – «идеальным» (т.е. субъективной реальностью). Понятно, что в челове­ческом мозге нет никакого физического отпечатка объек­та отражения, а образ объекта не сводим ни к самому мате­риальному объекту, ни к физиологическим процессам, которые происходят в мозгу и обеспечивают инфор­мационную генерацию этого образа. Однако наличие «субъективной реальности» вовсе не требует отказа от гипотезы, что все существующее относится к одному виду реальности – материи. Ведь из этой гипотезы не следует, что психические и физические свойства тождественны, что психические состояния и когнитивные информацион­ные процессы в мозге могут быть редуцированы к физио­логическим или физическим процессам. Протекающие в живых организмах биологические процессы несводимы к физическим или химическим процессам, а процессы переработка когнитивной информации в биологических нейронных сетях – к процессам молекулярно-генетиче- ским и нейробиологическим. Нам, однако, известно, что, например, операции исчисления высказываний выпол­няются в искусственных нейронных сетях (или переклю­чающихся устройствах). Но эти логические операции (свойства) конечно же не эквивалентны физическим свой­ствам сетей и к ним нередуцируемы. Таким образом, нетрудно обнаружить существование эмерджентных логических (информационных) свойств, которые всегда связаны с материальными процессами более низкого уров­ня, но к ним не сводятся и не могут быть определены на их основе. Эмерджентные логические свойства физических, электронных устройств широко используются в современ­ных информационных технологиях.

Аналогами или, лучше сказать, компьютерными мета­форами сознания, если его рассматривать как эмерджент- ное информационное свойство (способность) когнитивной системы в целом, по-видимому, могут служить логические устройства, в том числе устройства, которые обычно являются составными элементами современных опера­ционных систем (для IBM-совместимых компьютеров) семейства Windows. Одно из таких замечательных устройств – Plug and Play (PnP) – делает процесс установ­ки нового самонастраивающегося оборудования на персо­нальный компьютер полностью автоматическим, практи­чески исключая вмешательство пользователя и примене­ние сложных конфигурационных программ. Работа этого логического устройства конечно же предполагает взаимо­действие с другими логическими устройствами (напри­мер, с PnP-совместимым BIOS). Но что особенно важно, она обязательно обеспечивается комплексом аппаратных средств РпР, т.е. совместным функционированием уста­новленных на компьютере «физических» устройств (таких, как, например, материнская плата, процессор, графическая карта, винчестер, модули памяти и т.д.), которые способны самонастраиваться под управлением операционной системы.

Однако как логическое устрой­ство РпР нередуцируемо к своему аппаратному оборудова­нию, к своему «железу». Оно может управлять только логическими свойствами этого оборудования, эмерджен- тными по отношению к его физическим свойствам. Так, например, винчестер (т.е. накопитель информации на жестком диске) «понимает» и «откликается» только на элементарные логические команды (операции) типа следующих: «включить или выключить двигатель», «выбрать определенную читающую головку», «считать информацию с дорожки диска» и т.д. (Поэтому важней­шим элементом архитектуры РпР являются драйверы – программы, позволяющие логически управлять работой всех основных физических устройств компьютера.) Обрабатывая информацию, представленную в числовой форме, логическое устройство РпР успешно справляется со своей непростой задачей – управлением событиями и системными ресурсами (как в ходе загрузки операцион­ной системы, так и после ее завершения), непрерывно от­слеживая динамику, текущие изменения конфигурации оборудования. Конечно, в данном случае речь идет о логи­ческом устройстве, управляющем работой искусственно­го, машинного интеллекта, его информационными свой­ствами. Моделируя адаптивное поведение искусственных организмов с помощью нейронных сетей, исследователи сталкиваются с феноменом самогенерации более высоко­уровневых метапрограмм, управляющих выбором имею­щихся программ более низкого уровня[1]. Хотя этот фено­мен пока что не поддается убедительному теоретическому объяснению, есть основания полагать, что биологическая (когнитивная) эволюция в состоянии порождать исключи­тельно сложные логические устройства (когнитивные программы) и их комплексы (например, мышление при­матов) вместе с соответствующей «элементной базой» – мозгом, когнитивной системой. Понятно, что, в отличие от искусственных интеллектуальных устройств процессы переработки когнитивной информации мозгом, работа его когнитивных программ управляются генетически.

С учетом вышеизложенного феномен сознания, на наш взгляд, правомерно интерпретировать как эмерджентное информационное свойство (способность) когнитивной системы, как своего рода управляющее логическое устрой­ство, которое не эквивалентно физическим свойствам нейронных структур мозга, физическим (нейробиологиче- ским и физиологическим) устройствам, на работе которых оно базируется. Это логическое устройство не может быть редуцировано к протекающим в мозге материальным про­цессам более низкого уровня – к физико-химическим, молекулярно-генетическим, нейробиологическим и т.д., хотя, естественно, и зависит от них. При таком информа­ционном подходе к сознанию дуализм физиологии челове­ка и его психики оказывается легко преодолимым. Психика (мышление, сознание и т.п.) – это комплексы своего рода логических устройств, функционирующие на информационных уровнях активности когнитивной сис­темы. Материальной основой ментальных (психических) событий являются происходящие в мозге нейробиологи- ческие события (например, закодированный паттерн, благодаря которому разряжаются отдельные группы ней­ронов), возникающие в результате электрической, биохи­мической и др. активности нейронов, малых и больших сетей нейронов и их сложного взаимодействия, а также действия генов и т.д. На информационных уровнях пси­хические события организуются как внутренние мыслен­ные репрезентации, как закодированная в перцептивных и символьных (вербальных) кодах когнитивная информа­ция. Именно поэтому мы можем, например, говорить, что ментальные репрезентации (феномены) генерируются в результате создания (на основе извлекаемых сигналов) и переработки когнитивной информации человеческим мозгом. Аналогичным образом мы вправе постулировать генерацию в когнитивной системе человека более высоких информационных уровней, обладающих эмерджентными свойствами по отношению к предыдущим информацион­ным уровням – вплоть до самых высших, частично упра­вляемых сознанием, обеспечивающих выполнение наибо­лее сложных когнитивных функций, включая научное познание и мышление.

Принимая во внимание информационную природу сознания, можно ли утверждать, что оно «идеально» и представляет собой некий «субъективный образ дей­ствительности», его отражение? Обычно полагают, что субъективный образ идеален в силу того, что идеально его содержание, являющееся отражением действительности. Это отражение не существует как объективная реальность (поскольку вещь и образ вещи, конечно, не одно и то же), оно может существовать только в образе и только как субъ­ективная реальность. Таким образом, фундаментальная философская идея о том, что сознание есть субъективный образ действительности, идеальное, в своей основе опира­ется на понятие отражения. Однако смысл этого понятия остается весьма неопределенным. Ведь в окружающем мире нет когнитивной информации, которую можно было бы отразить (как в зеркале) или отобразить с помощью органов чувств, а есть лишь сигналы, инвариантные структуры и корреляции. Информация порождается ког­нитивной системой живых существ на основе сигналов, поступающих из внешней среды и их внутренних струк­тур. Результатом ее дальнейшей переработки оказывается генерация внутренних ментальных репрезентаций, мани­пулирование ими и т.д. Эта огромная «вычислительная» работа когнитивной системы управляется генетически независимо от того, подлежит ли она частичному созна­тельному контролю или нет. Поэтому репрезентация когнитивной информации в форматах перцептивных образов, а также с помощью «идеальных» инструментов «вторичного» кодирования мысли – символов, знаков и слов – всегда является итогом природных, объективных биологических (физических) и информационных процес­сов. Да и функционирование сознания как высшей чело­веческой когнитивной способности также обеспечивается работой генетически управляемых внутренних когнитив­ных структур, которая не зависит от наших сознатель­ных усилий. (Это, конечно, не означает, что мы не можем влиять на свое индивидуальное сознание как на осозна­ваемые состояния нашей когнитивной системы.) Мы начинаем обретать дар сознания с полутора лет вовсе не по прихоти наших субъективных детских желаний, а благо­даря подключению генов развития, входящих в геном всех без исключения человеческих популяций. Но если под «отражением» мы будем понимать все этапы биологи­чески управляемой переработки информации когнитив­ной системой человека, то по рассмотренным выше причинам оказывается весьма спорным само противопо­ставление сигналов, извлекаемых из окружающей среды (и внутренних структур организмов), и наших осознавае­мых восприятий и внутренних ментальных репрезен­таций как диаметрально противоположных по своей природе видов действительности, как «реального» (мате­риального) и «идеального». Гораздо более адекватной была бы позиция, допускающая наличие многих уровней объективной реальности – вплоть до протекающих в на­шем мозге самых высокоуровневых информационных процессов. Как свидетельствуют данные исследований работающего человеческого мозга с помощью магниторе- зонансных томографов, нейронные системы генерируют мысли, решения на досознательном уровне за несколько тысяч миллисекунд до того, как они становятся доступ­ными сознанию, которое лишь создает иллюзию (фикси­руемую интроспекцией) своего непосредственного «руко­водства» процессами принятия решений.

Не меняет сути дела и упор на якобы сугубо социальную природу сознания – последовательное проведение этой точки зрения также ведет к дуализму «души» и тела: при этом обычно упускают из виду, что социальный образ жизни не является изобретением подвида Homo sapiens sapiens – он заимствовал его от своих гоминидных и дого- минидных предков. Благодаря своей адаптивной ценно­сти социальный образ жизни получил у них генетическое закрепление и только поэтому стал биологическим достоя­нием современных людей. Конечно, понятие «чело­веческое общество» применительно к разноязыким охотничьим коллективам древних и современных перво­бытных популяций Homo sapiens sapiens, численностью 50-150 человек, и к многомиллионным цивилизованным популяциям – это далеко не одно и то же. Первобытные древние и современные человеческие популяции, как и коллективы наших догоминидных предков, – это сооб­щества, основанные на крепком биологическом «фунда­менте» – на генетически близкородственных связях. Понятно, что социальный образ жизни гоминид сам по себе не может превращать их внутренние мысленные репрезентации в новый вид реальности и служить обосно­ванием существования «идеального». К тому же способ­ность когнитивной системы живых существ генерировать внутренние мысленные репрезентации вообще не являет­ся признаком сознания. Животные (за исключением шим­панзе и некоторых видов горилл) не обладают сознанием, тем не менее многие из них способны мыслить, а следова­тельно, их когнитивные системы создают внутренние мысленные репрезентации, которыми они могут мани­пулировать. Более того, мысленные репрезентации животных, их восприятие, мышление и т.д. в особом смысле «субъективны», поскольку высшие когнитивные функции обязательно соотносятся с самовосприятиями, которые всегда индивидуальны хотя бы в силу наличия у особей индивидуальных генетических различий и инди­видуального опыта. Наблюдения приматологов за поведе­нием шимпанзе в естественных условиях (заповедник Гомбе-Стрим, Танзания) убедительно свидетельствуют о их весьма развитой психической «жизни», они даже страдают многими психическими расстройствами и ког­нитивными нарушениями (например, когнитивной отста­лостью, слабоумием), весьма сходными с человеческими.


[1] Более подробно см.: Редько В.Г. Эволюция, нейронные сети, интеллект. М.,2005. С. 200-205.

