Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов

Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи

Феномен сознания — часть 1

И А* Бескова, И А* Герасимова, ИЛ. Меркулов

В книге исследуется комплекс вопросов, касающихся эволю­ции сознания, его информационной природы, рассматривает­ся взаимодействие бессознательного, предсознательного и сознательного уровней функционирования человеческой когнитивной системы, а также когнитивные истоки возник­новения духовной культуры и мировоззрения. За счет введения ряда новых логико-методологических и теоретических понятий формируется концептуальный аппарат анализа сознания как динамического феномена, неразрывно связанного с человеческой телесностью. Пред­лагается динамическая модель взаимодействия сознательных и бессознательных компонентов когнитивной системы. На примерах художественного и научного творчества, а также практик йоги исследуются эвристические возможности обу­чаемой телесности, управляемого чувства, духовной концен­трации, синтетических стратегий мышления. Книга предназначена в первую очередь для научных работни­ков, аспирантов и студентов старших курсов философских факультетов университетов, для тех, кого интересуют новые концепции в современной философии и эпистемологии.

Душа, нашедшая Источник глубины,

Вдруг с изумленьем узнает: Источник этот – мы.

Джелал-ад-Дин Руми

До того, как я тридцать лет изучал дзэн, я видел горы как горы и реки как реки. Затем, когда я приблизился к пониманию, я научился видеть, что горы – это не горы, а реки – это не реки.

Но теперь, когда я постиг саму суть, я спокоен. Просто я снова вижу, что горы – это горы, а реки – это реки.

Чинь Юань

Сознание подобно глазу, который видит всевозможные формы, но не видит себя самого. Свет сознания проникает повсюду и поглощает все, так почему же оно не знает себя самого?

ФоЯнь

Светлой памяти Игоря Петровича Меркулова

Пока готовилась к изданию эта книга, после тяжелой непродолжительной болезни 18 февраля 2008 года ушел из жизни один из ее авторов, наш друг и коллега, бессмен­ный руководитель сектора эволюционной эпистемологии Игорь Петрович Меркулов.

Игорь Петрович занимался широким кругом проблем философии науки и эпистемологии, но последние годы своей творческой жизни во многом посвятил исследо­ваниям проблем сознания. Он был последовательным и авторитетным сторонником парадигмы, которую назы­вал эволюционно-информационной эпистемологией. В частности, И.П. Меркулов был убежден и стремился в своих исследованиях аргументированно доказывать, что свойства сознания, с которыми мы имеем дело на нынешнем этапе эволюции человека, производны от ло­гики его эволюции: фило- и онтогенетической. А эволю­ция человека, в свою очередь, обусловлена динамикой свойств, которые формируются и развиваются как адап­тивно ценные в ходе его непрерывного приспособления к изменяющейся окружающей среде.

Игорь Петрович был широко эрудированным челове­ком. Он хорошо владел материалом не только философ­ского характера, но и прекрасно ориентировался в совре­менных естественнонаучных разработках. Исследования в области современной биологии, генетики, нейрофизио­логии, информатики (того, что называют на Западе com­puter science) последовательно и объемно привлекались им для обоснования собственной позиции по самым раз­ным вопросам, связанным с анализом философских про­блем сознания и познания.

Данные антропологии, социолингвистики, когнитив­ной психологии давали ему богатый материал для обобще­ния и выдвижения гипотез о природе человека, логике и перспективах его эволюции. И.П. Меркулов был на­стоящим специалистом в области современных компью­терных технологий, что позволяло ему не только помогать коллегам, не столь продвинутым в этой новой для нашего поколения сфере, но и плодотворно использовать идеи компьютерного моделирования в собственных теоретиче­ских разработках: в частности, в анализе естественного интеллекта.

И А* Бескова, И А* Герасимова, ИЛ. Меркулов

В книге исследуется комплекс вопросов, касающихся эволю­ции сознания, его информационной природы, рассматривает­ся взаимодействие бессознательного, предсознательного и сознательного уровней функционирования человеческой когнитивной системы, а также когнитивные истоки возник­новения духовной культуры и мировоззрения. За счет введения ряда новых логико-методологических и теоретических понятий формируется концептуальный аппарат анализа сознания как динамического феномена, неразрывно связанного с человеческой телесностью. Пред­лагается динамическая модель взаимодействия сознательных и бессознательных компонентов когнитивной системы. На примерах художественного и научного творчества, а также практик йоги исследуются эвристические возможности обу­чаемой телесности, управляемого чувства, духовной концен­трации, синтетических стратегий мышления. Книга предназначена в первую очередь для научных работни­ков, аспирантов и студентов старших курсов философских факультетов университетов, для тех, кого интересуют новые концепции в современной философии и эпистемологии.

Душа, нашедшая Источник глубины,

Вдруг с изумленьем узнает: Источник этот – мы.

Джелал-ад-Дин Руми

До того, как я тридцать лет изучал дзэн, я видел горы как горы и реки как реки. Затем, когда я приблизился к пониманию, я научился видеть, что горы – это не горы, а реки – это не реки.

Но теперь, когда я постиг саму суть, я спокоен. Просто я снова вижу, что горы – это горы, а реки – это реки.

Чинь Юань

Сознание подобно глазу, который видит всевозможные формы, но не видит себя самого. Свет сознания проникает повсюду и поглощает все, так почему же оно не знает себя самого?

ФоЯнь

Светлой памяти Игоря Петровича Меркулова

Пока готовилась к изданию эта книга, после тяжелой непродолжительной болезни 18 февраля 2008 года ушел из жизни один из ее авторов, наш друг и коллега, бессмен­ный руководитель сектора эволюционной эпистемологии Игорь Петрович Меркулов.

Игорь Петрович занимался широким кругом проблем философии науки и эпистемологии, но последние годы своей творческой жизни во многом посвятил исследо­ваниям проблем сознания. Он был последовательным и авторитетным сторонником парадигмы, которую назы­вал эволюционно-информационной эпистемологией. В частности, И.П. Меркулов был убежден и стремился в своих исследованиях аргументированно доказывать, что свойства сознания, с которыми мы имеем дело на нынешнем этапе эволюции человека, производны от ло­гики его эволюции: фило- и онтогенетической. А эволю­ция человека, в свою очередь, обусловлена динамикой свойств, которые формируются и развиваются как адап­тивно ценные в ходе его непрерывного приспособления к изменяющейся окружающей среде.

Игорь Петрович был широко эрудированным челове­ком. Он хорошо владел материалом не только философ­ского характера, но и прекрасно ориентировался в совре­менных естественнонаучных разработках. Исследования в области современной биологии, генетики, нейрофизио­логии, информатики (того, что называют на Западе com­puter science) последовательно и объемно привлекались им для обоснования собственной позиции по самым раз­ным вопросам, связанным с анализом философских про­блем сознания и познания.

Данные антропологии, социолингвистики, когнитив­ной психологии давали ему богатый материал для обобще­ния и выдвижения гипотез о природе человека, логике и перспективах его эволюции. И.П. Меркулов был на­стоящим специалистом в области современных компью­терных технологий, что позволяло ему не только помогать коллегам, не столь продвинутым в этой новой для нашего поколения сфере, но и плодотворно использовать идеи компьютерного моделирования в собственных теоретиче­ских разработках: в частности, в анализе естественного интеллекта.

Автором I части этой монографии («Сознание с точки зрения эволюционно-информационной эпистемологии») является д.филос.н. Меркулов И.П., автором II части («Сознание и бессознательное в творческих самореализа­циях») – д.филос.н. Герасимова И.А., а автором III части («Сознание поверхностное и глубинное: возможности и перспективы анализа») – д.филос.н. Бескова И.А.

Авторы выражают глубокую признательность сотруд­никам сектора эволюционной эпистемологии Института философии РАН, а также официальным рецензентам д.филос.н. П.С. Гуревичу и д.филос.н. В.Н. Князеву за критические замечания и подробный анализ первоначаль­ного варианта рукописи этой книги. Мы также хотели бы поблагодарить Российский гуманитарный научный фонд (грант № 04-03-00311а) за финансовую поддержку наших исследований.

Феномен сознания является сложным, многоплано­вым, многоуровневым образованием, свойства которого меняются в зависимости от характера решаемых челове­ком задач. В связи с этим для его анализа используются разные, порой противоположные по своим сущностным характеристикам модели. Такое положение вещей кажет­ся трудно объяснимым: ну в самом деле, можно ли считать исследование адекватным, если модель, которая по его итогам формулируется, и выводы, которые из нее выте­кают, не соответствуют тому, что говорится о природе со­знания в работе другого автора этого же коллектива? Например, в главе И.П. Меркулова сознание выступает как феномен, существенным образом связанный с вычис­лимостью («Сознание – это своего рода логическое устрой­ство…»), где в процессе решения познавательных задач свойства объектов конструируются когнитивной системой человека на основе восприятия и переработки информа­ции, а в главах И.А. Герасимовой и И.А. Бесковой оно же предстает как сложно организованное динамическое поле взаимодействия разных пластов психики, непрерывно трансформирующееся в процессе взаимообусловливаю- щих движений человека и среды? А где же общее опреде­ление сознания? Где общая идея, пронизывающая разные главы и позволяющая называть книгу монографией?

Положение вещей, сложившееся в вопросах исследова­ния природы сознания, мне напоминает ситуацию, существующую в современной психологии восприятия. Если говорить в самом общем виде, то можно сказать, что на сегодняшний день имеется два типа концепций: 1) так называемого «распознающего» («вычисляющего») и 2) «непосредственного» восприятия. Первые исходят из идеи наличия в самом процессе элементов когнитивного вывода, когда компоненты воспринятого «вычисляются», конструируются субъектом[1]. Вторые реализуют идею пря­мого, непосредственного восприятия, чему в большей мере соответствуют ситуации навигации, осуществления общей ориентации в процессе непрерывного изменения поверхностей и текстур окружающего пространства при движении в нем человека[2].

Данные подходы совершенно по-разному трактуют один и тот же феномен, и долгое время они рассматрива­лись специалистами как конкурирующие, пока не при­шло понимание того, что их отношение точнее передается идеей дополнительности: «вычисляющие» модели хоро­шо работают там и тогда, где и когда речь заходит о стати­ческих процессах, связанных с предметным, сфокусиро­ванным распознаванием[3]; напротив, модели «непосред­ственного» восприятия более эффективны при изучении вопросов восприятия в движении. В конечном итоге иссле­дователи[4] пришли к выводу, что существуют две системы: соотносимая с «прямым восприятием» Гибсона, определя­ет «где» мы находимся по отношению к навигационным возможностям, допускаемым объемлющим световым строем; та, что связана с «вычисляющим» восприятием, отвечает за выявление в этом потоке разнообразных потенциально значимых для индивида «что». А исследо­вания обезьян с экспериментальными повреждениями мозга даже дали основания предполагать, что эти системы используют разные проводящие пути коры: таламиче- скую проекцию для распознавания и верхний зрительный бугор для прямого восприятия[5].


[1] К их числу относятся теории, рассматривающие восприятие с точки зрения работы нервных сетей, гештальт-подход, модели «бессознательного вывода» Ирвина Рока и др. См., например: Sperry RW. In defense of menta- lism and emergent interaction // Journal of Mind and Behavior. 1991, № 12. P. 221-246; Reed SJ(. Psychological processes in pattern recognition. N.Y. 1973; Lindsay P.H., Norman ΌΛ. Human information processing. N.Y. 1973; Pylyshyn Z.W. Computation and cognition: Toward a foundation for a cogniti­ve science. Cambridge, 1986; Neisser U. Cognition and reality. San Francisco, 1976 (Русский перевод: Найссер У. Познание и реальность. М., 1981); Rock IJ). The logic of perception. Cambridge, 1983.

[2] Наиболее полно данный подход реализован в концепции объемлющего светового строя Дж. Гибсона. См.: Gibson J*J. The ecological approach to visu­al perception. Boston, 1979. (Русский перевод: Гибсон Дж. Экологический подход к зрительному восприятию М., 1988.)

[3] Как писал У. Найссер, для того чтобы мы смогли распознать нечто, нам нужно, чтобы оно было неподвижно.

[4] См., например: Leibowitz Η.. Post R. The two modes of processing concept and some implications // Organization and representation in perception. Hillsdale, N.J., 1982. P. 343-364.

[5] Данные приведены в Mishkin Μ., Ungerleider L., Macho К. Object vision and spatial vision: Two cortical pathways // Trends in Neuroscience. 1983, 6. P. 414-417.

 

Сходная ситуация, как представляется, имеет место и в современных исследованиях проблем сознания. Здесь также можно говорить о существовании «вычисляющих» моделей, эффективных там, где речь заходит об исследо­вании процессов в статике, когда объектом интереса ока­зывается «фигура» (имеется в виду известная дихотомия «фигура – фон»). А можно говорить о динамических моде­лях, в которых акцент смещается в сторону учета слож­ных форм взаимообусловливания субъекта и среды в про­цессе их сопряженного изменения. В этом случае, т.е. когда речь заходит, скорее, о навигации, об ориентирова­нии человека в общем жизненном потоке, принципиально значимыми становятся вопросы, связанные с разнообраз­ными аспектами непрерывного взаимодействия сознания со средой и с собственным внутренним миром субъекта.

В рамках данной монографии первая позиция пред­ставлена подходом И.П. Меркулова[1], который определяет сознание как эмерджентное информационное свойство (способность) когнитивной системы, своего рода упра­вляющее логическое устройство, областью определения которого выступает вся когнитивная система человека. Оно является более высокоуровневым, чем компоненты, на базе которых функционирует система, и не сводимо ни к физическим свойствам нейронных структур мозга, ни к нейробиологическим и физиологическим паттернам, на работе которых оно основывается (хотя, естественно, и зависит от них).

Он различает два типа сознания – перцептивное и сим­вольное (вербальное). Такое разграничение хорошо согла­суется с клиническими и экспериментальными данными, свидетельствующими о наличии у людей двух тесно взаи­мосвязанных, но все же различных систем переработки информации, локализованных в правом и левом полуша­риях мозга соответственно. Кроме того, на этой основе уда­ется аналитически выделить главные этапы эволюции человеческого сознания и описать функциональные раз­личия между его относительно более низким и более высоким когнитивными уровнями. Так, зарождение рудиментов сознания в когнитивной эволюции человека И.П. Меркулов связывает с формированием и развитием механизмов самовосприятия, а именно усложнением ответственных за его осуществление когнитивных струк­тур. Он полагает, что на определенном этапе эволюции человек столкнулся с проблемой значительного увеличе­ния массива когнитивной информации (и внутрен­ней, и внешней), требовавшей принятия решений. Эти «вычислительные» проблемы были решены за счет буфе­ризации избыточной для самовосприятия когнитивной информации и порождения для ее переработки более высокоуровневых когнитивных структур, генерирующих рудименты перцептивного самосознания (сознания).

Формирование развитой культуры, свойственной чело­веку как виду и столь нехарактерной для других живых существ, Меркулов объясняет динамикой перцептивного сознания, показывая, что у представителей древнейших популяций подвидов Homo sapiens именно оно послужило важнейшей когнитивной предпосылкой возникновения духовной культуры.

Информационный подход к пониманию природы соз­нания дает ценные методологические преимущества, поскольку позволяет снять известную проблему психофи­зического дуализма. Психика (мышление, сознание) в этом случае предстает как комплекс своего рода упра­вляющих устройств, функционирующих на информа­ционных уровнях активности когнитивной системы. Материальной же базой ментальных (психических) про­цессов и состояний выступают происходящие в мозге ней- робиологические события (например, кодирование пат­терна, благодаря чему разряжаются отдельные группы нейронов), сопряженные с электрической, биохимиче­ской и др. активностью нейронов, их сетей (малых и боль­ших) и сложного взаимодействия. Тогда получается, что на уровне внутренних мыслительных репрезентаций пси­хические события могут быть представлены как паттерны когнитивной информации, закодированной в перцептив­ных и символьных (вербальных) кодах. Соответственно не происходит никакого «удвоения сущностей», поскольку психические процессы и их материальную основу в виде обеспечивающих их нейробиологических событий можно рассматривать всего лишь как разные формы проявления одного и того же – информационных процессов, лежащих в основании и тех и других.


[1] См. часть I данной монографии.

 

Основу динамического подхода к проблеме сознания составляет понимание психического и телесного как взаи­модополняющих и постоянно перетекающих друг в друга качеств, причем психическое рассматривается в свете фундаментальной оппозиции сознания и бессознательно­го, непрерывное взаимодействие которых составляет неотъемлемое свойство когнитивной системы человека. Последняя может быть определена как динамическое, иерархически сложное и высокоорганизованное целое, состояния которого существенным образом обусловлены отношением дополнительности сознательных и бессозна­тельных компонентов. В рамках данной монографии динамический аспект понимания природы сознания пред­ставлен в подходах И.А. Герасимовой и И.А. Бесковой.

И.А. Герасимова[1] показывает, что хотя в когнитивной эволюции человека в целом преобладает тенденция к расширению сферы влияния сознания, бессознате­льное – в виде инстинктивных, эмоционально-волевых, неосознаваемо-ментальных и интуитивных форм и факто­ров – никуда не исчезает. Когнитивная эволюция скорее проявляется в том, что в процессе сложного взаимодей­ствия сознания и бессознательного постоянно рождаются новые формы отношений между ними. И в частности, расширяются и усиливаются возможности управления когнитивной системой со стороны сознания. Анализ телесных и духовных практик свидетельствует, что созна­тельный контроль может простираться гораздо дальше, чем это принято считать сегодня, – в том числе, и в сферы когнитивного опыта, которые обыденный ум относит исключительно в зону спонтанности.

Особое значение все эти вопросы приобретают в разных областях творчества: причем не только научного, художе­ственного, духовного, но также и телесного. И.А. Гераси­мова, ссылаясь на исследования телесных практик йоги, делает вывод о возможности осознанного взаимодействия высших (сознание, мышление, восприятие, память, язык) и низших уровней когнитивной системы (представленных телесными информационными системами) за счет разви­тия коммуникации между ними. Такое взаимодействие эффективно при условии его диалогичности, предпола­гающей настрой на контакт и реальное наличие кон­такта. В восприятии обратной реакции важную роль играет развитие сознательной рефлексии по отношению к субъективным ощущениям и переживаниям. При этом функция информационных посредников между тем, что осознается человеком (осознанное восприятие и мышле­ние), и тем, что остается вне сферы его сознания (инфор­мационные языки подсистем организма), отводится пер­цептивным образам.

И.А. Герасимова обращает внимание на особую форму психической и духовной чувствительности – «чувствопо- нимание», которое в работе когнитивной системы играет очень важную роль, связанную с предвидением, первич­ным распознаванием и общей навигацией в творческом процессе. Она считает, что осознанное овладение «умным» чувством, развитие чувствующего мышления – ближай­шие резервы совершенствования человека. Чувствующее мышление способно к мгновенному распознаванию (эмо­циональному отклику, ритмическому резонансу), непо­средственному постижению сущности ситуации, смысла символа, и оно насквозь пронизано осознанностью и спон­танностью. Расширение управляющих функций сознания при поддержке тонким чувствующим пониманием дости­гается за счет особой практики тренировки внимания: рас­щеплению его вовне и вовнутрь, а также благодаря разви­тию способности удерживать в поле контроля внешнее и внутреннее одновременно.


[1] См. часть И.

 

И.А. Бескова[1] исследует проблематику сознания, прежде всего, в плане оценки самих используемых в ходе такого анализа средств. И в частности теоретико-инфор- мационной и компьютерной метафор. Она показывает, что столь популярные сегодня средства анализа есте­ственного интеллекта далеко не так однозначны, как это привычно кажется специалистам, и что расширительное их использование может вызывать трудности, подобные тем, с которыми сталкивается логика при разработке средств анализа естественного языка. Поэтому важно понимать тип и характер ограничений в применении компьютерной и теоретико-информационной метафор. В частности, они позволяют хорошо анализировать мыс­лительные и перцептивные процессы, связанные с распо­знаванием, «вычислением» происходящего, но оказы­ваются далеко не так эффективны там, где речь заходит о динамической вовлеченности человека в процесс (например, движение в потоке объемлющего светового строя Дж. Гибсона). Так называемая «позиция наблюда­теля» резко меняет режим функционирования сознания, переводя его от состояния вовлеченности, погруженности в процесс как раз к состоянию распознавания, «вычисле­ния» происходящего. В этой связи полезной видится метафора голографического подхода к анализу сознания, позволяющая объяснить и обосновать такого рода пере­ключения режимов.

С целью расширения методологических средств анали­за феномена сознания И.А. Бескова вводит понятие «инди­видуальной объективной реальности». На его основе, в частности, удается преодолеть традиционную дихото­мию ума и тела, приводящую, среди прочего, к избыточно­му энтузиазму в использовании «машинных» средств анализа естественного интеллекта и, как следствие, к огрублению и опрощению последнего. В понятии «инди­видуальной объективной реальности» внешний и внутрен­ний мир человека оказываются не просто соотнесенными между собой, но выступают как одно целое. В основе тако­го понимания их взаимоотношения лежит принцип диады, который можно выразить следующим образом: глубинная реальность стремится подстроиться под диспозиции субъ­екта, оправдать его ожидания, в связи с чем его индивиду­альная объективная реальность оказывается в точности отражающей (выражающей) его глубинные внутренние предиспозиции в отношении себя и мира.

И.А. Бескова предлагает понимание границы человече­ской телесности как своего рода «пространства поверхно­сти». Подобного рода пространство конечно же является мнимостью, но это оказывается удобным для методологи­ческого анализа, поскольку такие структурные феноме­ны, как эго, самость, которые выступают в качестве производных от него, как раз представляют собой подоб­ного рода мнимости, глубоко укорененные во всей челове­ческой практике и традиции. На основе этих и других методологических нововведений формулируется альтер­нативное понимание природы сознания, подсознания, бессознательного. В частности, предлагается различать поверхностное и глубинное сознание. В качестве первого выступает эго-сознание, а в качестве второго – сознание как универсальная когнитивная способность, чьими пре­вращенными формами и являются такие пласты психики, которые мы привычно именуем подсознанием и бессозна­тельным.

Итак, в монографии, если говорить в самом общем виде, представлены два подхода к сознанию: «вычисляющий», имеющий дело в большей мере со статическим рассмотре­нием проблемы, и динамический, более ориентированный на рассмотрение процессов в их сложном переплетении, во взаимосвязи и взаимообусловливании. Хотя эти под­ходы к интерпретации феномена сознания во многом раз­личаются, они оба имеют право на существование, поскольку каждый, со своей позиции, позволяет увидеть и осмыслить некоторые важные аспекты функционирова­ния целого.


[1] См. часть III.

 

Однако же сам феномен сознания, несмотря на способ­ность проявлять разные свойства в зависимости от харак­тера решаемых задач, все же субстанциально – нечто единое, целостное. Могут ли упомянутые различные под­ходы быть интегрированы в единую концепцию, репре­зентирующую разные, но определенной идеей связанные в общее целое аспекты работы сознания? Я считаю, что это возможно. При этом «вычисляющий» подход я бы уподобила тому мотиву задачи «фигура – фон», который связан с аспектом распознавания (составляющая «фигу­ра»), а динамический – тому, что относится к вопросам общей навигации в потоке восприятия (составляющая «фон»).

В истории исследований природы сознания предприни­мались попытки конструирования моделей, которые могли бы претендовать на роль обобщающих. Наиболее плодотворной в этом плане кажется голографическая модель. В предисловии нет ни возможности, ни смысла подробно останавливаться на конкретных вопросах, свя­занных с этим подходом: моя задача сейчас – показать, что объединение на первый взгляд несовместимых позиций в некую общую картину все-таки возможно и даже имеет свою логику. Для этого хотелось бы вкратце охарактери­зовать сам феномен голограммы.

Голограмма как метафорический и художественно- визуальный образ современному человеку хорошо извест­на. Практически все сегодня осведомлены о том, что ее отличие от фотоизображения заключается в том, что она дает объемное, а не плоскостное воспроизведение объек­та, а также (хотя для обыденного ума это звучит странно и необычно), что ее можно как бы обойти вокруг, условно говоря, «заглянув за спину» изображения, а также про­никнуть в глубину самого изображения. Многие, навер­ное, видели фильм «Вспомнить все», где герой, сражаясь со злодеями, использовал как раз свойства голограммы, в результате чего его противники, путая фантом с ориги­налом, все время стреляли в пустоту, а не в живого чело­века, – настолько точно голографический образ воспроиз­водил внешность и поведение героя. И хотя современные технические средства пока не позволяют добиться такого всеобъемлющего сходства, сами возможности этого физи­ческого феномена, и как технического средства, и как методологической метафоры, кажутся очень впечатляю­щими. Имеет смысл хотя бы несколько слов сказать о том, как технически организовано получение гологра- фического изображения, поскольку, как мне кажется, сама идея организации такого эффекта ресурсна в плане выявления методологии получения объемных компози­ций в целом.

Итак, луч лазера посеребренным полупрозрачным зер­калом расщепляется на два пучка, так сказать на рабочую и вспомогательную составляющие. Рабочий луч напра­вляют так, чтобы он, отразившись от еще одного зеркала, упал на предмет, трехмерное изображение которого стре­мятся получить. Отражаясь от предмета, он затем попада­ет на светочувствительную пластину. Вспомогательный луч направляют зеркалами так, чтобы он, не встречая на своем пути объекта, непосредственно попадал на пласти­ну. В результате интерференции как раз и возникает результирующее изображение, которое, если на него направить луч лазера, воссоздаст трехмерный образ объекта, саму голограмму.

В связи с этим возникает мысль: а не имеется ли в самом механизме получения голографического изображения чего-то такого, что роднит его с уже упоминавшимися двумя режимами функционирования когнитивной систе­мы («вычисляющий» режим «фигура» и навигационный режим «фон») и соответственно с обстоятельством суще­ствования «вычисляющих» и «динамических» моделей, репрезентирующих данные когнитивные механизмы спе­цифическими для каждого подхода средствами? Мне кажется, что такие аналогии можно усмотреть. В частно­сти, ту часть механизма получения голограммы, которая связана с направлением рабочего луча по пути, где встре­чается объект, я бы уподобила решению задачи распозна­вания в режиме «фигура». А ту, которая связана со вспо­могательным лучом, не встречающим на своем пути объекта и сразу направляемым на светочувствительную пластину, я бы соотнесла с решением задачи распознава­ния в режиме «фон».

Правомерно ли тогда задаваться вопросом, какой под­ход лучше, какая модель точнее (полнее, правильнее) отображает/репрезентирует когнитивные процессы: «вычисляющая» или динамическая? Это все равно что спрашивать, какой путь направления расщепленного луча лазера лучше (больше, полнее) обеспечивает получе­ние голограммы: тот, где встречается объект, или тот, где луч попадает на светочувствительную пластину, минуя его? Для объемного изображения необходимо и то и дру­гое. Подобным же образом и применительно к вопросу обеспечения целостной, объемной модели феномена созна­ния хотелось бы сказать: необходимо и оправданно нали­чие и «вычисляющего» и динамического подходов, поскольку каждый из них высвечивает в результирующем феномене что-то свое, что резонансно его ресурсам. А в целом же, там, где создаваемые этими подходами картины/модели пересекаются, начинает проступать объемное изображение исследуемого феномена – феноме­на сознания.