 

Таким образом, у нас есть весьма веские основания полагать, что сознание – это не «отражение действитель­ности», а высшая когнитивная способность, инструмент познания и жизнедеятельности (наряду с восприятием, мышлением и т.д.), которая обеспечила выживание гоми- нид и нашего подвида Homo sapiens sapiens. Благодаря сознанию и его эволюции люди оказались в состоянии приобрести огромный объем культурной информации, в том числе и научных знаний и т.д. Но адаптивная эффек­тивность когнитивной системы человека в целом зависит также и от нашего восприятия, самовосприятия и мышле­ния, работы памяти и других высших когнитивных фун­кций, сознательный контроль которых ограничен, т.е. от наших способностей извлекать, перерабатывать и сохра­нять адаптивно ценную информацию, работа которых в значительной мере направляется генетически и кото­рые поэтому подлежат биологической (когнитивной) и культурной эволюции. Поэтому можно предположить, что «субъективность» человека – это результат работы его генетически управляемой когнитивной системы, резуль­тат генерации на уровне этой системы частично самоосоз­наваемых и определенным образом репрезентируемых информационных состояний, состояний сознания, кото­рые мы традиционно описываем как те или иные «психи­ческие состояния» субъекта.

Конечно, индивидуальное сознание никогда бы не воз­никло по сугубо биологическим причинам, если бы люди не обладали даром самосознания, которое является нашей генетически обусловленной родовой когнитивной способ­ностью. Эта способность присуща всем без исключения видам гоминид, всем представителям популяций гоми­нид, когда-либо живших или продолжающих обитать на нашей планете (хотя она и получила у них эволюционное развитие в разной степени). Рудименты сознания, види­мо, были присущи и (по меньшей мере) некоторым нашим догоминидным предкам, о чем, в частности, свидетель­ствуют соответствующие тесты шимпанзе. Родовая, генетически закрепленная в геноме всех человеческих популяций способность к самосознанию выступает как необходимая биологическая (и когнитивная) основа фор­мирования у всех людей индивидуального сознания – осо­бого состояния (или множества состояний) когнитивной системы отдельного человека. Поэтому существование «другого сознания», можно сказать, коренится в геноме человека как биологического существа. Вопреки догмам солипсизма предположение о существовании другого (чужого) сознательного и переживающего человеческого субъекта является вполне естественной и эмпирически подтвержденной философской предпосылкой, которая не требует какого-то дополнительного обоснования.

Каждый человек генетически уникален – уникален и неповторим, как теперь установлено, и мозг отдельного человека. Поскольку работа нашей когнитивной системы генетически контролируется, и гены в той или иной степени участвуют в переработке когнитивной информации, то индивидуальное сознание как состояние когнитивной систе­мы каждого отдельного человека также уникально и не­повторимо. В силу вышеизложенного наличие неизменной и общей социокультурной среды в принципе не может ниве­лировать индивидуальность сознания, «психики» и «субъ­ективность» внутреннего мира отдельных людей.

С учетом эволюционной и информационной природы всех без исключения когнитивных способностей мы можем сформулировать (в первом приближении) следую­щее рабочее определение сознания. Сознание – это инфор­мационное свойство (способность) когнитивной систе­мы живых существ, проявляющееся прежде всего в само­сознании (т.е. в осознании собственного «Я» и отличия от «других», в «узнавании» себя, в самораспознавании образа «Я», в наличии «Я-образов» и т.д.). Благодаря наличию этой способности человеческая когнитивная система может генерировать различные состояния индивидуального сознания (в том числе, и измененные). Сознание участвует в процессах переработки (и хране­ния) информации (включая культурной) о событиях внешней среды, внутренних состояниях организма, эмо­циях и т.п., обеспечивая управление (от лица «Я-образов» и символьно (вербально) репрезентируемых «Я-поня- тий» ) работой когнитивной системы, психикой, а так­же многими, в том числе и высшими, когнитивными фун­кциями и действиями главным образом на уровне планов, целей и намерений.

КЛАССИФИКАЦИИ СОЗНАНИЯ

Сознание, бессознательное, предсознательное

В когнитивной науке, в психологии, психофизиологии и философской литературе исследователи прибегают к услугам многочисленных классификаций сознания. Весьма полезным для некоторых исследовательских задач является довольно распространенное (главным образом в описательной психологии и некоторых философских направлениях) выделение уровней сознания – предсозна- тельного (подсознательного) и бессознательного. Более строгой и более точной дифференциацией, на наш взгляд, было бы отнесение этих уровней к функционированию структур когнитивной системы человека, к протекающим в ней процессам переработки когнитивной информации, поскольку «бессознательное» в самом общем смысле озна­чает лишь, что есть уровни когнитивной активности (или психики), не подлежащие сознательному контролю, а следовательно, η не относящиеся к сфере сознательного. По-видимому, уровень «бессознательного», если не огра­ничиваться его специфическими определениями, выдви­нутыми в работах 3. Фрейда, К. Юнга и ряда других психоаналитиков, также может быть аналитически диф­ференцирован на несколько уровней. Кроме того, необхо­димо учитывать, что в нашем организме протекает огром­ное количество биологических процессов, которые, скорее всего, вообще автономны не только от сознания, но и от работы нашей когнитивной системы. Непосредственно генетически, например, управляется рост волосяного покрова и ногтей, который продолжается даже некоторое время после смерти людей. Хотя такого рода процессы не контролируются нашим сознанием и в этом смысле они действительно «бессознательны», их конечно же нельзя относить к неосознаваемым уровням переработки инфор­мации нашей когнитивной системой. Классификации «сознательное – бессознательное» могут подлежать, с на­шей точки зрения, только процессы переработки когни­тивной информации.

С другой стороны, люди, не имеющие специальной под­готовки, обычно не в состоянии сознательно управлять ритмом сердечных сокращений, уровнем своего кровяно­го давления, температурой тела и многими другими про­текающими в человеческом организме физиологическими процессами, хотя они и контролируются нашей нервной системой. Означает ли это, что процессы переработки ког­нитивной информации, управляющие нашими физиоло­гическими состояниями, вообще неосознаваемы (т.е. относятся к уровням бессознательного)? С помощью соответствующих аутогенных тренировок и самовнуше­ния многие из нас, однако, могут научиться воспринимать и осознавать когнитивную информацию о работе своего сердца, они даже могут в определенных границах упра­влять ритмом сердечной мышцы. После обучения трени­рованные люди также обретают способности существенно понижать свое кровяное давление или увеличивать темпе­ратуру локализованного участка своего тела на несколько градусов. (Гораздо большими возможностями управления своими физиологическими состояниями обладают многие виды животных с достаточно развитым самовосприяти­ем.) Но тогда оказывается, что наше сознательное «Я» все же имеет доступ к структурам нервной системы, осущест­вляющим управление некоторыми физиологическими процессами, и может влиять на их работу. Поскольку перенесение когнитивной информации о некоторых своих физиологических состояниях в поле сознания для трени­рованного человека не представляет особых трудностей, то не является ли это свидетельством, что эта информация все-таки локализована на предсознательном уровне?

Определенные трудности также возникают с особого рода когнитивной информацией, которую многие люди способны создавать на основе сигналов, получаемых на субсенсорном уровне. Они чутко реагируют на изменения атмосферного давления, электромагнитных и геомагнит­ных полей и т.д., влияющих на их организм, на его внутренние состояния, которые оказываются в поле само­восприятия. Способность воспринимать сигналы на субсенсорном уровне, видимо, была унаследована гомини- дами от своих дальних негоминидных предков. При опре­деленных условиях информация, которая создается на основе сигналов, извлекаемых на субсенсорном уровне, попадает в поле сознания, может частично осознаваться. Однако пути трансляции такого рода когнитивной инфор­мации, как и каким образом она создается, где в нашем мозге локализованы центры ее переработки и т.д. – все это до сих пор остается неясным.

И наконец, возникает вопрос, к какому уровню следует относить вполне осознаваемые процессы переработки ког­нитивной информации, которые в то же время остаются вне сферы сознательного управления? Характерным при­мером здесь могут служить мыслительные процессы, про­текающие в период естественного измененного состояния сознания – сна. Скорее всего, абсолютно неподконтроль­ные нашему сознанию сценарии сновидений являются результатом развивающегося в этом состоянии сенсорного дефицита. Это подтверждается экспериментами по сен­сорной депривации, когда у испытуемых, находящихся длительное время в изолированной комнате, отмечалось появление в бодрствующем состоянии зрительных галлю­цинаций. Хотя во время сна происходит ослабление общей и локальной активности мозга, наша когнитивная систе­ма, видимо, все же стремится «компенсировать» сенсор­ный дефицит, запуская сознательно неконтролируемые мыслительные процессы. Наше редуцированное, перцеп­тивное сознание способно лишь пассивно «созерцать» эту мыслительную активность. Характерно, однако, что информация о симптомах многих надвигающихся патоло­гических изменений человеческого организма иногда получает символьную репрезентацию в сознательно неконтролируемых сюжетах сновидений.

Еще сравнительно недавно подавляющее большинство философских исследований феномена сознания явно или неявно отталкивалось от предположения, что человече­ское сознание тотально и что выполнение практически всех когнитивных функций происходит только на созна­тельном уровне функционирования нашей когнитивной системы. Появление когнитивной психологии положило начало экспериментальным исследованиям роли созна­ния в переработке информации нейронными структурами человеческого мозга. Правда, эти исследования первона­чально ограничивались главным образом лишь анализом входных стимулов. При этом предполагалось, что пред- сознательный (т.е. предваряющий участие внимания) ана­лиз является сугубо автоматическим, негибким и ненаме­ренным, а его возможности лимитированы организацией доступа к следам памяти простых и известных стимулов. Соответственно сознательная (протекающая с участием фокусного внимания) переработка наделялась такими прямо противоположными атрибутами, как гибкость и намеренность. Именно поэтому она оказывалась крайне необходимой для анализа новых стимулов и их согласова­ния. Во второй половине XX в. благодаря дальнейшему интенсивному развитию экспериментальных исследова­ний в когнитивной психологии, использующей различ­ные модели переработки информации, было накоплено довольно много эмпирических данных, касающихся пред- сознательного (подсознательного) и сознательного уров­ней протекания различных когнитивных процессов и их взаимосвязи. Эти данные привели к пересмотру ранних упрощенных представлений и позволяют в настоящее время составить принципиально новую картину работы нашей когнитивной системы с участием сознания.

Уже в 50-60-х гг. прошлого столетия благодаря усили­ям ряда когнитивных психологов было установлено, что физические свойства многих стимулов, поступивших в каналы восприятия, подвергаются в этих каналах параллельному анализу сугубо автоматически, исключи­тельно на предсознателъном уровне. Предполагалось, что стимулы не анализируются по смыслу до тех пор, пока они полностью не окажутся в фокусе внимания (т.е. не прой­дут селективный отбор в канал, используемый для анали­за смысла). Стимулы, оказавшиеся в фокусе внимания, осознаются, и о них может быть представлен словесный отчет, в то время как вне фокуса внимания такой отчет невозможен[1]. Эксперименты, однако, показали, что под­ходящий стимул, анализируемый предсознательно (т.е. вне фокуса внимания), может оказаться в фокусе внима­ния и запустить сознательный анализ. Если бы предсозна- тельный анализ был ограничен только физическими свой­ствами стимула, то наша когнитивная система не могла бы определить его значение, а следовательно, и решить, когда следует переключить на него внимание[2]. Таким образом, неспособность испытуемого представить словес­ный отчет о стимуле в общем случае не означает, что этот стимул не был проанализирован на предсознательном уровне. Видимо, при некоторых обстоятельствах предсоз- нательная переработка стимулов (вне фокуса внимания) включает и анализ их значений.