И. Бескова

Сознание с точки зрения эволюционно- информационной эпистемологии

ВВЕДЕНИЕ

Природа человеческого сознания уже в течение более чем двух тысячелетий привлекает внимание религиозных мыслителей, философов, физиологов, психологов, пси­хоаналитиков, генетиков, нейробиологов и специалистов в области когнитивной науки (включая область искус­ственного интеллекта). Оппозиции «душа и тело», «созна­ние и бытие», «дух и материя», направлявшие мышление исследователей прошлых эпох, и в наше время остаются традиционными темами теологических и философских трактатов. Для эпистемологии, исследующей, кроме всего прочего, эволюцию и закономерности человеческого познания (включая научное познание), вопрос о природе сознания также имеет первостепенное значение[1]. Ведь сознание является высшей человеческой когнитивной спо­собностью, играет огромную роль в распознавании перцеп­тивных образов, невербальных символов и звуковых паттернов, слов, в управлении высокоуровневыми когни­тивными функциями – знаково-символическим (логико- вербальным) мышлением (а с его помощью – и мышлением пространственно-образным), вниманием, работой крат­ковременной и долговременной памяти, а также поведени­ем людей. В силу своей тесной интеграции с другими высшими когнитивными способностями, которая интрос­пективно наблюдаема как «встроенность» в результаты их работы, а также с обретенными при участии сознания культурно-информационными феноменами сознание в ис­тории философской мысли обычно отождествлялось с «душой», психикой (в целом), с совестью, с самовосприя­тием людей, со способностью нашей когнитивной системы генерировать внутренние мысленные репрезентации, с разумом, мышлением, пониманием (как важнейшим аспектом мышления), с общим, коллективным знанием, с хранящейся в памяти культурной информацией, с ду­ховной культурой, с коллективным мировоззрением и т.д. Аналитически выделить особенности «работы» сознания как специфической когнитивной способности оказалось весьма непростой проблемой, требующей накопления довольно большого объема знаний о функционировании человеческой когнитивной системы и создания высокотех­нологичной экспериментальной техники. Не следует забы­вать, что вплоть до конца XX в. никаких эксперименталь­ных методов, позволявших исследовать феномен сознания объективно, независимо от его носителей, и к тому же сепа­ратно от непосредственного управляющего участия созна­ния в работе других высших когнитивных способностей людей, просто не существовало. Несмотря на тысячелет­нюю историю, экспериментальные исследования феноме­на сознания, по сути, только начинаются.


[1] О проблеме сознания см., например: Бескова ИЛ. Эволюция и созна­ние: новый взгляд. М., 2002; Дубровский Д.И. Проблема идеального. Субъективная реальность. М., 2002; Юлина Н.С. Головоломки проблемы сознания. М., 2004; Эволюция. Мышление. Сознание. М., 2004: Философия науки. Вып. 12. (Феномен сознания). М., 2005; Velmans Μ. Is Human Infor­mation Processing Conscious? // Behavioural and Brain Sciences. 1991. V. 14(4). PP. 651-672; Baars В.. McGovern K. Cognitive views of consciousne­ss: What are the facts? How can we explain them? In: The Science of Consciousness: Psychological, Neuropsychological, and Clinical Views. (Vel­mans M. Eds.) Routledge. 1996; Humphrey N. How to solve the mind-body pro­blem //Journal of Consciousness Studies. 2000. V. 7(4). PP. 5-20; Velmans Μ. How could conscious experiences affect brains? // Journal of Consciousness

Studies. 2002. (11). Р. 3-29; Morin A. Right hemispheric self-awareness: A criti­cal assessment// Consciousness and Cognition. 2002. V. 11(3). P. 396-401; Carruthers P. Consciousness: explaining the phenomena. In: Naturalism, Evolution and Mind (Walsh D. Eds.). Cambridge. Cambridge University Press. 2002. Chapter 4. P. 61-85; Hamad S. Can a machine be conscious? How? // Journal of Consciousness Studies. 2003. V. 10 (4-5). P. 69-75.

Эволюция ФИЛОСОФСКО-ЭПИСТЕМОЛОГИЧЕСКИХ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ О СОЗНАНИИ

Еще в VI в. до Р.Х. древнегреческий анатом и врач Алк- меон из Кротона впервые высказал предположение, что наш мозг является центральным органом психики, наше­го сознания и мышления. Однако в античной фило­софии и эпистемологии понятие сознания употреблялось довольно редко. Сознание рассматривалось главным обра­зом как пассивное воспроизведение жизни Космоса, кото­рому приписывалось наличие некоего активного начала, выступающего в роли «перводвигателя» – идеальной умственной способности мыслить самого себя и создавать прообразы всего существующего. Предполагалось, что в силу своей «сопричастности» космическому разуму человеческий ум (избранных) способен созерцать себя, служить активным началом души, управлять познанием и поведением людей. Собственно сознание чаще всего отождествлялось древними греками с «со-ощущением» (Анаксагор) или с «сопереживанием» (стоики).

Пожалуй, только Плотину удалось сделать заметный шаг вперед в аналитическом исследовании феномена соз­нания и выделить важнейший его аспект – самосознание. Под самосознанием Плотин понимал мышление, являю­щееся достаточно ясным для осознания своего действия. Такое достаточно ясное мышление, по Плотину, предпо­лагает способность мыслить самого себя. Однако челове­ческое мышление несовершенно, оно сводится к вообра­жению, так как способно постигать истинно сущие эйдосы лишь опосредованно, с помощью перцептивных образов. Поэтому человек, согласно Плотину, хотя и обладает само­сознанием, может осознавать только свой собственный образ. «Единое» Плотина также не может обладать под­линным самосознанием, поскольку для того, чтобы мыслить самого себя, необходимо наличие мыслящего и мыслимое. Но в «Едином», в силу его бесконечного все­могущества, мыслящее и мыслимое совпадают.

С возникновением христианской религии представле­ния о сознании меняются – сознание оказывается сущ­ностной характеристикой Бога, внеприродного трансцен­дентного начала, Творца всего сущего, атрибутом его спонтанно активной «души». Поскольку, согласно хри­стианской доктрине, человек является ближайшим «подобием» Бога, его «душа» бессмертна, активна и изна­чально наделена божественными атрибутами – сознани­ем, свободой воли и разумом. Человеческая душа – это либо особая независимая субстанция, существующая вне тела (Августин), либо энтелехия как «форма» тела (Аристотель, Ф. Аквинский). В средневековой христиан­ской теологии и философии сознание (лат. conscientia) трактовалось и как когнитивная способность и как совесть (например, осознание нравственного долга, вины), но иногда и более широко, охватывая, по сути дела, все феномены человеческой психики (Ф. Аквинский).

В Новое время исследование сознания главным образом сводилось к анализу сознательно управляемых высших когнитивных способностей и приобретаемой с участием сознания культурной информации – разума, ума, мышле­ния, здравого смысла, совести, знания и т.д. Самосозна­ние отождествлялось с самовосприятием, саморефлек­сией, с обращенным на себя как на предмет мышлением и т.д. Отталкиваясь от традиционной христианской оппо­зиции «души» и тела, Р. Декарт разработал дуалистиче­скую концепцию, оказавшую огромное влияние на после­дующее развитие философских и эпистемологических представлений о человеческом сознании. Согласно этой концепции, Бог, соединив в акте творения человека бес­смертную «душу» и материальное тело, тем самым создал принципиальный водораздел между людьми и миром животных. Как существо «богоподобное» и одновременно природное человек не только получил возможность совер­шать автоматические действия (общие всем животным), но и оказался наделенным «душой», способной к созна­тельной жизни.

По Декарту, «мы существуем только потому, что мы мыслим… вне нашего мышления нет ничего подлинно существующего»1. Мышление (cogitatio) для Декарта – это «все то, что происходит в нас таким образом, что мы воспринимаем его непосредственно сами собою; и поэтому

1 Декарт Р. Начала философии // Декарт Р. Избранные произведения. М., 1950. С. 428-429.

не только понимать, желать, воображать, но также чув­ствовать означает здесь то же самое, что мыслить». Мышление, пояснял он, – это «только действие моей мысли или моего чувства, иначе говоря, моё внутреннее сознание… я в нем не могу сомневаться, ибо оно относится к душе, которая одна лишь способна чувствовать и мыс­лить каким бы то ни было образом»[1]. Таким образом, абсо­лютную достоверность, первую и исходную определен­ность Декарт находит в мыслящем Я, в самосознании субъекта, способного мыслить, в его внутреннем опыте. Самосознание фактически оказывается тождественным когнитивной способности к мышлению, поскольку только для мыслящего Я сам факт собственного существования внутренне осознаваем и очевиден: «Столь нелепо полагать несуществующим то, что мыслит, в то время, пока оно мыслит, что, невзирая на самые крайние предположения, мы не можем не верить, что заключение: я мыслю, следо­вательно, существую, истинно и что оно поэтому есть пер­вое и вернейшее из всех заключений, представляющееся тому, кто методически располагает свои мысли»[2].

Конечно, декартовский принцип «cogito ergo sum», по сути, лишь воспроизводил известный аргумент Августина против академиков. К этому же аргументу апеллировал и французский теолог Жан из Мерикура в своих лекциях, прочитанных в 1339-1345 гг. в коллеже св. Бернара в Париже. Ссылаясь на Августина, он доказывал, что существует лишь одно эмпирическое высказывание, кото­рое удовлетворяет логическому закону противоречия, – высказывание, в котором утверждается существование самого мыслящего или говорящего, поскольку достовер­ную истинность такого высказывания нельзя отрицать, не впадая в противоречие с самим собой[3]. Однако, в отличие от Августина и средневековых схоластов, Декарт взял на себя смелость положить знание, базирующееся на субъек­тивном чувстве уверенности человека в существовании своего мышления и сознания, в основу своей философской системы. Выбрав в качестве первичной достоверности мыслящее Я, «ego cogito», он, видимо, опирался на свой индивидуальный опыт математика. Ведь математическое познание имеет дело только с абстрактными идеализиро­ванными структурами знаково-символического мышле­ния, которые порождаются и преобразуются на основе своих собственных правил и мыслительных стратегий, не подлежащих эмпирической верификации. Как мате­матик Декарт прекрасно понимал, что по сравнению с дру­гими науками математика более всего зависит от мысля­щего Я и менее всего – от «внешней реальности». Именно поэтому, считал он, ее истины обладают высокой степенью достоверности: «Может быть, мы не ошибемся, если заключим отсюда, что физика, астрономия, медицина и все другие науки, зависящие от рассмотрения сложных вещей, весьма сомнительны и недостоверны, арифметика же, геометрия и тому подобные науки, трактующие о вещах крайне простых и крайне общих, не заботясь о том, существуют ли они в природе или нет, содержат кое-что несомненное и достоверное. Ибо сплю я или бодр­ствую, два и три, сложенные вместе, всегда образуют число пять, и квадрат никогда не будет иметь более четы­рех сторон »[4]. Извлеченное из опыта математика (да к тому же создателя аналитической геометрии!) Декартово мыс­лящее Я является чем-то, что для своего существования не нуждается ни в чем, кроме самого себя.

Нетрудно, однако, обнаружить, что первичный при­нцип Декарта неявно содержал в себе ряд скрытых пред­посылок. Действительно, «Я» неотделимо от сознания индивида, так как сознание, прежде всего, означает способность когнитивной системы распознавать «Я», «Я-образ», т.е. самосознание. Но само наличие самосозна­ния и «Я-образов» в свою очередь предполагает осознание, пусть даже смутное, своего отличия от других людей, а также от иных, внешних по отношению к «Я» объектов – от представителей других биологических видов, объектов неживой природы и т.д., а следовательно, и их существование. Однако эти следствия остаются вне поля зрения Декарта. В его понимании сама когнитивная способность людей к сознанию, т.е. к осознанию собствен­ного Я и управлению от его лица мышлением и другими высшими психическими функциями, непосредственно следует из христианского догмата о творении человека по образу и подобию Бога. В силу этого нематериальное чело­веческое сознание, человеческая «душа» изначально ока­зывается неким сакральным феноменом, наделенным бес­смертием и существующим независимо от тела1. Отсюда и твердое убеждение Декарта в тотальности сознания, в непогрешимости интроспекции, самонаблюдения, в прозрачности Я для самого себя. Сакральное человече­ское сознание призвано полностью контролировать все без исключения когнитивные процессы и в первую очередь – мышление, и с этой точки зрения оно полностью тожде­ственно мышлению.


[1] Декарт Р. Начала философии // Там же. С. 429.

[2] Там же. С. 428.

[3]См.: Коплстон Ф. История средневековой философии. М., 1997. С. 312.

[4] Декарт Р. Метафизические размышления // Там же. С. 338.

 

Поэтому Декарт определял мышле­ние как мыслящую вещь, как «духовную субстанцию». Будучи автоматами, созданными лишь из материальных элементов, животные лишены «души», сознания. Они способны лишь к запрограммированным автоматическим действиям и не способны мыслить. С другой стороны, тело, «протяженная субстанция», не требует для своего существования «субстанции духовной». Обе субстанции, таким образом, могут существовать независимо друг от друга. В итоге Декарт заложил основы дуализма филосо­фии и эпистемологии Нового времени. Более того, опира­ясь на парадигму механицизма, новую механистическую теорию восприятия (а именно с восприятием эмпиризм и рационализм XVII-XVIII вв. отождествляли все челове­ческое познание) и пытаясь на их основе объяснить отно­сительно низкоуровневые психические процессы, Декарт

В настоящее время экспериментально установлено, что в результате гипнотического воздействия на пациента происходит порождение иного «Я* и соответственно иного сознания, которое влечет за собой и соответствующее изменение в мышлении испытуемого. Означает ли это, что наше сознание, наша «душа» отделима от нашего тела? Ведь в ходе гипнотического сеанса наше тело и наша когнитивная система как «физические устройства» не меняются, не меняется и информационная способность нашей когнитивной системы к самосознанию, к распознаванию «Я», поскольку в противном слу­чае сам акт изменения сознания в результате гипнотического воздействия был бы невозможен. Но по-видимому, меняется информационное содержа­ние этого «Я», его информационное ядро, запускающее программы, которые обеспечивают выполнение мыслительных функций. Не означает ли все это, что конкретная человеческая «душа», конкретное «Я» и связанные с ним «Я-образы» (но не сама родовидовая когнитивная способность людей к со­знанию!) действительно могут быть «отделены» от тела? фактически инициировал возникновение т.н. психофизи­ческой проблемы, которая оставалась предметом глубоких раздумий для многих философов и естествоиспытателей на протяжении нескольких столетий: можно ли объяс­нить человеческую психику и когнитивные способности, в том числе сознание, мышление и т.п., лишь на основе закономерностей, присущих материальному субстрату (монизм), или для этого потребуется апеллировать к суще­ствованию какой-то нематериальной, духовной субстан­ции? Но для Декарта только Бог являлся совершенной субстанцией. Он существует сам по себе и сам является своей причиной. Все остальное нуждается для своего существования в присутствии Бога.

Картезианская концепция сознания и мышления оказа­ла огромное влияние на дальнейшее развитие соответ­ствующих философско-эпистемологических исследований. Философы, в частности, стремились аналитически выявить скрытые предпосылки внутреннего человеческого опыта, на который ссылался Декарт, отождествляя самосознание людей и их способность к мышлению. Против такого отож­дествления выступил Д. Локк, утверждая, что человече­ская «душа» далеко не всегда осознает себя мыслящей. С позиций эмпиризма он выдвинул весьма любопытный аргумент, апеллируя к особенностям сна как естественного измененного состояния сознания. Если в бодрствующем состоянии сознания человеческая душа действительно всегда мыслит, то совершенно иначе дело обстоит в случае снов без сновидений. «Если же возможно, – рассуждал он в своих «Опытах о человеческом разуме», – чтобы душа, в то время как тело спит, имела отдельно свои мысли, радо­сти и интересы, свои удовольствия или страдания, которые человек не осознает и не разделяет, то Сократ спящий и Сократ бодрствующий, конечно, не одно и то же лицо; его душа, когда он спит, и человек Сократ, состоящий из тела и души, когда он бодрствует, суть два разных лица… Ведь если мы совершенно устраним всякое осознание наших дей­ствий и ощущений, особенно удовольствия и страдания, а также сопутствующий им интерес, то трудно будет ука­зать, в чем состоит тождество личности»[1].

При этом JIokk ссылался на индивидуальный внутрен­ний опыт людей, спящих без сновидений, которых нельзя убедить в том, что их мысль работает, когда они этого не осознают. Поэтому, считал он, утверждение, что человек всегда осознает себя мыслящим существом и отождествля­ет свое осознанное существование только с работой мышле­ния, не может быть подтверждено внутренним опытом отдельных людей. С точки зрения Локка, «сознание есть восприятие того, что происходит у человека в его собствен­ном уме. Но может ли другой воспринять, что я сознаю что- нибудь, когда я сам этого не замечаю? Ничье знание здесь не может идти дальше собственного опыта»[2]. Никакие опреде­ления, никакие предположения вероучений, по мысли Локка, не могут опровергнуть достоверный опыт, получае­мый с помощью восприятий отдельных людей. Но отсюда, в частности, следовало, что если посредством индивидуаль­ного восприятия мы вообще не в состоянии получить досто­верные знания (Д. Юм), то это касается не только знаний о внешнем мире, но и знаний о самих себе, оказавшихся в поле нашего сознания (самосознания).


[1] Локк Д. Избранные философские произведения в двух томах. Т. 1. M., 1960. С. 133.

[2] Там же. С. 138.

 

Попытку решить эту проблему и показать, как возмож­но знание о внешнем мире и внутренних состояниях субъ­екта, как известно, предпринял И. Кант в рамках своей априористской эпистемологической концепции. Большой интерес представляет и его анализ внесубъективной априорной природы самосознания и сознания. Как и многие представители классической философии и эпи­стемологии, И. Кант исходил из тотальности сознания, включая в его компетенцию управление относительно низкоуровневыми мыслительными процессами. (Эти про­цессы, как мы теперь знаем, протекают без участия созна­тельного контроля.) В своей «Критике чистого разума» он аналитически выделял два типа сознания – эмпирическое сознание и сознание трансцендентальное (интеллектуаль­ное). Эмпирическое сознание, согласно Канту, – это созна­ние субъектом своего существования во времени посред­ством внутреннего опыта, оно определяется только через отношение к чему-то, что связано с существованием субъ­екта и находится вне его. Эмпирическое сознание только «сопровождает» различные представления субъекта, но «само по себе разрознено и не имеет отношение к тожде­ству субъекта»[1]. В то же время ясно, рассуждал Кант, что многообразные представления, данные субъекту в созер­цании, не были бы все вместе представлениями данного субъекта, если бы все они не принадлежали одному само­сознанию. Условием отнесенности всех этих представле­ний к одному самосознанию (т.е. условием тождества субъекта) является, по мнению Канта, присоединение одного представления к другому или, другими словами, синтез многообразного содержания данных представле­ний в одном сознании[2]. Таким образом, если согласиться с ходом кантовской мысли, то оказывается, что аналити­ческое единство апперцепции (или тождество сознания в многообразных представлениях) возможно лишь, если предположить наличие синтетического единства аппер­цепции. С точки зрения кантовской эпистемологической концепции синтетическое единство содержания созерца­ний дано a priori, оно «есть основание тождества самой апперцепции, которая a priori предшествует всему моему определенному мышлению»[3]. Функция рассудка состоит, по Канту, в том, чтобы a priori связывать и подводить мно­гообразное содержание представлений под единство апперцепции. Таким образом, в отличие от эмпирическо­го, субъективного сознания, эмпирической апперцепции, которая только сопровождает представления, трансцен­дентальное сознание, в понимании Канта, объективно и является условием априорного познания, оно есть тран­сцендентальное единство апперцепции, «благодаря кото­рой все данное в созерцании многообразно объединяется в понятии об объекте»[4].

Довольно глубокий анализ самосознания и сознания был проведен другим представителем немецкой классиче­ской философии – И. Фихте. Он обратил внимание на то, что человеческое сознание предполагает способность к самосознанию, которая выступает как его предпосыл­ка[5] . Фихте также выделял два типа сознания – сознание непосредственное и опосредованное. В отличие от опосре­дованного сознания, направленного на окружающий мир, непосредственное сознание направлено исключительно на внутренний опыт человека. Это собственно и есть самосоз­нание, которое Фихте понимал как осознание себя, своего собственного «Я». С его точки зрения, опосредованное соз­нание возможно только при условии, что самосознание существует, что оно есть. Способность к самосознанию тотальна, самосознание сопровождает все перцептивные восприятия и мысленные представления отдельного чело­века, необходимо в них «присутствует». С каждым новым представлением, возникающим в когнитивной системе, генерируется новое «Я». «Я» внутренне репрезентируется (внутренне представлено) субъекту как его конкретное тело в пространстве, наделенное органами чувств и спо­собностью действовать и наконец как физическая сила, определяемая его собственной волей. Воля, по мысли Фихте, обеспечивает непрерывность самоизмерений, самооценок и саморазвития при сохранении тождествен­ного «Я». Наделенное самосознанием существо обособле­но от самого себя в той же мере, как и от окружающего мира, поскольку его представление о себе опосредовано понятийным мышлением. Это мышление объединяет «разрозненное» самосознание. Только благодаря мысли­тельной способности, согласно Фихте, у личности возни­кает мысль о тождестве и индивидуальности его «Я»[6].

В связи с значительными успехами естественных наук и появлением экспериментальной психологии во второй половине XIX в. проблемы, касающиеся эмпирически фиксируемой границы между «душой» и «телом», между «психическими» и «физическими» явлениями, обнаруже­ния специфики «психического», сознания и т.д. возникли также и в психологии. Одной из примечательных попыток решения этих проблем оказалось предположение, что, в отличие от психических явлений, физические не обла­дают свойством интенциональности, направленности на какой-либо объект. Впервые эта гипотеза была выдвинута австрийским психологом Францем Брентано (учителем 3. Фрейда), который предположил, что интенциональная присущность, отнесенность к чему-либо как к объекту является видовым признаком сугубо психических явле­ний. (При этом он считал, что данный признак отсутствует у такой когнитивной способности, как восприятие.) Применительно к человеческому сознанию интенциональ- ность означает его направленность на предмет, полагание предмета в сознательной мысли, т.е. предметность созна­ния. (Как впоследствии было установлено, существуют, однако, неинтенциональные, измененные состояния соз­нания – например, сон.) В отличие от ряда своих последо­вателей, Брентано ограничивался трактовкой сознания как «подобного отношениям» и полагал, что получение знаний о сознании возможно только с помощью внутрен­него восприятия (а не интроспекции).


[1] Кант И. Сочинения в шести томах. Т. 3. М., 1964. С. 192.

[2]

«…Только в силу того, что я могу постичь многообразное [содержание] представлений водном сознании, я называю все их моими представлениями; в противном случае я имел бы столь же пестрое разнообразное Я, сколько у меня есть осознаваемых мною представлений». (Там же. С. 193.)

[3] Там же.

[4] Там же. С. 196.

[5] « Всегда и везде сознание бытия вне меня сопровождается, только неза­меченным, сознанием меня самого…» (Фихте И.Г. Сочинения в двух томах. Τ. II. СПб., 1993. С. 135.)

[6] См.: Там же. С. 144-148.

 

Именно Брентано впервые использовал гипотезу об интенциональной природе психических явлений (вклю­чая сознание) в качестве довольно эффективного инстру­мента критики позитивистских взглядов о тождестве «психического» и «физического». Впоследствии эта гипо­теза получила философскую интерпретацию в феномено­логии – влиятельном направлении в философии первой половины XX в. Однако эта интерпретация имела мало общего с психологической концепцией Брентано. Оттал­киваясь от различия психических и физических феноме­нов, основатель феноменологии Э. Гуссерль развил фило­софское учение о «чистом сознании», которое наделено какими-то сложными, нередуцируемыми интенциональ- ными структурами, способными обеспечить порождение смыслов. В сознании, по его мнению, нет ничего, кроме смысловой направленности (интенциональности) на раз­ного рода предметы (иллюзорные, идеальные, реальные и т.д.). Поэтому сознание (смыслообразование) полностью отделено от причинных и функциональных связей между приобретаемой с участием сознания культурной информа­цией и предметным миром, от базирующихся на этих свя­зях мифов, идеологических доктрин, обыденных пред­ставлений и т.п. В противовес натурализму, ведущему к релятивизации смысловой данности сознания, к при­знанию относительности всех норм, идеалов и ценностей, Гуссерль разработал концепцию «строгой науки» о созна­нии. Методы этой науки должны, как он считает, обеспе­чить направленность рефлексивного мышления на смыс- лообразующий «потоксознания».

Свойство интенциональности психических феноменов многие представители феноменологии и ряда других философских направлений первой половины XX в. рас­сматривали (и до сих пор нередко рассматривают) в каче­стве решающего аргумента против материалистических концепций сознания. Однако в настоящее время имеются достаточно веские основания предполагать, что интен- циональность присуща не только сознательным (или даже просто психическим) актам людей. Оказалось, что это свойство вполне может быть результатом «вычисли­тельной» работы когнитивной системы, которая не обла­дает способностью (свойством) самоосознавания, саморас­познавания или генерации «Я-образов», т.е. может высту­пать как неосознаваемая («досознательная» или «предсоз- нательная») направленность «психики» на извлечение сигналов, корреляций и т.п. из внешней и «внутренней» среды (в актах восприятия и самовосприятия). Интенцио- нальность, видимо, генерируется когнитивной системой самых простых живых существ – например, улитки, «мозг» которой состоит всего лишь из шести нейронов – если их поведение мотивировано биологическими потреб­ностями. В случае немотивированного поведения шансы на выживание особей резко снижаются, так как для под­держания жизнедеятельности и размножения любым живым существам, по меньшей мере, требуются опреде­ленные условия внешней среды и энергетические ресурсы (питание). Характерно, что интенциональность как системное свойство когнитивной системы может успешно самопорождаться в нейронных сетях вычислительных устройств, моделирующих адаптивное поведение искусст­венных «живых существ». Как оказалось, при наличии мотивации в такого рода сетях происходит самогенерация программ, управляющих целенаправленным адаптив­ным поведением искусственных «живых существ» (ани- матов), которое намного эффективнее поведения нецеле­направленного и значительно увеличивает шансы на выживание этих существ в ходе дальнейшей когнитивной эволюции[1]. Таким образом, и целесообразное поведение и интенциональность («допсихическая», обусловленная исключительно работой генов, без участия нервных кле­ток, когнитивной системы) могли возникнуть на очень ранних стадиях биологической эволюции. Впоследствии у организмов появляются нервные клетки (нейроны), спе­циализирующиеся на переработке когнитивной информа­ции, и происходит формирование когнитивной системы. Но даже простейшая когнитивная система, обладающая какими-то дополнительными адаптивными преимуще­ствами по сравнению с системами, использующими толь­ко прямое генетическое управление поведением, должна сохранять значимые для выживания достижения предше­ствующих этапов биологической эволюции. В противном случае произошло бы снижение приспособленности со­ответствующих организмов, а биологические новации вряд ли бы получили закрепление в геноме популяций. Поэтому есть все основания предполагать, что вместе с появлением у организмов когнитивной системы возни­кает и такое ее системное свойство, как интенциональ­ность, Оно присуще самым примитивным «когнитивным способностям» живых организмов, оно предполагает наличие условных алгоритмов, порождающих когнитив­ную информацию, которые обеспечивают целенаправлен­ный выбор из окружающей среды необходимых для их выживания сигналов, корреляций и т.д.