В более поздних работах когнитивные психологи экспе­риментально обнаружили, что, например, переработка аку­стических и визуальных стимулов на предсознательном уровне (вне фокуса внимания) может (в различной степени) потребовать привлечения ресурсов, находящихся в фокусе внимания. Кроме того, стало ясно, что в последовательно­сти переработки когнитивной информации осознание вход­ных данных происходит относительно поздно. Поэтому, скажем, семантический анализ слов, фраз и предложений возможен без участия сознания – они могут быть проанали­зированы по смыслу в условиях, когда испытуемые не спо­собны дать о них вербальный отчет[3]. Более того, анализ предложений вне фокуса внимания может распространять­ся на произносимые фразы и предложения, включать син­таксический и семантический анализ потенциально новых словесных комбинаций[4]. А это означает, что предсозна- тельный анализ, протекающий вне фокуса внимания, не может быть сведен к относительно негибкому, управляемо­му данными анализу простых, хорошо известных стиму­лов. Распознавание перцептивных образов, например, происходит на предсознательном уровне работы когнитив­ной системы. Но это распознавание может быть гибким и динамичным, комбинирующим управляемую данными и когнитивно управляемую переработку информации. Весьма вероятно, что сознание скорее сопровождает более утонченный предсознательный анализ и идентификацию хорошо известных стимулов, а не подключается к их вход­ному анализу. С этой точки зрения сознательная (проте­кающая с участием фокального внимания) переработка не может быть необходимой для анализа и идентификации таких стимулов, даже если они встречаются в новых слож­ных комбинациях[5]. И наконец, как оказалось, анализ известных испытуемому стимулов носит в значительной степени непреднамеренный характер, причем независимо от того, поступают ли стимулы в канал внимания или нет. Испытуемому бывает практически невозможно помешать или предотвратить выполнение некоторого непреднамерен­ного (перцептивного) анализа нерелевантных свойств объекта, даже если стимулы остаются в поле его сознания (и внимания)4. В этом смысле анализ оказывается автома­тическим, но необязательно «негибким».

Конечно, входной анализ стимулов и их идентифика­ция – это только первые этапы переработки когнитивной информации нейронными структурами нашей когнитив­ной системы. Многочисленные входные данные одновре­менно анализируются и идентифицируются исключи­тельно на предсознательном уровне функционирования этой системы. Только некоторые из этих данных оказы­ваются в поле нашего полного фокусного внимания. Такие данные должны быть выбраны из конкурирующих стиму­лов в зависимости от их важности и интереса, который они для нас представляют. Не исключено, что именно созна­ние позволяет осуществить такой отбор[6]. Возникает, одна­ко, вопрос, как он происходит?

Понятно, что до его осуществления и запуска перера­ботки с участием фокусного внимания входные стимулы не могут преодолевать порог сознания. Информация, на которой основывается выбор, должна быть поэтому пред­ставлена в когнитивной системе на предсознательном уровне. К тому же стимулы, оказывающиеся важными для включения в поле внимания в любой данный момент вре­мени, непрерывно требуют обновления, так как окружаю­щий мир постоянно изменяется. Экспериментальные данные убедительно показывают, что в человеческой ког­нитивной системе происходит предсознательный входной отбор (по меньшей мере, частично генетически обуслов­ленный) в форме перцептивной настройки входных анализаторов, который предшествует поступающей от стимулов структурной и концептуальной информации2. Эта настройка, например, проявляется в характерной тен­денции анализировать визуальные сцены (перцептивные образы) в терминах концептуально значимых соотноше­ний между компонентами стимулов. По-видимому, даже сознательный выбор также может иметь предсознатель- ные предпосылки, которые проявляются в соответствую­щей активности нейронных структур головного мозга.

Известно, например, что сознательным намеренным дей­ствиям предшествует (с интервалом до одной секунды) медленный отрицательный сдвиг в электрическом потен­циале (т.н. «потенциал готовности»).

Еще в 2004 г. группе американских и израильских ней­рофизиологов удалось обучить компьютер распознавать карты (рисунки, паттерны) информационной активности мозга, соответствующие разным зрительным образам. В настоящее время исследователи продвинулись еще дальше – они научились с относительной надежностью различать информационные состояния мозга с помощью томографов высокого разрешения1. Например, испытуе­мому давали два числа и предлагали выбрать действие с ними – сложение или вычитание. Пока испытуемый раз­мышлял о том, что ему делать, томограф строил трехмер­ную карту информационной активности его мозга. Задача состояла в том, чтобы обнаружить в процессе мышления (т.е. в процессе переработки информации мозгом) такой момент времени, когда мозг уже принял решение, но испы­туемый это решение своего мозга еще не осознал. Оказалось, что если систему томограф – компьютер можно научить считывать и распознавать соответствующие состояния информационной активности мозга испытуе­мого быстрее, чем это делает когнитивная система челове­ка, то результат мыслительного процесса предсказуем (поддается компьютерному вычислению)2.


[1] См., например: Moray N. Attention in dichotic listening: affective cues and the influence of instructions// Quarterly Journal of Experimental Psychology, 1959. 9. P. 56-60.

[2] См.: Norman D. Memory and attention: an introduction to human infor­mation processing. 1969. Wiley.

[3] См.: Treisman А.М. Verbal cues, language and meaning in attention // American Journal of Psychology. 1964.77. P. 206-214.

[4] См.: Treisman A.M. Verbal cues, language and meaning in attention // American Journal of Psychology. 1964. 77. P. 206-214; Treisman A.M. The effect of irrelevant material on the efficiency of selective listening. American Journal of Psychology. 1964. 77. P. 533-546; Lackner J. & Garrett M.F. Resolving ambiguity: Effects of biasing context in the unattended ear.// Cognition. 1973. L. P. 359-372.

[5] См.: Velmans M. Is Human Information Processing Conscious? // Beha­vioral and Brain Sciences. 1991, 14.

[6] См.: Mandler G. Mind and emotion. 1975. Wiley; Mandler G. Cognitive Psychology: an essay in cognitive science. 1985. Hillsdale, Erlbaum; Miller GA. Psychology: the science of mental life. 1987. Harmondsworth, Penguin.

 

Таким образом, современные исследователи в какой-то мере могут предсказывать результаты информационной (интеллектуальной, мыслительной) активности мозга, а не только его двигательную или сенсорную активность, как это было ранее. Ясно, что в данном случае речь не идет о «считывании мыслей», распознавании суждений (мыс­лей) или намерений, который человек хотел бы скрыть.

1 Речь в первую очередь идет об ученых Лондонского университетского колледжа, работавших под руководством профессора Джона Дилана Хайнза из Института когнитивных проблем и нейрофизиологии им. Макса Планка (ФРГ).

2 Но чтобы обучить аппаратуру распознавать нужные состояния инфор­мационной активности мозга, исследователям пришлось неоднократно вос­производить эти состояния в предварительных экспериментах. В результате правильное предсказание удалось получить в более чем 70% случаев. Это, конечно, гораздо выше, чем при случайном угадывании.

Интересующий нас аспект данного открытия состоит главным образом в том, что на несколько миллисекунд все же можно опередить мозг в осознании уже принятого им решения на предсознательном уровне, но лишь при непре­менном условии, что мы знаем, из чего выбирает человек.

Рассмотрим теперь вопрос о том, возрастает ли роль соз­нания в когнитивных задачах на обучение новым стиму­лам и умениям? Обычно полагают, что эффективность входного анализа и отбора на предсознательном уровне обусловлены тем обстоятельством, что в данном случае перерабатываются уже известные испытуемым стимулы и используются умения, которыми они владеют. Роль сознания может быть весьма существенной, когда новым стимулам и умениям учатся. Исследования когнитивных психологов, однако, показали, что, хотя осознание и пере­работка с участием фокусного внимания облегчают обуче­ние, детали такой переработки не подлежат сознательному управлению1. Чтобы распознавать новый образец как коге­рентный элемент, может оказаться необходимым каким- то образом комбинировать выводы, получаемые от различ­ных специфических детекторов, с тем чтобы генерировать интегрированный, более высокого уровня перцептивный код. Именование образца или наделение его смыслом может потребовать генерации ассоциативных связей меж­ду относительно различными репрезентативными систе­мами – например, ассоциаций между визуальными, фоне­тическими или семантическими кодами. Такое обучение, как правило, требует фокусного внимания, а переработка информации с участием фокусного внимания обычно сопровождается осознанием. Однако осознание в данном случае следует из переработки с участием фокусного вни­мания. Интеграция особых анализаторов в перцептивный код более высокого уровня, а также генерация ассоциаций между различными репрезентативными системами – это такие процессы переработки информации, к которым мы не имеем никакого интроспективного доступа.

На уровне обыденного познания вряд ли могут возник­нуть какие-либо сомнения в том, что без участия сознания невозможно обновление долговременной памяти. Ведь

1 См.: Baars B.J. A Cognitive Theory of Consciousness. 1989. Cambridge University Press.

если событие сознательно не переживалось, то как можно было его запомнить? Конечно, следует отличать содержа­ние сознания (в концепциях Джеймса, Нормана и др. оно идентифицировалось с содержанием «первичной», или кратковременной, памяти) и содержание долговременной (или «вторичной») памяти от когнитивных процессов, которые кодируют информацию, передают ее из первич­ной памяти во вторичную, и обратно, осуществляют информационный поиск и т.д. Эти процессы, естественно, не контролируются сознанием, и они недоступны для интроспекции. Кроме того, содержание на уровне пред- сознательного может влиять на способ интерпретации содержания сознания, а следовательно, и на то, как это содержание запоминается. Но может ли запоминаться предсознательное содержание?

Многочисленные экспериментальные данные свиде­тельствуют в пользу предположения, что до тех пор, пока предсознательное содержание не прошло отбор для перера­ботки с участием фокусного внимания и не оказалось в поле сознания, оно быстро теряется когнитивной систе­мой (в пределах 30 с). Однако современные исследования гипноза показывают, что когнитивная информация может быть сохранена в долговременной памяти и извлечена из нее без участия сознания. Весьма любопытные данные были, в частности, получены при изучении феномена «скрытого наблюдателя», когда в состоянии гипнотически индуцированной анестезии (при обезболивании) пациенты сообщают, что они не испытывают никакой боли, хотя у них обнаруживаются нормальные физиологические реак­ции на болевые стимулы. Получается, что болевые стиму­лы поступают и перерабатываются центральной нервной системой, несмотря на отсутствие переживаемого опыта и воспоминаний. Правда, при некоторых обстоятельствах «скрытый наблюдатель» пациента может быть полностью осведомлен о том, что с ним происходит1. Один из способов выявить феномен «скрытого наблюдателя» состоит в том, чтобы перед сеансом гипноза сообщить пациенту, что неко-

1 См.: Hilgard ЕЛ. Divided consciousness: Multiple controls in human tho­ught and action. 1986. Wiley. Kihlstrom J.F. Conscious, subconscious, uncon­scious: A cognitive perspective. In: The unconscious reconsidered, (eds. K.S. Bowers & D. Meichenbaum), 1984. Wiley. P. 149-211.

торая часть его психики будет контролировать все, что будет происходить с ним в гипнотическом состоянии, даже если он и не осознает это. В ходе сеанса можно тогда попро­сить пациента поговорить с этим «скрытым наблюдате­лем» – в этом случае пациенты часто начинают говорить и действовать, как будто они больше не находятся в гипно­тическом состоянии.

Факт отсутствия боли у загипнотизированных пациен­тов вполне реален и воспроизводился во многих экспери­ментах. Некоторые загипнотизированные пациенты способны достичь такого уровня анестезии и локального обезболивания, который вполне достаточен для проведе­ния болезненных хирургических процедур, – они могут быть выполнены без очевидной боли и дискомфорта и часто с пониженным кровотечением и слюноотделением (у них также могут отсутствовать физиологические при­знаки боли)[1]. Согласно отчетам исследований «скрытых наблюдателей», можно предположить, что болевые стиму­лы могут быть «записаны» когнитивной системой пациен­тов в долговременную эпизодическую память без предва­рительного осознания. А это свидетельствует о том, что вход в сознание (или осознание) не является необходимым условием обновления долговременной памяти.