Конечно, в силу сугубо информационной природы интенциональности «психики» этот признак нельзя приписывать нейробиологическим или нейрофизиологи­ческим (физическим) структурам, а только работе когни­тивной системы в целом, интегрирующей управление процессами переработки информации. Скорее всего, воз­никновение сознания, которое в ходе биологической (ког­нитивной) эволюции гоминид постепенно обрело способ­ность управлять высшими когнитивными функциями, повлекло за собой генерацию качественно нового уровня интенциональности человеческой психики – интенцио- нальности «второго порядка».

Рассматривая вопрос об эволюции философско-эписте- мологических представлений о сознании, конечно же нельзя не отметить вклад 3. Фрейда. Именно ему впервые удалось обнаружить наличие у людей «глубинного» слоя психики, лежащего за пределами их сознательного кон­троля, и исследовать его с помощью особых средств.

3. Фрейд специализировался в области неврологии, уделяя в первые годы своей научной деятельности особое внимание изучению истерии. Во второй половине XIX в. ряд европейских врачей (И. Брейер, Ж.М. Шарко, П. Жане и др.) стали применять для лечения истерии новый метод – гипноз, позволявший индуцировать у паци­ентов генерацию соответствующего измененного состоя­ния сознания. По мнению, например, Брейера, с которым Фрейд некоторое время тесно сотрудничал, пациенты в гипнотическом состоянии обретают способность осозна­вать травмирующие их психику переживания и благодаря этому (разумеется, при участии гипнолога-психотерапев- та) могут от них освободиться, пройдя через так называе­мый «катарсис» («очищение»). Используя этот метод в своей клинической практике, Фрейд пришел к выводу, что значительная часть активности психики человека, активности его когнитивной системы ускользает от созна­тельного контроля. Как и других психотерапевтов, его, в частности, весьма обескураживал синдром так называе­мого «постгипнотического» внушения. Оказывалось, что гипнабельные пациенты, погруженные в гипнотический сон и получавшие от гипнолога в этом измененном состоя­нии сознания инструкции о том, какие действия они должны совершать, действительно выполняли эти инструкции после пробуждения, какими бы абсурдными они ни были. Но что особенно удивляло исследователей, так это попытки пациентов оправдать выполнение вну­шенных гипнологом инструкций вполне разумными аргу­ментами, логичными доводами. Подобного рода факты навели Фрейда на мысль, что некоторые состояния психи­ки, прежде всего невротического характера, управляются глубинными, сознательно неконтролируемыми причина­ми, которые, по его мнению, следует относить к бессозна­тельному уровню психической активности людей.


[1] См., например: Редько ВТ. Эволюция, нейронные сети, интеллект. М., 2005. С. 188-203.

 

Однако неудачный сеанс гипноза с одной из пациенток посеял у Фрейда серьезные сомнения в безусловную эффективность гипнотического внушения и позволил ему открыть свой первый важнейший метод исследования бес­сознательного. Впервые он столкнулся с ситуацией, когда пациентка, которую он считал полностью погруженной в гипнотический сон, только имитировала гипнотическое состояние (или, возможно, была лишь частично в него погружена). В таком состоянии она стала беспорядочно проговаривать приходящие ей в голову мысли. На основа­нии этого и ряда других случаев Фрейд предположил, что с помощью свободных ассоциаций, доступных в гипноти­ческом состоянии, могут быть выражены впечатления, чувства, воспоминания, которые обычно рассматривают как незначительные или аморальные. В силу этого они оказываются вне сознания. Поэтому результаты свобод­ных ассоциаций должны составлять основной материал для работы психоанализа. По мысли Фрейда, бессозна­тельное «Я», прорываясь на сознательный уровень психи­ки, когда цензура ослабевает, реализует здесь свои под­линные цели, мысли и желания, прибегая к услугам раз­ного рода хитростей, маскировок и эзоповского языка. Работа бессознательного проявляется, например, в оши­бочных действиях людей – в оговорках, очитках, описках, ослышках, а также в забывании, запрятывании вещей, в ошибках-заблуждениях и т.д.[1]. Задача психоаналитика, с точки зрения Фрейда, в первую очередь состоит в выяв­лении «гипноидных» состояний психики пациента, при которых происходит задержка и защемление аффектов. В результате лечения пациент может осознать свои собст­венные травматические переживания, которые не нахо­дят нормального выхода. Именно сознание, по Фрейду, является той силой, которая позволяет снять психиче­скую травму, высвободить подавленные и «защемленные» аффекты.

В ходе применения своего метода свободных ассоциа­ций Фрейд обнаружил феномен «сопротивления», т.е.

неосознаваемое стремление пациентов блокировать дос­туп к воспоминаниям и появлению в поле сознания ситуа­ций и конфликтов, которые привели к психической трав­ме. В своих последующих исследованиях он разработал другие, важные для будущей концепции психоанализа, понятия, такие, как, например, вытеснение, сексуальное влечение, «Оно», «Я» и «Сверх-Я», эдипов комплекс и т.д. В итоге ему удалось сконструировать модель человеческой психики, предполагавшую наличие трех уровней психиче­ской активности – сознание, предсознание и бессозна­тельное. Его концепция постепенно стала приобретать все более универсальный, всеобъемлющий характер, выходя далеко за пределы непосредственных нужд психотерапев­тического лечения и клинической практики. В процессе ее построения Фрейд постулировал ряд умозрительных, сугу­бо спекулятивных предположений – о некоем «изначаль­ном» конфликте человека и общества, биологической при­роды человека и человеческой культуры, о конфликтах сознания и бессознательного (вытеснение), предсознания и бессознательного (цензура) и т.д. Бессознательное, по Фрейду, является тем уровнем человеческой психики, где действует вытесненное «Я», о существовании которого сам человек не подозревает и ничего не знает. Это бессозна­тельное «Я» находится в конфликте с другим «Я», локали­зованном на сознательном психическом уровне. В то же время бессознательное «Я» «стремится» к сознательному «Я», так как только через него возможна его реализация. Фрейд полагал, что бессознательными являются любые вытесненные желания и сексуальные влечения при том лишь условии, что они соответствуют универсальному принципу конфликтности. Он стремился показать, что этому требованию удовлетворяет неограниченное число психических феноменов – сновидения, художественное творчество, остроумие и т.д.

Конечно, аргументы Фрейда в пользу наличия бессоз­нательного уровня человеческой психики уже многим его современникам представлялись далеко не бесспорными. В начале XX в. факт существования бессознательного еще не мог быть эмпирически подтвержден никакими объек­тивно зафиксированными экспериментальными данны­ми, что ставило под сомнение обоснованность приписы­ваемых этому уровню психики свойств. Именно поэтому, не отрицая психических феноменов, изучаемых психо­анализом, радикальные критики этого направления обви­няли его в ненаучности. Аргументы психоаналитиков действительно опирались главным образом лишь на результаты применения метода гипноза, который предпо­лагал взаимодействие между гипнологом (психоаналити­ком) и пациентом. Несмотря на широкое использование в клинической практике и известную эффективность в каких-то конкретных случаях, этот метод и полученные с его помощью результаты также нуждались в научном обосновании, которое оставалось вопросом будущего. К тому же необходимо учитывать, что к числу гипнабель- ных (т.е. подверженных гипнозу), как теперь установле­но, можно отнести всего лишь несколько процентов людей (если речь идет о современных цивилизованных популя­циях). В ответ на эти возражения сторонники психоана­лиза утверждали, что, только предположив наличие в психике инстанции бессознательного, можно объяснить многие ранее необъяснимые явления и что гипотеза о существовании бессознательного является результатом клинических исследований, а не каких-то спекулятивных домыслов.

Едва ли не большие возражения вызывали попытки Фрейда рассматривать сексуальное влечение в качестве некоего всеобъемлющего универсального объяснительно­го принципа, распространяя область его применения не только на работу психики, но и на процессы возникнове­ния человеческого общества, духовной культуры и т.д. Еще при жизни 3. Фрейда два его ученика, А. Адлер и К. Юнг, поставили под сомнение идеи своего учителя об исключительной роли сексуальности. Изучая особенно пристально, как и все психоаналитики, измененные состояния сознания (прежде всего сон), К. Юнг был пора­жен устойчивостью совпадений сюжетов сновидений с персонажами мифов всех времен и народов, устных народных сказок и т.д. Опираясь на результаты этих исследований, он предположил существование «коллек­тивного бессознательного». С его точки зрения, оказыва­лось, что человеческая психика формируется не только под влиянием конфликтов раннего детства (эдипов ком­плекс), но и наследует (хотя и непонятно, каким образом) архетипы бессознательного давно ушедших поколений людей. Впрочем, отталкиваясь от результатов исследова­ний современных первобытных популяций, британский антрополог Б. Малиновский убедительно показал, что эдипов комплекс в принципе не мог существовать в матриархальных сообществах, где ребенок воспитыва­ется братом матери.

Проводимые в последние десятилетия исследования генома человека свидетельствуют о том, что когнитивные (психические) процессы в той или иной форме (но по мень­шей мере опосредованно) генетически контролируются. В силу генетической уникальности каждого человека и существующего в человеческих популяциях огромного генетического многообразия единое универсальное пси­хоаналитическое объяснение феноменов психики и пси­хических расстройств вряд ли возможно. Еще больший скептицизм вызывают психоаналитические реконструк­ции происхождения человеческого общества, сознания и культуры. Человек – это биологическое существо, веду­щее социальный образ жизни. Такой образ жизни вели не только все гоминиды, но и наши догоминидные предки, для которых он оказался адаптивно ценным эволюцион­ным приобретением. Естественно, социальный образ жизни получил генетическое закрепление в геноме попу­ляций всех непосредственных эволюционных предше­ственников современного человека. Человеческое созна­ние – также весьма древняя когнитивная способность, которую популяции первых гоминид, видимо, генетиче­ски унаследовали от своих догоминидных предков. Сознание (первоначально только перцептивное) не могло возникнуть в актах вербальной коммуникации, во взаи­модействии с другими говорящими (как полагали некото­рые последователи Фрейда, например, Ж. Лакан) хотя бы потому, что человеческая способность к речи, к вербаль­ной коммуникации, как теперь установлено, – это сравни­тельно недавнее эволюционное приобретение, дар, облада­телем которого стал только Homo sapiens sapiens. Разумеется, вербальная коммуникация и когнитивная функция естественного языка сыграли едва ли не решаю­щую роль в эволюции нашего левополушарного знаково- символического (логико-вербального) мышления и сим­вольного (вербального) сознания.


[1] См., например: Фрейд3. Введение в психоанализ. Лекции. М., 1989. С. 13.

 

В отличие от социального образа жизни и рудиментар­ного перцептивного сознания, когнитивные предпосылки для создания человеческой духовной культуры возникли в ходе биологической (когнитивной) эволюции популяций людей значительно позднее – только у подвидов Homo sapiens. Культура оказалась адаптивно ценной защитной формой поведения, которая обеспечила выживание чело­вечества на протяжении многих тысячелетий. Предрас­положенность к духовной культуре, к созданию и обрете­нию культурной информации остается, таким образом, нашим генетическим наследием. В свете вышеизложенно­го постулированный Фрейдом «изначальный» конфликт человека и общества, человека и культуры представляет­ся лишь ничем эмпирически не обоснованным, сугубо спе­кулятивным предположением.

Хотя в прошлые эпохи было выдвинуто немало рели- гиозно-теологических учений, спекулятивно-философ- ских концепций и удивительных научных догадок, мате­риальная основа человеческой психики и сознания вплоть до недавнего времени оставалась малоизученной. Многим направлениям классической философии, которые исходи­ли из божественной природы человеческого сознания или считали неправомерным редуцировать эту нашу когни­тивную способность к каким-то физическим, химическим или физиологическим процессам, так и не удалось прео­долеть дуализм души и тела, относительную противопо­ложность духовной реальности и ее материального суб­страта. Новые перспективы в исследовании феномена сознания появились благодаря открытиям, которые были получены во второй половине XX в. в молекулярной био­логии, нейробиологии, психофизиологии, когнитивной психологии и других областях когнитивной науки. В рас­поряжении исследователей оказался огромный массив научной информации, касающейся функционирования когнитивной системы человека и генетических основ выс­ших когнитивных способностей, несопоставимый по свое­му объему и достоверности с теми догадками, наблюде­ниями и умозрительными предположениями, которые были накоплены человечеством в течение предшествую­щих тысячелетий. В решающей мере это явилось резуль­татом создания принципиально новых высокотехнологич­ных технических устройств и разработки соответствую­щих экспериментальных методов. До их появления инструментарий нашего познания высших когнитивных функций человека ограничивался главным образом лишь интроспекцией, наблюдениями за поведением пациентов, использованием метода гипноза и анализом языка. Пред­полагалось, что сознание, мышление и т.п. не являются когнитивными способностями, генерируемыми когнитив­ной системой живых существ, что эти способности подле­жат биологической эволюции, что их (независимо от вовле­ченности в опыт обладающего сознанием субъекта) можно объективно исследовать экспериментальными методами. Многие исследователи полагали, что объективные (или интерсубъективные) характеристики работы вербального сознания (и мышления) могут материально проявляться только в речевых актах, в структурах естественных (или искусственных) языков. Отсюда и характерная для первой половины XX в. тенденция к гипертрофированию фун­кций языка по отношению к мышлению (гипотеза Сепира- Уорфа), получившая развитие не только в структурной лингвистике, но и в лингвистической философии, логиче­ском эмпиризме, в философии сознания и т.д.