Не претендуя на исчерпывающую полноту, отметим кроме этого, что, как показали соответствующие экспери­менты, предсознательная переработка когнитивной информации позволяет не только анализировать стимулы (например, визуальные), но и генерировать соответствую­щую идентифицирующую реакцию на эти стимулы без их осознания[2]. Эта переработка обеспечивает также управле­ние сложными моторными корректировками[3] и даже пла­нирование (прежде всего планирование речи и речепродук- ции)[4]. Есть также экспериментальные основания сомне­ваться в том, что осознание повторяющихся паттернов необходимо для неявного обучения и запоминания[5]. И наконец, предсознательная переработка, скорее всего, играет решающую роль в процессах творчества, открытия.

Исследования научных открытий и художественного творчества показывают, в частности, что рождение твор­ческой мысли, новой идеи требует инкубационного, под­готовительного периода. В научном познании сбор данных и их анализ может сопровождаться выдвижением проб­ных гипотез, предварительных формулировок теорий, попытками выявить круг нерешенных проблем и т.д. Такие интеллектуальные усилия, безусловно, предпола­гают участие фокусного внимания, сопровождаются осоз­нанием и сознательно управляются. Однако эта начальная переработка когнитивной информации может и не привес­ти к успеху, к возникновению открытия. Для этого обыч­но требуется дополнительный инкубационный период, который характеризуется отсутствием сознательных уси­лий – внимание исследователей в этот период часто пере­ключается на совсем другие предметы. Новое творческое решение, которое, видимо, предварительно генерируется на предсознательном уровне функционирования когни­тивной системы, может внезапно возникнуть в поле созна­ния без всяких сознательных усилий со стороны первоот­крывателя[6] – ведь мысли могут стать осознанными, даже если сознание не принимало участия в их генерации или формулировании! Таким образом, креативный процесс, творчество не может быть одной из специальных функций сознания.


[1] См.: Oakley A.D. & Eames L.C. The plurality of consciousness. In: Brain and mind, (ed. D.A. Oakley), 1985. Methuen. P. 217-251.

[2] См.: Weiskrantz L. Blindsight: a case study and implications. 1986. L. Open University Press.

[3] Имеются случаи, когда относительно медленно протекающая созна­тельная переработка информации не в состоянии обеспечить быструю мотор­ную корректировку, например, когда водитель должен немедленно отреаги­ровать, чтобы избежать несчастного случая. В такой ситуации сложные мускульные корректировки, адаптирующие к новой, быстро меняющейся ситуации, происходят без участия сознания. См.: Dixon, N.F.(1981) Preconscious Processing. Wiley.

[4] См.: Dell G.S. A spreading activation theory of retrieval in sentence pro­duction //Psychological Review. 1986. 93. P. 283-321.

[5] См.: Nissen M*J. & Bulle me r P. Attentional requirements of learning: Evidence from performance measures //Cognitive Psychology. 1987. 19. P. 1-32.

[6] Более подробно см.: Меркулов ИЛ. Эпистемология. Τ. И. Ч. II. Гл. III, §3.5.

 

Итак, суммируя некоторые результаты исследования осознаваемых и предсознательных процессов переработки информации когнитивной системой человека, можно с известной долей осторожности утверждать, что перера­ботка с участием внимания, как правило, сопровождается осознанием, осведомленностью. Некоторые исследовате­ли даже полагают, что переработка с участием внимания является необходимым условием осведомленности, осоз­нанности, хотя операционально они, конечно, различают­ся1. Содержание сознания обычно исследуется с помощью субъективных (преимущественно устных) отчетов, в то время как переработка информации и функциональные различия в ее пределах требуют оценки с привлечением объективных критериев. Хотя, видимо, в принципе воз­можно получить экспериментальные данные о переработ­ке с участием внимания при отсутствии осознания, осве­домленности, на практике, однако, полное обособление фокусного внимания от осознания вряд ли осуществимо. Нарушения работы сознания, вероятно, также интерфе­рируют, по крайней мере, с некоторыми аспектами нор­мальной переработки с участием внимания. Многочис­ленные экспериментальные данные свидетельствуют о том, что процессы переработки, которые сопровождают­ся осознанием, находятся в фокусе внимания. Если осоз­нание отсутствует, то переработка информации с участием фокусного внимания обычно также отсутствует. Видимо, какие-то аспекты переработки информации с участием фокусного внимания имеют весьма тесное отношение к сознанию. Исследования неявного обучения и памяти, в частности, показали, что информация, которая не осоз­нается во время обучения (согласно субъективным отче­там), может обновлять долговременную память, но не может быть доступна для дальнейшего явного распознава­ния и извлечения из памяти. Не исключено, что одна из функций сознания состоит в том, чтобы транслировать, делать требуемую когнитивную информацию доступной для других структур когнитивной системы, других когни­тивных способностей (и благодаря этому «подключать» и интегрировать их работу). Ряд исследователей пола­гают, что распространение текущей переработанной информации к другим модулям переработки информации

1 См.: Nissen Μ J. & Bulle тег P. Attentional requirements of learning: Evidence from performance measures //Cognitive Psychology. 1987. 19. P. 1-32.

также может быть одной из функций переработки с уча­стием внимания[1]. Тем не менее сознание, конечно, нельзя полностью отождествлять с вниманием. В ходе биологиче­ской эволюции внимание как когнитивная способность возникает гораздо раньше сознания – многие животные (например, низшие приматы) способны перерабатывать информацию с участием внимания, хотя у них могут отсутствовать даже рудименты сознания.

Из вышеизложенного вытекает также другой, весьма важный вывод – нет никаких экспериментальных основа­ний предполагать, что содержание сознания, которое сле­дует из данных процессов переработки информации, воз­никает благодаря участию сознания в этой переработке. Нет, кроме того, оснований утверждать, что сознание вступает и в последующую переработку информации. Поскольку модели переработки когнитивной информа­ции человеческим мозгом имеют дело исключительно с тем, как входные сигналы преобразуются в поведение (выход), они остаются принципиально неполными, так как не определяют участие сознания в процессах перера­ботки внутри когнитивной системы[2].

Субъективно (с позиции «внутреннего наблюдателя»), нам кажется, что наше сознание играет первостепенную роль в когнитивных процессах и оказывает решающее влияние на человеческие отношения и поведение людей. Поэтому неудивительно, что до недавних пор доминирова­ло представление, что сознание вступает в каждую значи­мую фазу переработки когнитивной информации, начи­ная с анализа, отбора и хранения входных сигналов до организации, планирования и выполнения реакций. Осознаваемые субъективные переживания выступают также важным моментом человеческой мотивации и, кроме того, влияют на развитие людей. Так, например, травмирующие переживания могут иметь нежелательные психосоматические последствия для отдельного человека.

Наука, напротив, традиционно анализирует изучаемые явления с позиции «внешнего наблюдателя». Но с точки зрения научного познания оказывается, что сознание при­чинно не воздействует на информационную активность человеческого мозга и явное поведение людей. Наука, таким образом, пока что не может охватить субъективную перспективу и стать на позицию «внутреннего наблюдате­ля». Конечно, в принципе нельзя исключать, что в ряде случаев все-таки возможно переводить данные об инфор­мационной активности мозга, полученные с позиции «внутреннего наблюдателя», в данные, которые доступны с позиции «внешнего наблюдателя», – например, в моде­лях переработки информации мозгом, которые не учиты­вают информационную активность сознания как когни­тивной способности. В то время как для исследования функционирования мозга (а также для лечения рас­стройств и т.д.) необходима перспектива «внешнего наблюдателя», для большинства повседневных целей учет детерминантов действий (с точки зрения того, что воспри­нимается, думается, чувствуется, желается, во что верит­ся и т.д.) с позиции «внутреннего наблюдателя» может быть гораздо более информативен и эмоционально зна­чим. В силу этого позиции «внутреннего» и «внешнего» наблюдателей оказываются дополнительными и пока что взаимно нередуцируемыми. Как полагает ряд когнитив­ных психологов, «полная» психология нуждается в инте­грации обоих позиций[3]. Однако это, видимо, потребует разработки принципиально новой высокотехнологичной техники для исследования информационной активности мозга.

Итак, переработка когнитивной информации нашей когнитивной системой направляется генетически и проте­кает как на предсознательном, так и на сознательном уровнях. Переработка информации может быть «созна­тельной» постольку, поскольку некоторые ее аспекты пригодны и открыты для интроспекции. Переработка может также сопровождаться осознанием полученных результатов. Однако доступность интроспекции или осоз­нание результатов переработки информации нельзя рас­сматривать как операции этой переработки. Это касается всех стадий переработки когнитивной информации и не зависит от того, является ли информация простой или сложной, уже известной, аналогичной или новой, а пере­работка – намеренной или ненамеренной, управляемой данными или когнитивно управляемой или их комбина­цией. С учетом вышеизложенного становится также понятно, почему работа сознания в огромной степени базируется на результатах предсознательных процессов переработки когнитивной информации.


[1] См.: Kahneman D. & Treisman A. Changing views of attention and auto- maticity. In: Varieties of Attention (ed. R. Parasuraman & D.R. Davies). 1984. Academic Press; Baars B.J. A Cognitive Theory of Consciousness. 1989. Cambridge University Press.

[2] См.: Velmans M. Is Human Information Processing Conscious? // Behavioral and Brain Sciences. 1991, 14.

[3] См.: Там же.

 

В когнитивной психологии, где познавательные процессы рассматриваются с точки зрения моделей пере­работки информации, довольно широкое признание полу­чила (предложенная в свое время Э. Тульвингом) класси­фикация сознания на три типа – аноэтичное, ноэтичное и автоноэтичное, – которые связаны с использованием трех видов памяти: процедурной, семантической и эпизо­дической[1]. Аноэтичное (или «незнающее») сознание огра­ничено во времени конкретной текущей ситуацией. Оно позволяет человеку лишь фиксировать перцептивно воспринимаемую информацию и реагировать своим пове­дением на изменения окружающей среды. Для такого сознания достаточно когнитивных ресурсов процедурной памяти, которая сохраняет знания, относящиеся к навы­кам и умениям. Ноэтичное (или «знающее») сознание дает возможность осознавать события, объекты и взаимосвязи между ними, даже если они и не находятся в поле вос­приятия или существуют только как идеальные концеп­туальные структуры. Этот тип сознания в чем-то аналоги­чен символьному (вербальному) сознанию и предполагает использование ресурсов семантической памяти. И нако­нец, наиболее сложный тип сознания – это автоноэтичное (или «знающее о себе») сознание. Оно позволяет воспроиз­вести лично пережитые события, факты личной жизни и т.д. Это сознание связано с работой эпизодической памя­ти, так как она способна сохранить информацию о собы­тиях жизни отдельного человека.

Эта классификация типов сознания, опирающаяся на выделенные в когнитивной психологии виды памяти, только на первый взгляд может показаться довольно фор­мальной. Она заслуживает самого пристального внима­ния, поскольку специфическую работу сознания как способности управлять другими, более низшими когни­тивными способностями (например, знаково-символиче- ским (логико-вербальным) мышлением) эксперименталь­но психологам и нейропсихологам пока что не удается исследовать сепаратно, в отдельности от работы этих упра­вляемых сознанием способностей. Наше (символьное) сознание всегда интенционально (разумеется, если оно работает), но непосредственно оно направлено не на внеш­ний мир и даже не на определенный предмет или объект (в том числе, и идеальный), как полагали, например, Ф. Брентано, Э. Гуссерль, Ж.-П. Сартр и др., а на управле­ние более низшими когнитивными процессами – распозна­ванием образов, вниманием, памятью, знаково-символи- ческим мышлением и т.д. Интенциональны восприятие, внимание и мышление животных, не обладающих ни пер­цептивным, ни символьным сознанием. Работа их когни­тивных способностей в известных границах управляется центрами, сопряженными с самовосприятием.