Результаты проведенных за последние десятилетия исследований нейробиологических и нейропсихологиче- ских основ работы нашей когнитивной системы, в частно­сти, показали, что, хотя связи между «физически­ми» и «психическими» событиями в мозге могут быть опосредованы многими относительно независимыми и нередуцируемыми друг к другу уровнями живой мате­рии – информационным, молекулярно-генетическим, нейробиологическим и т.д., – они все же намного теснее, чем это полагали и полагают сторонники картезианского дуализма души и тела. Однако неприемлемость дуализма как способа решения проблемы духовного и телесного конечно же не означает, что появились какие-то бесспор­ные решающие аргументы в пользу редукционизма (редуктивизма)1. Редукционизм опирается на различные

1 Он был характерен, например, для моделей человеческой психики, раз­работанных в 60-70-е гг. XX в. представителями различных направлений варианты теории тождества психического и физического и в силу этого, как считают многие философы, игнорирует специфику и фундаментальное значение человеческой культуры, культурной информации. Однако ясно, что несостоятельность «физикализма» не исключает право­мерности иных материалистических концепций сознания.

В то же время современная эпистемология не может игнорировать тот факт, что гипотеза о тождестве физиче­ского и психического, утверждающая, что каждому состоянию сознания однозначно (или «много-многозна- чно») соответствует определенное состояние когнитивной системы, мозга (или что имеется только одно состояние, которое может восприниматься либо психологически, либо физиологически), остается весьма популярной среди естествоиспытателей – нейрофизиологов, психофизиоло­гов, нейробиологов и т.д. Ее истоки восходят к хорошо известной идее, выдвинутой в свое время одним из пионе­ров экспериментальной психологии В. Вундтом, согласно которой каждое психическое явление имеет свое физиоло­гическое измерение. Эта идея прекрасно иллюстрирова­лась известными явлениями покраснения, испарины, изменения сердечного ритма, дыхания и т.д., связанными с переживаниями и сильными эмоциями. Конечно, даже современные варианты гипотезы о тождестве физического и психического нельзя рассматривать как достаточно хорошо подтвержденные. В то же время следует признать, что до сих пор против этой гипотезы не было выдвинуто какого-то решающего контраргумента. Нельзя также отрицать ее эвристичности, поскольку без веры в наличие каких-то корреляций между психическими и физически­ми процессами (в том числе, например, между работой генов и выполнением мозгом когнитивных функций) невозможно осуществлять соответствующие поиски в ней- робиологии, нейрофизиологии и т.д. Парадоксально, но факт: опираясь на эту гипотезу, были получены очень точ­ные данные о физических эффектах сильных эмоций, о локализации зон мозга, связанных с некоторыми когни­тивными способностями, с когнитивными типами мышле-

«научного материализма» (Г. Фейгл, Р. Рорти, Дж. Смарт, X. Патнем, Дж. Фодор и др.).

ни я, о связи между функционированием мозга и некото­рых желез (например, щитовидной железы) и т.д. Многие ученые-естественники уверены, что все, что отражается в наших переживаниях, состояниях нашей психики, т.е. в работе нашей когнитивной системы, имеет свой корре­лят в нейрофизиологических процессах, хотя, с другой стороны, далеко не все информационные изменения на уровне когнитивной системы получают соответствующую репрезентацию в наших субъективных переживаниях.

В современной философии науки правомерность и эвристичность гипотезы о тождестве физического и пси­хического отстаивает сравнительно недавно сформировав­шееся направление – нейрофилософия. Наиболее извест­ный представитель этого направления – Патриция С. Чёрчленд, профессор Калифорнийского университета (г. Сан-Диего, США). По ее мнению, в нервной системе имеется несколько уровней организации – молекулы, структуры нейронов, целые нейроны, малые сети нейро­нов, большие сети нейронов и мозг (когнитивная система) в целом. Ученые стремятся объяснить высшие психиче­ские функции и способности (восприятие, память и т.д.) прежде всего с точки зрения когнитивных систем и боль­ших сетей. Но они также должны ставить перед собой задачу объяснить эти функции и способности в рамках меньших сетей. Кроме того, молекулы мозга могут быть подвергнуты биохимическому анализу, а обнаруженные данные – интерпретированы в терминах физики. Чёрч­ленд высказала предположение, что нейрофизиология и психология будут продолжать коэволюционировать до тех пор, пока в будущем, на некотором более высоком уровне психологические теории не окажутся редуциро­ванными к более фундаментальной нейрофизиологиче­ской теории. Именно тогда, по ее мнению, возникнут пред­посылки для разработки единой теории сознания и мозга[1].


[1] См.: Churchland P. Neurophilosophy: Toward a Unified Science of the Mind-Brain. Cambridge, Mass: MIT press, 1988.

 

В литературе по философии сознания концепция Чёрчленд была подвергнута весьма острой критике преж­де всего за попытку реанимировать точку зрения, соглас­но которой более низкий уровень организации позволяет объяснить специфические свойства более высокого уров­ня. В то же время многие отмечали, что эта концепция правомерно обращала внимание исследователей на необходимость более тесной интеграции нейронаук и ког­нитивной науки, ориентируя нейробиологов и нейрофи­зиологов более исчерпывающим образом учитывать результаты, полученные когнитивной психологией и исследованиями в области искусственного интеллекта, а психологов – данные нейроанатомии и нейрофизиоло­гии. Как оказалось, такая интеграция действительно приводит к новым открытиям, например открытию изме­няющихся свойств нейронов и нейрофизиологических механизмов, связанных с работой внимания, визуальным осознанием, распознаванием образов и т.д.

Конечно, психика каждого отдельного человека уни­кальна, неповторима хотя бы по причине генетической уникальности каждого индивида и его мозга. Поэтому индивиды в принципе не могут обладать идентичными физическими свойствами, а уж тем более иметь идентич­ные ментальные свойства (или когнитивные состояния). Ведь, как уже отмечалось, между физическим и психиче­ским уровнями располагаются другие, промежуточные уровни со своими прямыми и обратными связями. Таким образом, о тождестве «физического» и «психического» применительно к отдельному человеку можно говорить лишь с изрядной долей условности, метафорически. Однако это не означает, что каузальная связь между физи­ческими и ментальными событиями вообще не подпадает под известные естественнонаучные законы (например, законы генетики), и нам остается только апеллировать к гипотезе супервентности, допустив, что ментальные события лишь непонятным образом следуют за физически­ми событиями, дополняют их. Многие открытия последне­го десятилетия в области молекулярной генетики, а также исследования работающего мозга с помощью сканеров маг­нитного резонанса весьма убедительно свидетельствуют о том, что наш мозг не может изменяться в некотором мен­тальном отношении, не изменяясь при этом в некотором физическом отношении. Более того, ментальные события (например, когнитивные проблемы, связанные с решением определенных задач, если с ними постоянно сталкиваются люди на протяжении нескольких поколений) могут при­вести к необратимым физическим изменениям (например, к изменениям набора структурных генов в геноме популя­ций). Новые открытия и создание все более высокотехно­логичной экспериментальной техники, позволяющие исследовать функционирование человеческого мозга в реальном времени, заставляют внести весьма существен­ные коррективы в философские и эпистемологические представления о сознании.

ЭВОЛЮЦИОННО-ИНФОРМАЦИОННАЯ МОДЕЛЬ СОЗНАНИЯ

Эволюция сознания

Когнитивная информация не содержится в окружаю­щей среде как некая данность. Ее нельзя отразить, отобра­зить, как в зеркале, сфотографировать и т.п. с помощью органов чувств, а затем преобразовать и обогатить, исполь­зуя для этого какие-то высшие когнитивные способности (например, «рациональное» мышление). В окружающей среде есть лишь инварианты, инвариантные структуры, их изменения, сигналы, какие-то корреляции, регулярности, повторяемость сигналов и т.п. Когнитивная информация должна быть создана, порождена когнитивной системой живых существ на основе сигналов, извлекаемых из окру­жающей среды и их внутренних структур1.

1 Информация (от лат. informatio – осведомление) в общем смысле есть выбор одного (или нескольких) сигналов, параметров, вариантов, альтерна­тив и т.п. из многих возможных, и этот выбор должен быть запомнен. (См., например: Кастлер Г. Возникновение биологической организации. M., 1967.) В теории информации разработаны математические (статистические) методы ее измерения. Предполагается, что математическое понятие инфор­мации универсально, не зависит от формы сигналов в каналах связи, спосо­бов их передачи, конкретного содержания сообщений и т.д. и имеет отноше­ние только к идеальным формальным структурам знаково-символического мышления. С математической, теоретико-информационной точки зрения информация – это некое идеальное сообщение, уменьшающее или полно­стью исключающее неопределенность в выборе одной из нескольких аль­тернатив. В силу своего формального характера как идеальной структуры

В свое время родоначальник кибернетики Н.Винер под­черкивал, что «информация есть информация, а не мате­рия и не энергия»1. Действительно, информация может существовать только в виде закодированных сообщений (например, на языке генетического кода или на языке электрических (нервных) импульсов и т.д.), которые, однако, обязательно должны быть зафиксированы на материальных носителях. В образовании и управлении процессами неживой природы информация не участвует, так как «вычисление», «синтаксис» не являются свой­ствами (наподобие массы, тяжести и т.д.), внутренне при­сущими неживой материи. Это не означает, что такими свойствами не могут обладать искусственно созданные людьми высокотехнологичные неживые материальные устройства. Разработка и производство устройств с напе­ред заданными физическими и логическими свойствами

знаково-символического мышления математическое понятие информации путем приписывания соответствующих эмпирических интерпретаций может порождать в различных научных дисциплинах частные понятия о конкретных видах информации – генетической, когнитивной, семантиче­ской, цифровой и т.д.

Количеством информации обычно называют величину I=log2 (Ν/π), где N – полное число возможных вариантов, η – число выбранных вариантов. Это количество отлично от нуля, если известно, что из N априорно возможных вариантов выбран один. Количество информации максимально, если η = 1, т.е. известно, что реализовался (выбран) один определенный вариант. Информация равна нулю (I = 0), если Ν = п, т.е. выбор не сделан. Основание логарифма в данном случае (двоичная система) выбирается для удобства – единицей информации в этой системе является один бит, он соответствует выбору одного варианта из двух возможных – log2 2/1. Команды компьюте­ров, как правило, работают нес отдельными битами, а с восемью последова­тельными битами сразу, составляющими байт, который позволяет закоди­ровать значение одного символа из 256 возможных (2я).

Итак, информация означает выбор, а если нет выбора, то нет и информации. Порождение информации требует наличия соответствующих условных алго ритмов – т.е. правил, устанавливающих условные связи между инвариан­тными сигналами, параметрами, инвариантными структурами, корреля­циями и т.д. А это предполагает активность информационной системы, она должна управляться встроенными программами (генетическими, когнитив­ными, в том числе приобретенными в результате научения, или созданными человеком, если речь идет об искусственных интеллектуальных устрой­ствах), обладать внутренней интенциональностью. Конечно, создание информации, ее переработка, хранение, передача и т.п. невозможны без энергетических затрат.

1 Винер Η. Кибернетика. Μ., 1968. С. 201.

составляет основу конструирования современной вычис­лительной техники.

Положение, однако, коренным образом меняется, если мы имеем дело с живой материей, живыми организмами. Биологические системы являются открытыми и далекими от термодинамического равновесия. Живые организмы несут в себе информацию, которая управляет образовани­ем и ростом самих организмов, происходящими в них про­цессами, их когнитивными способностями и поведением. Невозможно представить себе «жизнь без ДНК» – живая материя не может существовать без генетической инфор­мации, без своего рода «синтаксиса», который является ее внутренним биологическим свойством. «Словарь» генети­ческого кода записан на языке информационной РНК. Генетический код универсален – все живые существа от простейших бактерий до человека содержат один и тот же набор РНК-кодонов, которые кодируют одни и те же 20 аминокислот[1].

Биологическая информация, способность живой мате­рии к выбору альтернатив, видимо, возникает в ходе миро­вого эволюционного процесса одновременно с появлением простейших организмов. Генетические механизмы распо­знавания и передачи биологической информации, меха­низмы транскрипции и трансляции, ответственные за «сборку» белков, также являются результатом химиче­ской эволюции, которая по времени непосредственно предшествовала началу эволюции биологической. Жизнь означает размножение, она предполагает передачу потом­ству наследственных признаков, т.е. генетической инфор­мации. С этой точки зрения биологическую эволюцию вполне правомерно рассматривать как эволюцию генети­ческой информации, закодированной в ДНК. Изменения в генетической информации возникают на уровне отдель­ных организмов. Соответственно успех биологической эволюции находит свое выражение в увеличении числа имеющихся в природе копий определенного набора генетической информации, а ее неудача означает исчезно­вение всех копий данного набора. В этом – суть естествен­ного отбора, который воздействует на генетическую информацию, закодированную в ДНК.