Можно предположить в качестве рабочей гипотезы, что интенциональность нашего (символьного) сознания – это интенциональность «второго порядка». Когда мы обнару­живаем и начинаем внимательно рассматривать какую-то вещь, она действительно становится «объектом нашего сознания», но лишь метафорически, опосредованно, в силу способности нашего сознания управлять внимани­ем, распознаванием образов, направленностью зрительно­го восприятия и т.д. Само по себе наше сознание не вос­принимает, не мыслит и не запоминает, его также нель­зя отождествлять с вниманием. Для человеческого сим­вольного (вербального) сознания некоторые более низшие когнитивные способности (но далеко не все) оказываются своего рода инструментами, состояниями которых оно только в некоторых границах способно манипулировать. С учетом вышеизложенного мы должны представлять те огромные трудности, с которыми сталкиваются косвен­ные подходы к изучению сознания через подчиненные ему более низкоуровневые когнитивные способности (напри­мер, память или внимание), хотя последние и поддаются непосредственному экспериментальному исследованию. Но это, естественно, не умаляет ценности этих подходов.

Поскольку сознание и другие высшие когнитивные функции претерпевали коэволюционные изменения в ходе биологической (когнитивной) эволюции человече­ских популяций, то какие-то этапы эволюции сознания могут действительно совпадать с соответствующими эта­пами эволюции систем памяти. Однако если каждому виду памяти ставить в соответствие определенный вид соз­нания, неизбежно возникает ряд проблем, связанных, в частности, с тем обстоятельством, что некоторые виды памяти когнитивная система гоминид унаследовала от негоминидных предков человека. Так, например, «незнающее» сознание – это, по-видимому, филогенетиче­ски «первичная», эволюционно самая ранняя разновид­ность довербального сознания гоминид. Однако едва ли можно с уверенностью утверждать, что в поле этого типа сознания никакие знания вообще не попадали. Речь, коне­чно, не идет о вербализованных знаниях (и иной вербали­зованной культурной информации) или вербальной репре­зентации мысли. Но это сознание по меньшей мере должно было обладать перцептивными знаниями (когни­тивной информацией) о том, что ее носитель есть живое существо, обособленное от внешнего мира, – автономная, обособленная от окружающей среды «самость». Без отно­сительно высокоуровневого перцептивного самораспо­знавания себя нет и не может быть никакого сознания. В то же время следует учитывать, что когнитивные струк­туры, обеспечивающие работу процедурной памяти, воз­никли у организмов в ходе биологической эволюции задолго до появления высших антропоидов, обладавших рудиментами сознания и самосознания. Процедурные знания приобретают и запоминают многие виды живот­ных. Высшие антропоиды – шимпанзе – целенаправленно обучают своих детенышей простейшим процедурным зна­ниям, являющимся коллективным культурным ресур­сом, своего рода know how – как, например, изготовить орудие для охоты на муравьев или расколоть орех камнем. Овладение древнейшими гоминидами элементарными навыками и иными процедурными знаниями, а также их запоминание, скорее всего, не требовали управляющего участия довербального, перцептивного сознания. Ясно также, что процедурная память современного человека несопоставимо более развита и функционирует в тесной кооперации с семантической памятью. Она управляется нашим символьным (вербальным) сознанием и в силу этого включает символизацию больших последовательно­стей операций, сценариев и схем действий людей. Она также сохраняет информацию о правилах манипуляции символами и построении символьных выражений.

До появления у гоминид относительно развитой речи, знаково-символического (логико-вербального) мышления и символьного (вербального) сознания их когнитивная система, видимо, не нуждалась в структурах, ответствен­ных за семантическую память. С этой точки зрения «знаю­щее» сознание – это синоним символьного (вербального) сознания, которое способно не только в известных преде­лах управлять другими когнитивными функциями, но и обладает вербальными, в том числе и рефлективными, знаниями о самом себе. Сложнее дело обстоит с автоно- этичным, «знающем о себе» сознанием, поскольку эпизо­дическая память – также весьма древнее эволюционное приобретение. Животные, обладающие достаточно разви­тым самовосприятием и перцептивным мышлением, легко запоминают и хранят в долговременной памяти пер­цептивные образы и представления о воспринимавшихся в прошлом событиях и связях между ними. Без обраще­ния к ресурсам своей эпизодической памяти, без соотнесе­ния ее перцептивного информационного содержания с информацией о себе они оказались бы не в состоянии мыслить и самообучаться. Поэтому «знающее о себе» человеческое сознание предполагает по меньшей мере тес­ную кооперацию эпизодической и семантической памяти, которая, кроме всего прочего, обусловлена характерным для нашей когнитивной системы двойным (перцептивным и символьно-вербальным) кодированием когнитивной информации. Человеческое символьное (вербальное) соз­нание позволяет мысленно реконструировать хранящую- с я в нашей эпизодической памяти перцептивную, образ­ную информацию о прошлых событиях как обозначаемую символами временную последовательность фактов нашей личной биографии. «Знающее о себе» сознание, таким образом, должно быть обязательно «знающим».


[1]См., например: СолсоР. Когнитивная психология. М., 1995. С. 111-112.

 

Отождествление знания и сознания имеет давнюю эпи­стемологическую традицию. Это отождествление выте­кает из этимологии самого термина «сознание», которое происходит от латинских слов cum и sciare, означающих в переводе на русский язык «общее, совместное знание». Конечно, общим достоянием человеческих популяций являются не только знания, но и любая культурная информация (в том числе, верования, мифы, мифологизи­рованная идеология и т.д.). В силу огромных трудностей экспериментального исследования самого феномена соз­нания как такового, в изоляции от работы « подчиненных » ему высших когнитивных способностей (И. Кант, напри­мер, полагал, что мы в принципе не можем иметь знания о работе нашего сознания), отождествление сознания и знания оставалось до недавнего времени весьма распро­страненным представлением также и в когнитивной науке: сознание есть прежде всего «знание о событиях или стимулах окружающей среды, а также знание о когнитив­ных явлениях, таких, как память, мышление и телесные ощущения»[1]. Ясно, однако, что наши сознательно фикси­руемые знания – это лишь весьма поверхностный, эмпи­рически доступный нашему не вооруженному экспери­ментом самонаблюдению и самоанализу аспект работы сознания. Наше сознание «знает» только в силу того, что оно управляет высшими когнитивными способностями. Оно использует результаты их «работы» для того, чтобы внести в нее какие-то коррективы, и даже «заставляет» наше мышление генерировать идеальные приемы, прави­ла и стратегии. Сознание устанавливает цель и намечает схему действий, оно выбирает, какая система действий будет доминировать, как и с помощью каких средств сле­дует действовать для достижения цели.

С точки зрения эволюционно-информационной эписте­мологии весьма полезным и продуктивным инструментом анализа феномена сознания, на наш взгляд, может служить разграничение двух типов и одновременно двух когнитив­ных уровней сознательной активности – перцептивного сознания и сознания символьного (вербального/. Это раз­граничение хорошо согласуется с широко известными экс­периментальными данными, свидетельствующими о нали­чии у людей двух тесно взаимосвязанных между собой систем переработки когнитивной информации, локализо­ванных в правом и левом полушариях, а также с многочис­ленными данными соответствующих клинических наблю­дений2. Кроме того, оно позволяет аналитически выделить важнейшие этапы эволюции человеческого сознания и фун­кциональные различия между его относительно более низ­ким и более высоким когнитивными уровнями.

Перцептивное сознание – это наше относительно низ­коуровневое сознание, базирующееся на совместной рабо­те когнитивных структур правого полушария. Оно проя­вляется прежде всего в перцептивном самосознании, в осознании своего невербализованного «Я», в «узнава­нии» себя и распознавании своего информационного отли­чия от окружающей среды и других людей. Состояние перцептивного сознания включает осознаваемое самоощу­щение и восприятие (пусть даже и весьма смутное) себя как комплекса информационных сигналов, поступающих от проприоцептивных внутренних реакций своего орга­низма и протекающих в нем когнитивных процессов, а также осознаваемые эмоциональные реакции на себя и свои самовосприятия. Наше перцептивное сознание – это и осознаваемое самоощущение единства нашего физи­ческого и когнитивного существования и нашего обособ­ленного, автономного бытия, нашей уникальности, нашей «самости» и себя как активного живого существа, которое остается идентичным самому себе во времени. Наконец,

1 Довольно близкой к моему подходу, допускающему существование двух уровней и двух видов сознания, является концепция иерархии созна­ний, выдвинутая известным российским психотерапевтом В.Л. Райковым. Он также выделяет два вида сознания – вербальное и невербальное, оста­вляя, однако, открытым вопрос о природе невербального сознания. См.: Райков ЕЛ. Сознание. М., 2000.

2

См., например: Спрингер С..Дейч Г. Левый мозг, правый мозг. М., 1983; Kolb В.. Whishaw I.Q. Fundamentals of human neuropsychology. San Francis­co. 1990.

это и осознание нашего глубинного самоощущения, что, несмотря на единство нашего телесного и когнитивного существования, работа нашей когнитивной системы как бы раздваивается в двух направлениях – она видит, слы­шит, осязает, понимает, мыслит, переживает и т.д., но эту свою работу ведет от самораспознающего себя «лица», которое видит, осязает, слышит, мыслит, переживает и т.д. Мы самовоспринимаем себя, свою «самость» как внутреннюю, перцептивно-мысленную репрезентацию когнитивной информации о себе, своих собственных зна­ний о себе и своих состояниях.

Наше перцептивное сознание, скорее всего, непосред­ственно не участвует в управлении высшими когнитивны­ми способностями, выступая только в качестве посредника (транслятора команд левого полушария), запускающего неосознаваемые правополушарные мыслительные процес­сы. Но оно позволяет нам перцептивно «знать», что мы существуем, и постоянно «информирует» нас об этом. Оно также, по-видимому, в состоянии управлять (в известных границах) нашим относительно низкоуровневым самовос­приятием и нашими внутренними когнитивными состоя­ниями (психическими процессами). Таким образом, перцептивное сознание выступает главным образом в качестве инструмента информационного контроля «внутренней среды» человека. Эта функция вытекает из филогенетических корней перцептивного самосознания, которое, вероятнее всего, возникло в результате буфериза­ции «избыточной» для самовосприятия когнитивной информации. В силу этого перцептивное сознание в когни- тивно-информационном отношении тесно интегрирова­но с нашим бессознательным самовосприятием, в том числе, видимо, и с его субсенсорным уровнем. Это глубин­ное, филогенетически более древнее бессознательное само­восприятие, видимо, и оказывается для нас тем значимым для нашего перцептивного сознания уровнем функциони­рования когнитивной системы, который психологи и философы традиционно рассматривают как «бессо­знательное». Информационное поле бессознательного самовосприятия непосредственно недоступно нашему вербализованному «Я». Наше перцептивное сознание фун­даментально в том смысле, что только при его наличии и наличии перцептивного самосознания возможно форми­рование и функционирование более высокоуровневого символьного (вербального) сознания. Именно перцептив­ное сознание первоначально формируется в ходе когнитив­ного развития ребенка, оно присутствует (хотя и в редуци­рованных формах) даже у крайне слабоумных людей, не способных от рождения к вербализации мысли, или у больных, полностью утративших свои речевые и мысли­тельные способности, а также свое управляющее символь­ное (вербальное) сознание в результате травм и болезней.