В ходе биологической эволюции происходила диффе­ренциация различных типов клеток, и возникали все более сложные многоклеточные организмы. Постепенно это привело к формированию нервных тканей и появле­нию другого типа биологической информации – информа­ции когнитивной, т.е. информации, которая создается (на основе сигналов, извлекаемых из окружающей среды и внутренних структур организмов) и перерабатывается когнитивной системой живых существ. По словам К. Лоренца, выдающегося австрийского этолога, «жизнь обрела существование с «изобретением» структуры, спо­собной собирать и сохранять информацию, одновременно извлекая из окружающего мира и накапливая энергию, для поддержания светоча познания. Внезапное творение такого когнитивного аппарата образовало первый вели­кий водораздел в бытии»[2]. Возникновение нервных тка­ней и базирующихся на работе нейронов когнитивных систем давало несомненные адаптивные преимущества и, скорее всего, явилось результатом действия механиз­мов естественного отбора. Существование любых (даже простейших) организмов обязательно предполагает их обособление от внешней среды и одновременно взаимодей­ствие с ней, позволяющее биологически приспособиться к ее относительно стабильным параметрам. Конечно, внешняя среда – это не только источник пищи, воспол­няющей энергетические затраты, но и источник многих опасностей, представляющих угрозу выживанию живых существ. Биологическое выживание означает прежде всего размножение и приспособление. Но для эффектив­ного приспособления необходимо информационно контро­лировать окружающую среду, т.е. обладать по возмож­ности исчерпывающей информацией о том, что в ней происходит. В результате естественный отбор оказывает­ся направленным на формирование и эволюционное развитие у организмов все более высокоорганизованных когнитивных систем, способных информационно контро­лировать окружающую среду и их собственные когнитив­ные состояния (самовосприятие) с помощью создаваемой этими системами когнитивной информации. Благодаря эволюции когнитивных систем у организмов появляется возможность изменить свое поведение, сделать его более адаптивным.


[1] Конечно, генетические механизмы распознавания и передачи инфор­мации, механизмы транскрипции и трансляции, обеспечивающие «сборку* белка, не требуют апелляции к внешнему наблюдателю, к некоему «гомун­кулусу». В силу вышеизложенного применительно к живой материи тезис американского философа Д.Серла о том, что «вычисление не является внут­ренне присущим свойством мира», представляется ошибочным.См.: СерлД. Открывая сознание заново. М.: Идея-Пресс, 2002. С. 196.

[2] Лоренц К. По ту сторону зеркала // Эволюция. Язык, Познание. M., 2000. С. 63.

Благодаря изобретению новых методов, позволяющих определить участие генов в формировании и функциони­ровании различных органов и нервных тканей, в генетике и нейробиологии за последние десятилетия были получе­ны многочисленные экспериментальные данные, которые довольно убедительно свидетельствуют о том, что в тече­ние последних 500 млн лет эволюция организмов, обла­дающих нервной системой, шла преимущественно по пути совершенствования их когнитивной системы. Оказалось, что у млекопитающих, включая человека, более полови­ны генов из генома необходимы для того, чтобы сформи­ровать «сконструировать» мозг, обеспечить развитие и дальнейшее функционирование взрослого мозга. На самом дела эта цифра значительно выше – 70-80%, так как необходимо учитывать также и так называемые «мол­чащие» гены, т.е. те гены, функции которых были огра­ничены природой лишь созданием мозга и его развитием в эмбриональном состоянии.

Численность генов, обслуживающих мозг, удивитель­но высока. И это обстоятельство наводит на мысль, что темпы накоплений генетических изменений в мозге в ходе биологической эволюции были значительно выше, чем в других органах. Эволюция геномов организмов (по меньшей мере, млекопитающих), если ее рассматривать как результирующую массы событий естественного отбора, видимо, была в большей мере связана не с мор­фологическими изменениями различных органов, а с мор­фологическими изменениями мозга, с эволюцией его нейроструктур, т.е. носила преимущественно характер нейроэволюции. Нейроэволюция обеспечивала создание своего рода обновляемой «элементной базы» («железа», если воспользоваться компьютерной метафорой), которая открывала дополнительные возможности для эволюции когнитивных функций мозга, например обучения, запоми­нания адаптивно ценной когнитивной информации, гене­рации новых мыслительных стратегий, когнитивной эко­номии и т.д. В ходе нейроэволюции естественный отбор шел по когнитивным функциям мозга, поскольку соответ­ствующие селективные преимущества в относительно большей мере способствовали адаптации и выживанию организмов. Характерно наличие избыточности, резерва в конструкции мозга – по мере роста сложности организ­мов биологическая эволюция нередко прибегала к удвое­нию (дупликации) части генетической информации. Дупликация генов открывала новые возможности для дальнейшей специализации функций когнитивной систе­мы. Поскольку мозг исключительно важен для выживания организмов, то дифференциация и специализация фун­кций более всего развиты в центральной нервной системе. По мере усложнения когнитивных систем возникала необ­ходимость в интеграции множества взаимосвязанных когнитивных программ и метапрограмм, в когнитивной экономии, обеспечивающей высвобождение системных ресурсов, в развитии высокоуровневого центрального кон­троля воспринимающего себя живого существа.

Итак, биологическая эволюция организмов, обладаю­щих нервными клетками, сопровождалась усложнением нейронных структур мозга и обрела форму нейроэво­люции. Нейроэволюция, в свою очередь, создавала мате­риальную системную основу эволюции когнитивных способностей живых существ (когнитивной эволюции). Когнитивная эволюция привела к порождению в когни­тивной системе организмов структур, ответственных за восприятие и самовосприятие (предполагающих фикса­цию своего существования в окружающей среде), а затем и высшие когнитивные функции (мышления, долговре­менной памяти и т.д.). Появление рудиментов сознания, скорее всего, явилось результатом дальнейшей эволюции самовосприятия, результатом усложнения ответственных за его работу когнитивных структур.

Важный этап эволюции поведения высших приматов, видимо, был связан с появлением у них способности мани­пулировать объектами. Эта способность развилась благо­даря эволюционным трансформациям морфологии перед­них конечностей, формированию кистей, пальцев и т.д. Исключительная ловкость и акробатическое мастерство обезьян, легко перемещающихся в поисках пищи в густых кронах деревьев тропических лесов, а также удивитель­ная способность антропоидов (прежде всего шимпанзе) создавать простейшие орудия охоты (удочки для поимки термитов, дубинки и т.д.), приспособления для раскалы­вания орехов и т.д. – все эти весьма сложные формы адап­тивного поведения возникли и закрепились в поведенче­ском репертуаре высших приматов лишь благодаря эволюционно более высокому уровню их когнитивных способностей, в том числе восприятия, самовосприятия и мышления. Несомненные преимущества дает обезьянам их цветовое зрительное восприятие – оно позволяет им хорошо ориентироваться в тропическом лесу, находить пищу и избегать врагов (например, змей), имеющих защитную окраску. Кисти рук обезьян – это не только часть, продолжение их собственного тела, но и естествен­ные инструменты восприятия и самовосприятия. Они постоянно соприкасаются и визуально соотносятся с объектами внешнего мира. Как подметил американский психолог Дж. Гибсон, «очертания и размер объектов вос­принимаются фактически соотносимо с кистью как ухва­тистые или неухватистые, то есть с точки зрения тех возможностей, которые они предоставляют для манипу­ляции. Детеныши приматов учатся видеть объекты во взаимосвязи со своими руками»1. Неудивительно, что у шимпанзе и некоторых видов орангутанов восприятие себя, своего отличия от других, достигает качественно нового когнитивного уровня – уровня перцептивного самосознания.

На определенном этапе когнитивной эволюции высших приматов (в том числе, и догоминидных предков человека) структуры, ответственные за самовосприятие, видимо, начали сталкиваться с проблемами, обусловленными зна­чительным увеличением массива адаптивно ценной ког­нитивной информации (создаваемой на основе сигналов,

1 Гибсон Дж. Экологический подход к зрительному восприятию. М., 1988. С. 318.

поступающих из окружающей среды и из организма животных), требующей принятия решений (выбора). Эти внутренние «вычислительные» проблемы когнитивной системы могли быть решены путем буферизации избыточ­ной для самовосприятия когнитивной информации и порождения для ее селективной фильтрации и перера­ботки более высокоуровневых когнитивных структур, генерирующих рудименты перцептивного самосознания (сознания). Сначала эта новая когнитивная способность высших приматов, скорее всего, базировалась на каких-то преадаптивных нейронных структурах мозга и оставалась функционально избыточной. Зарождающееся перцептив­ное самосознание, видимо, позволяло лишь информиро­вать о внутренних состояниях (например, эмоциях) и кон­центрировать на них внимание. Оно еще не было способно управлять высшими когнитивными функциями высших приматов и их поведением из единого когнитивного цен­тра от лица «Я-образов».

У ныне живущих шимпанзе, генетически наиболее близких гоминидам (98,5% генов – общие), рудименты перцептивного самосознания были обнаружены экспери­ментально. Нейрофизиологические исследования показа­ли, что эти антропоиды обладают ограниченной когнитив­ной способностью отличать Я от не-Я. Как оказалось, шимпанзе легко распознают свое отражение в зеркале, испытывая при этом огромное удовольствие (тест Сперри). Положительный тон эмоциональной реакции животного был объективно зафиксирован с помощью эксперимен­тального устройства, позволяющего снимать сигналы с электродов, вживленных в соответствующие зоны голов­ного мозга. Позднее положительные результаты этого теста получили дополнительное экспериментальное под­тверждение с помощью новых технических устройств – позитронно-электронных и магниторезонансных томогра­фов, – которые позволили зафиксировать всплеск локаль­ной информационной активности мозга подопытного животного. До этих экспериментов нейрофизиологи пола­гали, что только человек способен узнавать себя в зеркале, причем это зачаточное проявление самосознания развива­ется у детей довольно поздно, лишь к 18 месяцам (за исключением детей когнитивно отсталых или больных аутизмом). И это неудивительно, так как визуальное рас­познавание перцептивного образа человеческого лица тре­бует одновременной переработки сотен параметров, кото­рая «по плечу» только мощной когнитивной системе, имеющей, скорее всего, параллельную архитектуру.

Обнаруженные у шимпанзе зачатки самосознания свидетельствуют о том, что эти антропоиды способны визу­ально распознавать множество параметров, характеризую­щих их индивидуальные внешние признаки, и создавать внутреннюю перцептивно-мысленную репрезентацию себя – «Я-образ». Этой рудиментарной способностью к перцептивному сознанию, видимо, обладали и другие догоминидные предки людей. Она получила эволюционное развитие у филогенетических потомков этих антропои­дов – древнейших гоминид, – которые жили небольшими охотничьими коллективами (не более 50-150 особей) и еще не обладали даром полноценной членораздельной речи. Поэтому в когнитивные предпосылки формирования пер­цептивного сознания, вопреки все еще распространенным мифам, не могут быть вплетены ни речь, ни труд, ни обще­ство в современном его понимании.

Перцептивное сознание самых древних гоминид, по- видимому, не принимало какого-либо заметного участия в управлении высшими когнитивными функциями. Оно в основном «информировало» людей об их собственном существовании. Скорее всего, в ходе дальнейшей ког­нитивной эволюции гоминид оно постепенно обрело спо­собность в определенных пределах управлять их само­восприятием, внутренними психическими состояниями (оптимизировать эти состояния для каких-то целей) и невербальной коммуникацией от лица самораспознава­емого «Я», «Я-образов». Уже обладая достаточно развитым перцептивным сознанием древнейшие популяции подвидов Homo sapiens, вероятно, научились генерировать (снача­ла случайно, как побочный эффект действия содержащихся в растениях болеутоляющих веществ) его неестествен­ные измененные состояния (например, галлюцинации, видения). Тем самым оно стало выступать, средством информационного контроля «внутренней» среды. По­скольку правополушарное пространственно-образное мыш­ление подчиняется своим собственным, генетически напра­вляемым холистическим стратегиям переработки информа­ции, перцептивное сознание, очевидно, не могло вносить в эти стратегии какие-либо существенные коррективы, выбирать из них наиболее оптимальные и т.д. Но нельзя исключить, что оно все же было способно управлять концен­трацией внимания и запускать мыслительные процессы.

Полезной аналогией (или, лучше, метафорой), позво­ляющей нам как-то представить себе работу древнейшего перцептивного сознания, может служить функционирова­ние сознания современных людей в его естественном изме­ненном состоянии – сне. Во сне высшие управляющие уровни символьного (вербального) сознания отключаются, и когнитивные функции сознания оказываются редуциро­ванными главным образом к наблюдению, «подглядыва­нию» за сценариями сновидений. Каким-то образом существенно повлиять на эти сценарии и на общий ход сно­видений редуцированное сознание не может в силу генети­чески управляемого автоматизма правополушарных мыс­лительных стратегий переработки информации. Но оно в состоянии способствовать созданию «отчета» о своей работе внутреннего «наблюдателя» мыслительных процес­сов в нашей долговременной эпизодической памяти.

Эволюционно более развитое перцептивное сознание у представителей древнейших популяций подвидов Homo sapiens послужило важнейшей когнитивной предпосыл­кой возникновения человеческой духовной культуры. Осознание своего индивидуального существования, своих внутренних состояний, своего «Я», а соответственно и своих отрицательных эмоций, депрессии и т.д. потребо­вало выработки каких-то защитных реакций, позволяв­ших стабилизировать психику. Снятие болевых ощуще­ний, возникавших вследствие полученных травм и ранений, блокирование отрицательных эмоций и ком­пенсация «дефицита удовольствия» достигались различ­ными способами, например посредством употребления в пищу растений, содержащих наркотики и психотроп­ные вещества, с помощью физических упражнений, спо­собствующих выделению в организме нейромедиаторов, эндорфинов1 и т.д. Благодаря сновидениям, воздействиям

1 Как теперь установлено, эндорфннная система является единственной системой нейроэндокринной регуляции, которая поддается сознательно на когнитивную систему особых физических состояний организма (например, голодания), а также использова­нию содержащихся в растениях обезболивающих нарко­тических веществ древнейшие популяции видов Homo sapiens, по-видимому, впервые столкнулись с измененны­ми состояниями сознания (видения, галлюцинации) и в этих состояниях впервые получили «доступ» к неведо­мому ранее «потустороннему» миру, населенному сверхъ­естественными существами. В результате древнейшее человечество получило возможность сделать свое наибо­лее выдающееся изобретение – открыть для себя духов­ную культуру, выполнявшую защитную функцию, функцию информационного антидепрессанта.