Выдающийся русский психиатр В.М. Бехтерев, специ­ально изучавший динамику деградации состояния созна­ния у психически больных, с удивительной наблюдатель­ностью зафиксировал минимально возможную функцию нашего относительно низкоуровневого, филогенетически «первичного» перцептивного самосознания: «…первона­чально утрачивается способность самопознавания, затем растрачиваются те ряды представлений, совокупность которых служит характеристикой нравственной лично­сти данного лица: с течением же времени у такого рода больных утрачивается уже и сознание времени, а затем и сознания места, тогда как самосознание и сознание о «Я» как субъекте остаются большей частью не нарушен­ными даже при значительной степени слабоумия… В неко­торых случаях крайнего упадка умственных способностей утрачиваются и эти элементарные и в то же время более стойкие формы сознания, причем от всего умственного богатства человеку остается лишь одно неясное чувствова­ние собственного существования»[2]. Перцептивное созна­ние первым приходит к нам, позволяя осознать наше собственное бытие в этом мире, и последним покидает нас. Об этом свидетельствуют также данные «околосмертного опыта» некоторых пациентов, оказавшихся в течение нескольких минут в состоянии клинической смерти.


[1] Солсо Р. Когнитивная психология. С. 111.

[2] Бехтерев В.М. Избранные труды по психологии личности в 2 т. Т. 1. Психика и жизнь. СПб., 1999. С. 208.

 

Способность управлять высокоуровневыми мыслитель­ными процессами и другими высшими когнитивными фун­кциями человеческое сознание обрело в ходе биологиче­ской (когнитивной) эволюции благодаря развитию речевой коммуникации, «вторичного», вербального и символьного невербального кодирования мысли и естественных языков. Появлению этих новых когнитивных способностей сопут­ствовала генерация в левом полушарии мозга управляю­щих когнитивных структур, сопряженных со структурами самосознания. В силу межполушарной асимметрии и «вто- ричности» вербальных кодов сознательное манипулирова­ние символами на основе аналитических левополушарных стратегий не могло быть блокировано относительно низко­уровневыми, генетически управляемыми стратегиями пра- вополушарного пространственно-образного мышления. Поэтому в ходе эволюции наше символьное сознание стало постепенно обретать все большие возможности в управле­нии когнитивными процессами, обеспечивающими генера­цию идеальных концептуальных систем. Оно не только оказалось в состоянии ставить знаково-символическому мышлению какие-то «внешние» задачи и управлять общим ходом мысленных преобразований, но и задачи «внут­ренние», связанные с использованием тех или иных мыслительных стратегий, приемов и методов, т.е. задачи оптимизации и конструктивизации используемых этим мышлением аналитических стратегий. Достигнутые ког­нитивные преимущества получили генетическое закрепле­ние в геноме отдельных популяций (как доминирование левой гемисферы), они открыли человечеству мир идеаль­ных правил мысленного оперирования символами и кон­цептуальными системами, позволили разработать приемы и методы научного познания. Конечно, символьное созна­ние не «всесильно», оно, например, не в состоянии «отме­нить» или существенно изменить наше воображаемое когнитивное пространство, характеристики которого кон­тролируются генетически. Но в силу присущего нашей когнитивной системе двойного кодирования мысленной информации оно может заставить наше воображение гене­рировать идеальное математическое пространство.

Разумеется, наше символьное сознание работает в тес­ной кооперации с перцептивным сознанием, с относитель­но низкоуровневым невербальным «Я», которое обеспечи­вает самовосприятие и самоощущения нашего существо­вания как обособленного, автономного и уникального живого существа, полагающего себя отличным от окру­жающей среды. Благодаря внутренней перцептивно-мыс- ленной репрезентации актов самораспознавания именно невербальное «Я» (предполагающее единый комплекс «Я-образов») оказывается тождественным осознанию себя, перцептивному самосознанию. По-видимому, эво­люция символьного сознания сопровождалась развитием «вторичного» вербального кодирования смыслов некото­рых перцептивных «Я-образов» (т.е. лишь отдельных эле­ментов перцептивного самосознания), которые оказались востребованными для нужд межличностной речевой ком­муникации, развития знаково-символического мышле­ния и символьной культуры. В результате генерации символьно (словесно) репрезентируемых «Я-понятий» возникает вербализованное, рефлексивное самосознание, предполагающее наличие аналитических стратегий и инструментов познания «Я». От лица «Я-понятий» сим­вольное (вербальное) сознание получает возможность управлять знаково-символическим мышлением и други­ми высшими когнитивными способностями людей, иссле­довать и оптимизировать человеческое мышление, изу­чать свое собственное сознание и сознание других людей.

В силу межполушарной кооперации, взаимосвязи и взаимодополнительности когнитивных структур пер­цептивного и символьного (вербального) сознания челове­ческое сознание едино (за исключением, разумеется, слу­чаев патологии). Нет и, видимо, не может быть двух каких-то автономных «сознаний»: одного для простран- ственно-образного мышления и пространственных фун­кций, а другого – для мышления знаково-символического (логико-вербального) и вербального знания. Наше сим­вольное (вербальное) сознание через свои артикулирован­ные и рефлексивные «Я-понятия» непосредственно или опосредованно управляет актами распознавания образов, мышления, памяти, творчества и т.д. Поэтому когда мы метафорически говорим о «сознании математика», «соз­нании инженера», «сознании шахматиста» и т.д., реально это означает лишь наличие у конкретных лиц специфиче­ских «Я-образов» и «Я-понятий», сопряженных с соответ­ствующими базами данных и знаний, которые обеспечи­вают высокую эффективность их профессионального (математического, инженерного и т.д.) мышления.

Конечно, в ходе когнитивной эволюции отдельных чело­веческих популяций символьное (вербальное) сознание становится доминирующим, и это, естественно, вносит существенные коррективы в механизмы его кооперации с перцептивным сознанием.

Есть весьма убедительные экспериментальные основа­ния полагать, что в случае доминантного левого полуша­рия наше правое полушарие имеет крайне ограниченный прямой доступ к сознательному вербализованному опыту. Наше символьное (вербальное) сознание функционирует в качестве медиатора и интерпретатора когнитивной информации, поступающей из правого полушария, – оно стремится адаптировать эту информацию к своим вербали­зованным артикулированным концептуальным системам оценок, а иногда даже ее блокировать и подавлять1. Но, повторим, это не отменяет единства нашего самосознания. Наблюдения нейрохирургов за пациентами свидетель­ствуют, в частности, о том, что в состоянии бодрствования осознание вербальных актов требует их наполнения конкретным перцептивным содержанием, которое обеспе­чивается сознательно направляемым отбором перцептив­ных образов из репертуара эпизодической памяти. По-видимому, вербальная активность нашего левого полу­шария направляется интенциональностью правого полу­шария, а осознаваемая активность образного мышления – интенциональностью левого полушария. Человеческое перцептивное сознание (вместе с правополушарными мыс­лительными процессами), скорее всего, играет исключи­тельно важную роль в актах мысленного понимания, в выявлении смысловых связей элементов, частей и цело­го, являясь как бы «посредником» в этих вопросах между пространственно-образным мышлением, с одной стороны, и знаково-символическим (логико-вербальным) мышлени­ем и символьным (вербальным) сознанием – с другой.

В силу своей эволюционно-биологической и информа­ционной природы сознание как когнитивная способ­ность (гоминид) возникает и существует вне и незави­симо от нашего сознательного контроля. Конечно, созна-

1 См., например: Gazzaniga M.S.. LeDoux J.Ε. The integrated mind. N.Y. 1978; Gazzaniga M.S. Mind matter. How mind and brain interact to create our conscious lives. Boston, 1988.

ние как когнитивную способность следует дифференциро­вать от когнитивной и культурной информации, приобре­таемой и сохраняемой (в памяти) с его участием, в том числе от совместных (процедурных, практических и т.п.) знаний и коллективного мировоззрения. К кол­лективному мировоззрению следует относить все виды общей для тех или иных этнических групп и популяций, а также социальных слоев и т.д. культурной информа­ции, включая верования, мифы (в том числе, бытовые, идеологические и т.д.), религиозно-мистические культы, теологические концепции, идеологические доктрины, научно-теоретические знания, философские представле­ния и т.д. Несмотря на широкий спектр охватываемых культурно-информационных феноменов, понятие миро­воззрения все же имеет достаточно четко фиксируемый эмпирический смысл, в отличие, скажем, от все еще доста­точно распространенных в отечественной философской литературе представлений о некоем «общественном созна­нии», которое суть отражение «общественного бытия».

Не касаясь вопроса о неопределенности смысла терми­на «отражение», который уже рассматривался в предыду­щей главе, необходимо учитывать, что предполагаемый феномен «общественного сознания» в принципе не может непосредственно генерироваться каким-либо природно- биологическим субъектом. Как полагают, его носителями выступают отдельные социальные группы или, точнее, – «классы». Понятно, что само выделение тех или иных социальных общностей есть результат работы нашей ког­нитивной системы, которая единственно (благодаря двой­ному кодированию мысли) способна продуцировать абстрактные идеальные концептуальные системы. Ана­литически мы в состоянии выявить огромное число признаков, по которым мы можем дифференцировать реальных людей и объединять их в абстрактные идеаль­ные множества. Это могут быть, например, биологиче­ские, когнитивные, социальные, культурные и т.п. при­знаки. Однако это, конечно, не означает, что абстрактные общие понятия как структурные элементы идеальных концептуальных систем (идеологических доктрин, мифов, теологических концепций и даже научных тео­рий) обязательно репрезентируют какие-то реально суще­ствующие «общие» объекты, «вещи». Существуют ли в качестве материальных вещей такие абстрактные иде­альные объекты, как, например, «пролетариат», «феода­лизм», «интернационализм», «абсолютно черное тело», «эфир», «коммунизм» и т.п.? Ведь это означало бы, что в окружающем мире в качестве материальных «вещей» существуют «двойники» всех наших общих идеальных понятий, число которых увеличивается в ходе человече­ской когнитивной и культурной эволюции.

Основываясь на аналитическом выделении социаль­ных групп по профессиональным признакам, мы могли бы тогда с полным правом постулировать существование со­ответствующих типов сознания, носителями которых будут выступать соответствующие внеприродные «соци­альные субъекты» – «сознания юристов», «сознания эко­номистов», «сознания шахматистов, инженеров, механи­ков, сантехников» и т.д. По сути дела, это был бы возврат к когнитивным установкам архаического, преимуще­ственно образного мышления с характерной для него магией слова. В истории европейской философской мысли архаическая магия слова была подвергнута критическому анализу еще в XII-XIII вв. (речь в первую очередь идет о критике доказательства бытия Бога, предложенного Ансельмом Кентерберийским). Позднесредневековые схо­ласты впервые пришли к вполне обоснованному выводу, что наличие общих абстрактных понятий в наших идеаль­ных концептуальных системах не влечет за собой жестких онтологических обязательств и уж тем более не дает нам никакого права приписывать их умозрительно сконструи­рованным материальным «двойникам» какие-то реаль­ные, эмпирически фиксируемые свойства[1]. Сознание как высшая когнитивная способность по своей эволюционно- биологической и информационной природе может быть присуще только отдельным видам живых существ. Конечно, конкретный биологический вид – это также абстрактное идеальное понятие, но оно не только теорети­чески обосновано (общий геном), но и эмпирически верифицируемо (только те живые существа, которые при­надлежат к одному и тому же виду, могут производить репродуктивное потомство).

В информационном поле сознания отдельных людей может оказаться и обретенная ими индивидуальная куль­турная информация, например, неявные знания, которые, однако, как правило, не полностью осознаются. Таковы, например, процедурные знания и искусства, составляю­щие секрет индивидуального мастерства. Индивидуальное сознание доносит до самораспознающего «Я» (и соотносит с «Я-образами») текущие данные, касающиеся окружаю­щей среды и внутренних состояний организма, информа­ционное содержание наших субъективных чувствований и эмоций, наших надежд и ожиданий, настроений, устано­вок, опасений, мыслей и т.д. Поэтому индивидуальное соз­нание можно рассматривать и как состояние когнитивной системы отдельного человека, проявляющееся во множе­стве функционально определяемых форм (в том числе, и в состояниях т.н. «феноменального сознания», репре­зентирующего «качества»), к которым наше вербальное «Я» имеет непосредственный (прямой) доступ, позволяю­щий нам рассуждать и создавать о них вербальный отчет.