Первый из известных нам религиозно-мистических культов – это культ черепа у неандертальцев, в основе которого, как и в основе других, более поздних культов, лежала вера в сверхъестественное. Религиозные культы постепенно стали адаптивно ценными инструментами психосоциального управления, обеспечившими выжива­ние первобытных человеческих популяций. Этот эволю­ционный уровень перцептивного сознания, по-видимому, открыл также новые возможности информационного управления индивидуальным самовосприятием и само­сознанием людей. Соответствующие открытия первобыт­ных колдунов и шаманов положили начало развитию мно­гочисленных мистических практик, ориентированных на самосовершенствование «духа», на овладение скрытыми информационными ресурсами управления психикой, оптимизацию ее функционирования для тех или иных целей. Эти мистические практики (которые включали элементы «информационных технологий» – гипноз, самовнушение, эмпатия, а также системы физических упражнений, влияющих на концентрацию биохимиче­ских веществ в крови и соответственно на психику людей) использовали внутренний потенциал когнитивной систе­мы первобытных людей. Они позволяли обрести новую управляемой тренировке. Соответствующие физические упражнения могли компенсировать отсутствие у древних популяций гоминид обезболивающих препаратов, а также недостаточность эндорфинной системы как следствие депрессии, стресса, психоза, при синдроме хронической усталости и т.д. культурную информацию, используя когнитивные фун­кции измененных состояний сознания.

Принципиально новую способность управления мыс­лительными процессами человеческое сознание обрело в ходе дальнейшей биологической (когнитивной) эволю­ции гоминид благодаря появлению и развитию у них рече­вой коммуникации и «вторичного», вербального и невер- бально-символьного кодирования мысли. Разумеется, это потребовало формирования новых, более высокоуровне­вых левополушарных когнитивных структур, ответствен­ных за управление речью и знаково-символическим (ло- гико-вербальным) мышлением. Возникшее символьное (вербальное) сознание в отличие от более низкоуровнево­го перцептивного сознания постепенно оказалось в состоя­нии взять на себя целенаправленное управление ходом мыслительных преобразований, выбор и оптимизацию левополушарных мыслительных стратегий. Поскольку символьные коды – это коды «вторичные», благодаря нараставшей в филогенезе межполушарной асимметрии мысленные манипуляции символами и словами стали подчиняться исключительно левополушарным аналити­ческим мыслительным стратегиям. В итоге наше сим­вольное (вербальное) «Я» постепенно обрело «свободу выбора», которая не могла блокироваться более «древни­ми», относительно низкоуровневыми генетически упра­вляемыми программами, направляющими оперирование перцептивными, «первичными» ментальными репрезен­тациями. Когнитивные структуры, ответственные за символьное (вербальное) сознание и его управление мыс­ленным манипулированием символьной информацией, конечно же не могли не получить генетического закре­пления в геноме отдельных человеческих популяций в результате действия механизмов естественного отбора. Они оказались адаптивно ценным биологическим приоб­ретением, способствующим эволюционному развитию знаково-символического (логико-вербального) мышления и социальной коммуникации, а также общего, коллектив­ного мировоззрения, духовной и материальной культуры, имевших приоритетное значение для выживания Homo sapiens sapiens. Благодаря тесной интеграции всех когни­тивных способностей эволюция сознания всегда шла и идет рука об руку с эволюцией нашей когнитивной системы, эволюцией мышления, эволюцией человеческо­го общества и культуры. Не обладай человек сознанием и достаточно развитым сознательно контролируемым мышлением, ему вряд ли бы удалось ответить на вызов природы и перейти от собирательства и охоты к земледе­лию. Соответственно никогда бы не возникло многочис­ленное сложноорганизованное человеческое сообщество, развитая речевая коммуникация и утонченная культура.

Информационная природа сознания

Эволюция когнитивных способностей неразрывно свя­зана с их информационной природой. Только благодаря адаптивной ценности когнитивных способностей как инструментов информационного контроля окружающей среды и внутренних состояний организмов (а следователь­но, и выживания) эти способности с появлением соответ­ствующих структур когнитивных систем оказались под генетическим контролем и тем самым стали подлежать биологической (когнитивной) эволюции. Это относится ко всем без исключения когнитивным способностям живых организмов, в том числе и к человеческому сознанию. Какие же открытия в современной науке – генетике чело­века, нейрофизиологии, нейропсихологии, когнитивной психологии и других когнитивных дисциплинах, инфор­матике и т.д. имеют особое значение для понимания информационной природы человеческого сознания, свя­зей между сознанием и мозгом, между сознанием как выс­шей когнитивной способностью и работой когнитивной системы, процессами переработки информации? Эти открытия накапливались в течение нескольких десятиле­тий и в конечном итоге повлекли за собой, по сути дела, революцию в наших теоретических представлениях о работе человеческого мозга, нашей когнитивной систе­мы, высшей когнитивной способности – сознания. Не пре­тендуя на исчерпывающую полноту, рассмотрим подроб­нее хотя бы некоторые из них.

1. Открытие в 1924 г. Г. Бергером мозговых волн. Мозговые волны являются не только несомненным и отчетливым признаком информационной (психиче­ской) активности нашего мозга, но и отражают индивиду­альные нейрофизиологические и психологические разли­чия. Это открытие позволило сконструировать в 1928 г. энцефалограф и использовать метод электроэнцефало­граммы, т.е. запись мозговых волн, в медицине как диаг­ностическое средство определения симптомов эпилепсии и иных психических заболеваний, а также местонахожде­ния опухолей и других аномалий.

Исследования с помощью метода электроэнцефалограм­мы, в частности, показали, что когнитивные способности, другие личностные качества и поступки индивидов зави­сят от того, как справляется их мозг с информацией и насколько он спонтанно активен. Оказалось, что опре­деленные индивидуальные различия в нейрофизиологиче­ских параметрах коррелируют с когнитивными и психи­ческими различиями людей. Так, например, лица с мономорфными альфа-волнами в среднем проявляют себя активными, стабильными и надежными людьми, они с высокой вероятностью обнаруживают признаки высокой спонтанной активности и упорства. Самые сильные их качества – это точность в работе, особенно в стрессовых ситуациях, а также возможности кратковременной памя­ти. Лица с быстрым вариантом затылочного альфа-ритма, вероятно, превосходят других в абстрактном мышлении и в ловкости движений. Они способны быстро перерабаты­вать когнитивную информацию. Напротив, категория лиц с низкоамплитудной ЭЭГ демонстрирует низкую спонтан­ную активность, они склонны оставаться экстравертами и конформистами, копировать статистически преобладаю­щие поведенческие и мировоззренческие образцы, ориен­тироваться в своем поведении на окружающих. Но у них, как правило, хорошо развита пространственная ориента­ция, пространственно-образное мышление и эпизодиче­ская память. Лица с диффузными бета-волнами делают большое количество ошибок, несмотря на медленный темп работы. Они обладают низкой устойчивостью к стрессу. Есть также данные о положительной корреляции между альфа-ритмом и интеллектуальными способностями, рабо­той мышления, а также пространственным восприятием.

2. Влияние химических веществ на обработку мозгом когнитивной информации. Психотропные вещества, пси­хофармакологические препараты могут оказывать влия­ние на симптомы аффективных расстройств и психиче­ских заболеваний. Было обнаружено, что психотропные лекарства влияют на функцию нейромедиаторов – хими­ческих веществ, обеспечивающих передачу информации между синапсами нейронов головного мозга (например, адреналин). В частности, некоторые больные депрессией реагируют на лекарства, которые ослабляют деградацию адреналина, увеличивая тем самым его количество в сина­псах. Больные, страдающие другой формой депрессии, реагируют на лекарства, угнетающие обратный захват адреналина выделившим его нейроном, увеличивая та­ким образом пригодное для нейропередачи количество адреналина. Нейромедиаторные ферменты обнаруживают отклонения в активности не только при аффективных рас­стройствах и психозах – изменчивость по этому признаку в заметных пределах характерна также и для здоровых людей. Эта изменчивость определяется генетически.

3. Экспериментальные данные, свидетельствующие о наличии информационного обмена между нейронами мозга. Было обнаружено, что обмен когнитивной информа­цией между нейронами головного мозга происходит посредством электрического (нервного) импульса, хотя передача ее через синапс осуществляется не электриче­ским, а химическим способом, который вызывает измене­ние электрического потенциала. Искусственное возбужде­ние отдельного нейрона соответствующей локальной области человеческого мозга слабым электрическим током, как оказалось, вызывает автономное генерирова­ние когнитивной системой внутренних ментальных репре­зентаций – перцептивных образов, восприятий или галлю­цинаций, а также некоторых желаний или агрессивных побуждений (эксперименты Пенфилда и др.). Таким обра­зом, было установлено, что «языком» мозга (если так можно выразиться) являются электрические сигналы. Многочисленные экспериментальные данные позволяют предполагать, что человеческий мозг является органом, перерабатывающим когнитивную информацию. Эта гипо­теза выдержала весьма тщательные экспериментальные проверки, и ее правомерность общепризнанна в когнитив­ной науке. С 60-х гг. прошлого века модели переработки информации (естественно, совершенствуясь) остаются основным теоретическим инструментом исследований ког­нитивных функций человека в когнитивной науке.

Современные психофизиологические исследования естественных и «неестественных» измененных (транс­формированных) состояний сознания (сна, гипнотиче­ского состояния, галлюцинаций и т.д.). Эти исследования показали, что, например, в гипнотических состояниях при определенных условиях появляется возможность «отключить» функционирование бодрствующего созна­ния и перейти к «внешнему» управлению (т.е. со стороны гипнолога) многими протекающими в когнитивной систе­ме человека, информационными процессами (в том числе, и высокоуровневыми, ответственными за самосознание, мышление, творчество), а также запустить неосознавае­мые для испытуемых когнитивные программы, вос­производящие эффекты «новорожденности», «записать» информацию в подсознание и т.д.1.

5.  Достижения в области искусственного интеллек­та. В 80-90-х гг. XX в. в когнитивной науке был разрабо­тан и успешно применен новый компьютерный подход к моделированию мозга – коннекционизм (от анг. conne­ction – соединение, связь). Этот подход позволил скон­струировать принципиально новый тип компьютерных устройств, состоящих из «формальных» нейронов искус­ственных нейронных сетей. Эти вычислительные устрой­ства позволили моделировать некоторые когнитивные процессы живых существ (включая человека) и их интел­лектуальные способности. Оказалось, что искусственные нейронные сети, использующие принцип параллельной и распределенной обработки информации, с гораздо боль­шей степенью адекватности воспроизводят выявленные нейробиологами механизмы функционирования реально­го мозга – например, наличие в организации нейронов про­межуточных, «скрытых» слоев, при участии которых происходит внутренняя переработка поступающих извне сигналов, способность определенным образом соединен-

1 См., например: Raikov V.L. Hypnotic Age Regression to the Neonatal Period: Comparisons with Role Playing. – International Journal of Clinical and Experimental Hypnosis, 1982. V. 30, pp. 108-116; Raikov V.L. Creative Hypnosis. Japanese journal of hypnosis. 1994. V. 38, N. 1, p. 5-11.

ных групп нейронов к постепенному изменению своих свойств по мере получения новой когнитивной информа­ции (т.е. к обучению) и т.д. Сознание, разумное мышление, память с точки зрения коннекционистских моделей мож­но интерпретировать как возникающие в результате мета- системных переходов и самоорганизации новые эмерджен- тные свойства нейронных сетей, когнитивной системы в целом, а не как свойство ее отдельных элементов.

Согласно взглядам современных коннекционистов, искусственные нейронные сети – это крайне упрощенные модели мозга, состоящие из большого числа модулей («формальных» нейронов), которым приписываются веса, измеряющие силу соединений между модулями. Эти веса моделируют действия синапсов, обеспечивающих инфор­мационный обмен между нейронами. Модули искусствен­ной нейронной сети, соединенные в паттерне подключе­ний, обычно делят на три класса: входные модули, кото­рые получают необходимую для обработки информацию; выходные модули, где представлены результаты обработ­ки информации; и модули, находящиеся между входны­ми и выходными, получившие название скрытых моду­лей. Если нейронную сеть рассматривать как грубую модель человеческого мозга, то входные модули в чем-то аналогичны сенсорным нейронам, выходные – моторным нейронам, а скрытые модули – всем другим нейронам. Каждый входной модуль обладает величиной возбужде­ния, которое репрезентирует некоторое свойство, внешнее по отношению к сети. В конечном счете сигнал от входных модулей распространяется всеми путями через сеть и определяет величину возбуждения всех скрытых и выходных модулей. Установленный сетью паттерн воз­буждения определяется весами, или, другими словами, силой соединений между модулями. Величина возбужде­ния для каждого получающего сигнал модуля вычисляет­ся согласно функции возбуждения. Так как допускается, что все модули вычисляют (в значительной мере) одну и ту же простую функцию возбуждения, то успешное модели­рование интеллектуальных действий искусственной ней­ронной сетью зависит прежде всего от параметров настройки весов между модулями. Поэтому нахождение правильного набора значений, необходимых для выполне- ни я данной задачи, – главная цель в исследованиях кон- некционистов. Для этого были изобретены соответствую­щие алгоритмы, которые позволяют вычислять правиль­ные значения для решения многих задач. Как оказалось, успешное применение коннекционистских методов зави­сит от весьма тонкой корректировки таких алгоритмов и используемых для обучения значений. Обучение обыч­но включает сотни тысяч попыток корректировки значе­ний и может занимать дни или даже недели.

Написано: admin

Февраль 2nd, 2016 | 2:55 пп