неоплачиваемая работа на госпредприятиях, экономически гораздо менее эффективных. И это понятно, так как формирование коллективного миро­воззрения (но не «общественного сознания»!) у большинства экономически активного населения нашей страны происходило в условиях директивной дорыночной госэкономики. Реальная жизнь уже давно ушла вперед, а кол­лективное мировоззрение, выполняющее, кроме всего прочего, функцию стабилизации индивидуальной психики с помощью информационных анти­депрессантов (бытовых и идеологических мифов, религиозно-мистических культов и т.д.), все еще базируется на ценностях прошлого. Поэтому при наличии демократических свобод сохраняется определенная опасность реставрации дорыночной экономики с помощью инструментов политиче­ской власти. Нечто подобное уже произошло в России после октябрьского переворота 1917 г. в силу доминирования у (в основном неграмотного) кре­стьянства архаического мировоззрения, которое по ряду причин оказалось восприимчивым к мифологии большевизма.

Разумеется, окружающий мир существует вне и неза­висимо от способности нашей когнитивной системы созна­тельно управлять высшими когнитивными функциями от лица вербализованных, рефлексивных «Я-понятий». Но этот мир в значительной мере создан благодаря нашим сознательным усилиям. Состояние нашей окружающей среды также зависит от наших знаний и иных видов куль­турной информации, приобретаемых с участием человече­ского «Я», так как адаптивно ценная информация может быть использована людьми для ее изменения (хотя, к сожалению, далеко не всегда в лучшую сторону). Мы можем менять эту среду только в определенных границах, если не хотим подвергнуть угрозе свою адаптированность к окружающему нас миру.

Итак, эволюция самосознания и сознания (так же как и других высших когнитивных функций) человеческих популяций является результатом их биологической (когни­тивной) и культурной эволюции. Достигнутый подвидом Homo sapiens sapiens уровень эволюционного развития сознания и других высших способностей послужил когни­тивной предпосылкой для формирования подлинно челове­ческой духовной культуры. Благодаря дальнейшей когни­тивной эволюции отдельных человеческих популяций и развитию их культуры (науки, техники, технологии, средств коммуникации и т.д.) сообщества людей обрели спо­собность изменять свой окружающий мир и тем самым соз­давать новые социальные факторы естественного отбора и своей собственной биологической эволюции. Любой зна­чимый прогресс в культурной и социальной эволюции (например, возникновение сельскохозяйственного произ­водства, появление многочисленных городов, развитие про­мышленного производства и т.д.) ставит людей перед необ­ходимостью адаптации к новой социокультурной среде. В силу этого культурная эволюция оказывает сильное селекционное давление на биологическую (когнитивную) эволюцию человеческих популяций, а следовательно, и на эволюцию сознания. Прогрессивные сдвиги в когнитивной эволюции, новый уровень когнитивного развития людей, их самосознания и сознания, в свою очередь, выступают в качестве необходимых предпосылок дальнейшей культур­ной и социальной эволюции человеческих популяций.


[1] Именно поэтому использование спекулятивно-умозрительного поня­тия «общественное сознание» влечет за собой появление парадоксов «отра­жения». Если бы культурная информация, локализованная в «обществен­ном сознании», действительно являлась неким «отражением» (пусть даже и не «зеркальным») «общественного бытия», то факт такого отражения можно было бы эмпирически зафиксировать. Однако, как правило, это не удается. Так, например, данные социологических опросов достаточно надежно свидетельствуют, что, хотя более трех четвертей работающих в сов­ременной России по найму трудятся на частных предприятиях, с процвета­нием которых, таким образом, непосредственно связано их благосостояние, притягательным идеалом для большинства трудоспособных остается высокогнитивной системой, например, в «околосмертных» (предсмертных) состояниях людей или состояниях клини­ческой смерти, когда недостаток кислорода, отсутствие сенсорных сигналов из внешнего мира и т.п. влекут за собой генерацию удивительных сюжетов автономного путешествия «души». Кроме того, такие реакции запу­скаются и в (естественных и неестественных) изменен­ных состояниях сознания – сне, галлюцинациях, видени­ях, гипнозе и т.д.

СОЗНАНИЕ И КОГНИТИВНЫЕ ИСТОКИ ДУХОВНОЙ КУЛЬТУРЫ

До настоящего времени нет никаких убедительных археологических данных, которые свидетельствовали бы о том, что какие-то виды гоминид, эволюционно пред­шествовавших Homo sapiens, располагали хотя бы зачатка­ми коллективных представлений о мире сверхъестествен­ного, о жизни «после смерти» и т.д. Не обнаружено никаких захоронений Homo erectus или Homo habilis, где присутствовали бы признаки соблюдения даже простей­ших ритуалов. Археологические данные, а также психофи­зиологические, антропологические и этнографические исследования первобытных популяций дают достаточно веские основания предполагать, что именно для древней­ших представителей подвидов Homo sapiens обретение более развитого уровня самосознания (и сознания), видимо, оказалось весьма болезненным по своим последствиям эво­люционным приобретением. Этот новый эволюционный уровень сознания позволил запустить когнитивные процес­сы все более осознанного изучения людьми своего внутрен­него опыта, своей внутренней психической жизни. Осо­знание собственного «Я», пусть еще и весьма смутного и слабо дифференцированного, своего существования как обособленного от внешнего мира существа не могло не сопро­вождаться осознанием отрицательных эмоций – чувств страха, тревоги, тоски, отсутствия безопасности, предчув­ствия смерти, страданий от болезней, полученных ранений и травм и т.д., – которые в человеческом организме обычно сопряжены с глубокими вегетативными (эндокринными, секреторными, сердечными и т.п.) и тоническими (спазмы, дрожь, расслабление и т.д.) изменениями[1]. Нетрудно пред­ставить последствия перманентного эмоционального пере­напряжения, стресса, гнетущего состояния диффузного страха, страданий и других отрицательных эмоций – это не только нестабильность психики и нарушения психосоци­ального «порядка», но и непосредственная угроза физиче­скому здоровью и жизни первобытных людей.

Осознав свою неповторимость и смертность, популяции подвидов Homo sapiens, естественно, были вынуждены выработать какую-то новую для себя адаптивную реак­цию, какую-то форму психологической защиты, которая заблокировала бы отрицательным эмоциям доступ к соз­нанию. Разумеется, решение данной проблемы не могло ограничиться лишь подавлением этих эмоций и их вытес­нением, так как без соответствующей переориентации психики блокада отрицательных эмоций не устраняет эмоционального перенапряжения и не позволяет выйти из состояния психологического дискомфорта. Поскольку в основе наших адаптивных реакций всегда лежат поло­жительные и отрицательные эмоции (эти реакции сопря­жены с процессами возбуждения), то для стабилизации психики людей древних первобытных популяций, для установления психосоциального порядка в древних перво­бытных коллективах охотников и собирателей, по- видимому, был крайне необходим какой-то постоянный и притом общий для всех источник положительных эмо­ций. Конечно, само обретение веры в сверхъестественное первоначально, скорее всего, протекало на предсознатель­ном уровне. Истоки этой веры, видимо, коренятся в био­логически запрограммированных в человеческой когни­тивной системе защитных реакциях, позволяющих (благодаря, в частности, действиям эндорфинов) блокиро­вать болевые ощущения, ощущения страха и ужаса смер­ти. Эти защитные реакции автоматически включаются

чие информационного обмена между полушариями, эмоциональные оценки содержания фильмов пространственно-образным и знаково-символическим (логико-вербальным) мышлением существенно различаются. «По сравне­нию с левым полушарием правое полушарие видит мир как значительно более неприятное, враждебное и даже омерзительное место. Кардиффские психологи обнаружили также, что в случаях, когда одновременно работают оба полушария, наше эмоциональное восприятие очень схоже с восприяти­ем одного левого полушария» (Саган К. Драконы Эдема. M., 1986. С. 190).

 

Скорее всего, вера в сверхъестественное и первые при­митивные культы возникли не только у первобытных популяций Homo sapiens sapiens, но и у неандертальцев – подвида Homo sapiens, который возник в результате эво­люции обитавших на территории Европы популяций Homo erectus. Неандертальцы были охотниками, собира­телями и каннибалами, причем каннибализм носил у них ритуализированный характер. Они создали культ вождя (черепа), открыли для себя секрет первобытной магии, хоронили своих умерших с соблюдением определенных ритуалов и даже верили в существование жизни после смерти, которая, возможно, рассматривалась ими как вид сна. Об этом свидетельствуют обнаруженные археологами захоронения, где умершие погребены в характерных для спящих позах. Данные лингвистической антропологии позволяют также предположить, что неандертальцы обла­дали лишь весьма ограниченной способностью к речепро- дукции и вербальной коммуникации. В силу ряда анато­мических особенностей строения их черепа, гортани и т.д. они, видимо, вообще были не способны произносить звуки «а», «и», «ю», «к» и «г», без которых в принципе не мо­жет обходиться ни один человеческий язык. Но они, види­мо, все же могли петь, обозначать простыми сочетаниями звуковых символов смыслы своих перцептивных образов и сценариев (т.е. мычать), а также общаться между собой с помощью жестов.

Зарождение веры в сверхъестественное, скорее всего, произошло не без участия таких древнейших информа­ционных технологий, как гипноз (самовнушение) и эмпа- тия. Эмпатия (от греч. epatheia – вчувствование, сочув- ствование) – это способность когнитивной системы человека отождествлять (идентифицировать) один из «Я-образов» с воображаемым образом «иного» – с образом других людей, животных, сверхъестественных сил и ми­фических существ, неодушевленных предметов и даже с линейными и пространственными формами, – которое ведет к изменению самосознания, позволяющему воспри­нимать, мыслить и действовать с позиции нового «Я» («Я-образа»). Известно, что в психике человека на протя­жении всей его жизни формируются многочисленные и изменяющиеся «Я-образы», где содержится смутная и далеко не всегда и не полностью осознаваемая информа­ция о самом себе и других людях. «Я-образы» (в том числе, те, что репрезентируют наши смутные представления о своем положении и роли в детстве), их взаимосвязи определяют состояния «Я», самосознание личности. От лица этих образов люди могут управлять своим мышлени­ем и поведением. «Я-образы», скорее всего, возникают на предсознательном уровне функционирования когнитив­ной системы благодаря активности правополушарного мышления, работа которого непосредственно не контро­лируется нашим символьным (вербальным) сознанием. Это мышление управляется главным образом автоматиче­скими холистическими стратегиями переработки когни­тивной информации. «Я-образы» всегда эмоционально насыщены, так как правополушарное пространственно- образное мышление непосредственно зависит от влияния аффектов, от эмоциональной оценки когнитивной инфор­мации, оно стремится как можно дольше удержать пози­тивный эмоциональный аффект, придавая ему преувели­ченную, «эгоцентрическую» значимость[2].


[1] Если верно, что архаическое мышление по своим когнитивно-инфор- мационным характеристикам – это мышление преимущественно образное, правополушарное, то для понимания некоторых его особенностей, на наш взгляд, представляют известный интерес эксперименты, проведенные в свое время С. Даймондом, психологом из Кардиффского университетского кол­леджа (Уэльс). В этих экспериментах были использованы специальные кон­тактные линзы, которые позволяли показывать фильмы правому и левому полушариям по отдельности. Опыты зафиксировали, что, несмотря на нал и-

[2] С учетом вышеизложенного эмпатию можно рассматривать прежде всего как способность когнитивной системы отдельных людей отождествлять один из «Я-образов» с образом «иного», которая базируется на возможности правополушарного пространственно-образного мышления продуцировать воображаемые «Я-образы». Эмпатия сугубо индивидуальна (хотя бы в силу индивидуальности «Я-образов») и, по-видимому, является одним из важней­ших когнитивных инструментов творческого процесса в любых областях духовной и материальной культуры – в науке, технике, искусстве и т.д. Благодаря обретению способности к эмпатии, которое, скорее всего, произо­шло одновременно с появлением относительно развитого самосознания и смутных «Я-образов», древнейшее человечество открыло для себя феномен веры в сверхъестественное. Психофизиологические механизмы эмпатии, протекающие главным образом на предсознательном уровне, предпола-

 

Способность к эмпатин и самовнушению, позволяющая целенаправленно изменять самосознание путем инсталля­ции новых «Я-образов», присуща только людям (причем, видимо, далеко не всем), в то время как восприимчивость к внешнему гипнотическому воздействую не является отли­чительной особенностью человека как биологического вида. Высшие животные также могут подвергаться гипнотиче­скому воздействию, и эта их способность активно использу­ется дрессировщиками. Например, в ходе сугубо зрительной коммуникации известный дрессировщик B.JI. Дуров отда­вал мысленные команды собаке (в форме визуально пред­ставленного сценария поведения – взять зубами книгу, перенести ее на стул и т.д.), которая много раз выполняла их в присутствии руководившего экспериментом акад. В.М. Бехтерева1. С помощью гипнотического воздействия гают самовнушение (или внушение со стороны, гипноз), которое позволяет преодолеть сопротивление сознательного «Я» инсталляции «внешнего», воображаемого «Я-образа». Благодаря самовнушению (или гипнозу) инстал­лированный новый «Я-образ» становится частью личности, элементом ее самосознания, он создает окрашенный позитивными эмоциями фон, позво­ляющий наслаждаться творческим процессом. Идентифицируя в акте эмпатии свое «Я» (один из своих «Я-образов») с образами других людей, с образами животных, неодушевленных предметов и даже с идеальными кон­струкциями, человек получает возможность мысленно манипулировать пер­цептивными и символьными репрезентациями в воображаемом когнитивном пространстве (или в воображаемом идеальном математическом пространстве) как со своим собственным «Я», используя для этого соответствующие базы данных и знаний. А это, в свою очередь, позволяет выявить и развернуть потенциально содержащуюся в мысленных репрезентациях скрытую когни­тивную информацию, открыть ранее неизвестные смыслы и создать новые мысленные репрезентации. Диапазон идентифицируемых с «Я» концептов в актах эмпатии практически неограничен. Ученые-теоретики могут иденти­фицировать себя с какими-то теоретическими конструктами (например, с электроном или лучом света), инженеры-изобретатели – с техническими устройствами, писатели – с образами героев своих романов и т.д.

1 Любопытно, что благодаря изобретению микрочипа «Brain Gate» оказа­лось возможным установить аналогичный невербальный канал коммуника­ции, но только между человеком и компьютером. Если этот микрочип вжи­вить в кору человеческого головного мозга, то он позволяет регистрировать информационную активность нескольких десятков нейронов, которая имеет прямое отношение к пространственно-образному мышлению. Исследователи обнаружили, что людей можно обучить передавать компьютеру через микро- чип «Brain Gate» несложные команды. Причем эти команды передаются чело­веком не с помощью слов, а в виде мысленных сценариев – примерно так, как мы отдаем команду нашим мышцам повернуть голову отдельные животные могут влиять на поведение других животных своего вида (более низкого ранга), с тем чтобы оно отвечало их целям (например, шимпанзе). Некоторые хищ­ники обладают способностью гипнотически воздействовать на психосоматику жертв. Многие животные могут непо­средственно осуществлять психосоматическое управление биологическими функциями своего организма. В частности, собаки, кошки, крысы в состоянии повысить или понизить у себя частоту пульса, они регулируют свое кровяное давле­ние, изменяют работу почек, влияют на биотоки мозга и приток крови к правому или левому уху и т.п., если это, например, позволяет избежать боли или получить пищу. Нетренированному человеку подобного рода «защитное» управление обычно недоступно, но оно становится доступ­ным с помощью самовнушения (или внешнего гипнотиче­ского воздействия), позволяющего преодолеть барьер созна­ния, сопротивление внутреннего сознательного «Я». Благодаря такой возможности мы можем усилить или осла­бить действие на наш организм и мозг различных лекарств, изменить ритм сердечных сокращений, менять температуру тела, снимать ощущение боли и т.д. По-видимому, в ходе самовнушения и гипноза происходит порождение своего рода информационной программы, которая запускает нахо­дящиеся в латентном состоянии на предсознательном уров­не когнитивные механизмы правополушарного простран- ственно-образного мышления и восприятия, ведущие к изменению самосознания и мобилизации психической активности с позиции нового «Я-образа». Изменение само­сознания влечет за собой изменение состояния когнитивной системы в целом, так как в дело вступает наша генетическая предрасположенность к сохранению приобретенного. Это означает, что характер функций меняет структуру связей между нейронами таким образом, что повторение этой фун­кции будет происходить легче. Исследователям хорошо известен феномен постгипнотического поведения, когда инсталлированная в ходе гипноза (или самовнушения) про­грамма по инерции «раскручивается» уже в состоянии бодр­ствования – в течение одного дня, двух недель и даже более1.

1 Как и все состояния сознания, гипнотическое состояние связано с фун­кционированием определенных структур человеческого мозга. Исследо­вания испытуемых с помощью метода электроэнцефалограммы, проведен-

Человек древнейших первобытных популяций, обра­щаясь к тотему или иному объекту, который он отождест­влял с «духом» (образом) сверхъестественного существа, с просьбой о здоровье, удаче на охоте, о даровании победы над противником и т.д., полагался на могущественную внешнюю силу, абсолютно не догадываясь, что сила нахо­дится в нем самом. Сила эта переносится на внешний объект путем отождествления одного из «Я-образов» чело­века с образом сверхъестественного существа. Себя вер­ный адепт древнего культа считал существом ничтожным, он просил у сверхъестественного существа помощи и полу­чал ее… от собственных когнитивных ресурсов.

Однако для того, чтобы отождествить образ сверхъесте­ственного существа с одним из «Я-образов» человека, необходим довольно развитый уровень сознания и самоное российским психотерапевтом Райковым В.Л. совместное швейцарским ученым Т. С о дером, в частности, показало, что «в состоянии глубокого гип­ноза в правой центральной теменной (ассоциативной) области доминирует медлен но-вол новая активность типа тета-дельта высокой амплитуды, а в левой симметричной точке левого полушария наблюдается доминирование быстрой активности быстрого варианта «бета»… После каждого гипнотиче­ского приказа, специфической команды имел место всплеск медленно-вол- новой активности, длящейся от нескольких секунд до минуты, всплеск, уга­савший без дополнительных подкреплений… В то же время на фоне этих значительных выбросов ЭЭГ активности в правом полушарии в левом полу­шарии доминировал быстрый бета-ритм, не зависящий конкретно и непо­средственно от времени приказов и от их содержания». (Райков В.Л. Биоэволюция и совершенствование человека. Гипноз, сознание, творчество, искусство. M., 1998. С. 157.) Это позволяет предположить, что в процессе гипноза левое полушарие все же осуществляет какой-то контроль над изме­ненным, гипнотическим состоянием сознания, за которое несет ответствен­ность правое полушарие (центр нашего самосознания, как известно, нахо­дится в правом полушарии). Об этом свидетельствует наличие быстрого варианта бета-ритма, который, вероятно, связан также с блокирующим отключением функции бодрствования сознания. Однако не ясно, «какое психофизиологическое содержание несет в себе ритм быстрого бета и мед­лен но-вол новая активность». (Там же. С. 158.) «Интересно, что в одном слу­чае при внушении испытуемому состояния новорожденности наблюдалось спонтанное проявление неонатальных гримас лица и на этом фоне резкий всплеск высокоамплитудной бета-активности и в правом мозге». (Там же.) Таким образом, глубокое гипнотическое состояние связано с функциональ­ной активностью главным образом правого полушария, где доминирует ритм непосредственной реакции на внушение, в то время как левое полуша­рие сохраняет контроль за его функционированием, который проявляется в быстром варианте бета-ритма.

сознания (т.е. осознания собственного «Я» и своего отли­чия от «не-Я»), а также когнитивная способность генери­ровать такие образы. Такой уровень сознания был достиг­нут только подвидами Homo sapiens – он, видимо, открыл новые возможности управления когнитивными ресурса­ми правополушарного пространственно-образного мыш­ления и воображения, обеспечившие продуцирование новых «Я-образов». Конечно, восприимчивость к гипнозу является нашим эволюционным наследием, она существо­вала у наших биологических предшественников, включая догоминидных и гоминидных предков, еще до появления у них зачатков самосознания. С возникновением относи­тельно развитого сознания эта восприимчивость ради­кально трансформировалась и дополнилась новой способ­ностью – способностью к самовнушению. Но это означает, что с этого момента стал возможным сам акт эмпатии, а соответственно и генерация мысленных перцептивно- образных репрезентаций, воспроизводящих воображае­мые действия сверхъественных сил и существ.

Порожденная верой в сверхъестественное своего рода допинговая зависимость, вероятно, оказалась в дальней­шем одним из факторов, который через механизмы естественного отбора способствовал значительному уско­рению темпов когнитивной эволюции отдельных перво­бытных популяций Homo sapiens sapiens – развитию способности к мысленному пониманию и самосознанию, расширению сферы сознательного информационного кон­троля окружающей среды и т.д. Благодаря появившейся вере в существование каких-то высших сил и начал, от содействия которых зависит жизнь и благополучие чело­века, у первобытных людей постепенно сформировалась внутренняя когнитивная (психофизиологическая) уста­новка наделять мистическим «сверхъестественным» смыслом свои осознаваемые восприятия, мысли и воспо­минания, а кроме того, и неотделимые от них (в силу магии образа) объекты и события. Другими словами, бла­годаря вере в сверхъестественное произошло порождение культовых, культурных смыслов, возникла сугубо чело­веческая духовная культура.

Трудно, конечно, переоценить значение самого факта возникновения древнейших религиозных форм мировоз­зрения для последующей когнитивной и культурной эво­люции человечества. Ведь одновременно с первым прими­тивным культом неандертальцев зародились и какие-то рудименты духовной культуры и коллективного, общего знания («со-знания»), которые, возможно, на самых ран­них этапах формировались посредством коллективного гипноза (колдунами, шаманами и т.д.) в ходе невербаль­ной коммуникации. Как свидетельствуют многочислен­ные археологические данные, региональная специализа­ция в производстве орудий охоты и труда, а также другие существенные различия в материальной жизни начинают проявляться только в период верхнего плейстоцена (т.е. не ранее чем 100 тыс. лет назад), а ведь подвиды Homo sapiens возникли гораздо раньше, не менее 240 тыс. лет. Но отсюда следует, что в предшествующий период – в период среднего плейстоцена – огромное разнообразие климатических, географических и иных (в том числе, предположительно, и социокультурных) условий среды не оказывало серьезного влияния на рудименты «универ­сальной» (по сути дела, «животной») материальной куль­туры популяций Homo sapiens[1].


[1] «Рубила из Европы, Южной Африки и с Индостанского полуострова являются, по существу, однотипными орудиями, и это также относится к остальному крупному и мелкому инвентарю… Отсутствие региональной специализации и всеобщая стандартизация каменных орудий предполагают универсальную модель образа жизни, который для всех заселенных районов земного шара характеризовался единым уровнем производительности». (Кларк Дж Д. Доисторическая Африка. С. 96.)

Написано: admin

Февраль 2nd, 2016 | 2:59 пп