Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов



Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи

Ильин И. А. О НАЦИОНАЛЬНОМ ПРИЗВАНИИ РОССИИ — часть 3

Именно в этом смысл дивной христианской молитвы ко Святому Духу: «прииди, и вселися в ны…».

Кто из нас не чувствовал себя коснувшимся этой бо­жественной благодати, ее веяния, столь легкого и тре­петного, пока душа еще не обратилась к ней; ее дыха­ния, столь мощного и победного, как только душа обра­тится и предастся ей с любовью и радостью? Один ося­зал ее в молитве благодарности и зова; другой — в свя­щенном холоде вдохновения. Тот — в непреклонной борьбе за родину; другой — в умилении любви или во властном, непререкаемом зове совести, а третий — в це­лительном пении и ритме музыки или в сиянии живопис­ного образа…

Но не все мы видим и понимаем, что именно эти касания, эти порывы и взлеты выводят человеческую душу из сомнительной сферы земного существования, повсед­невного прозябания, обывательского «вегетирования» и вводят ее в сферу подлинного, метафизически^реального бытия. Здесь межа, здесь великая грань; не мнимая, а подлинная; не «чисто-субъективная», а предметная; не условно спорная, а безусловно бесспорная. Это грань между «душою» и «духом»; между призрачностью и суб­станциальностью; между смертностью и бессмертием; между распылением и органическим единством; между возможностью и необходимостью; между слепотою и очевидностью; между безвольной страстностью и воле­вым характером.

Человек приобретает подлинное бытие и подлинную силу именно через приятие даруемой благодати; через непосредственное приобщение личным опытом к боже­ственному; через вхождение в Дух; через прорыв к пред­метной очевидности. Он приобретает от этого не ту си­лу, которая сильна только чужою слабостью и чужим ни­чтожеством; но силу духовного характера; силу Богом вдохновляемого орлего лета; силу блага, творящего свою победу даже в те часы, которые, по внешней видимости, развертывают его видимую неудачу.

Но для того, чтобы прибрести такую силу бытия, та­кой духовный характер, нельзя только касаться божест­венных лучей благодати или как бы проходить мимо них. Надо принять их, чтобы они проникли до самого дна души,, в ту глубину, где живет инстинкт самосохра­нения; надо, чтобы они пронизали этот инстинкт, обож­гли его, освятили и одухотворили его. Надо, чтобы волк, таящийся в глубине человеческой души, узрел взор и ус­лышал зов ангела; и, узрев и услышав, вострепетал и пленился сам светом и гласом. И лучше всего, благо­творнее всего, чтобы человек пережил это еще в раннем детстве.

Основная и священная задача воспитателя состоит в том, чтобы озарить детскую душу божественными луча­ми, дать ей вострепетать от них, осчастливить ее ими, влюбить детский инстинкт в Бога и Его мировые веяния; чтобы эта тайна перерождающего соприкосновения со­стоялась еще тогда, когда никакое ожесточение и окаме­нение не овладело душою и не исказило ее судорогою зла; тогда, когда душа нежна, непосредственна, чутка и доверчива.

И вот, когда детская душа, умиленная и трепещущая от сострадания к страждущему, рванется ему на помощь; когда ребенок, почувствовав неизмеримую благодать и любовь Бога, Отца всяческих, осчастливленный этой лю­бовью, захочет ответить на нее; когда у ребенка навер­нуться слезы на глазах от восторга перед красотою не­бесного облака, или сияющей бабочки, или глубокой и сильной мелодии; когда у него сожмутся кулачонки и засверкают глаза от желания стать как Александр Невский, как Козьма Минин или как Лавр Корнилов — словом, когда луч Божий, непосредственно или преломленный через земные ткани, озарит и опалит его душу, — тогда свершается одно из важнейших и драгоценных событий его жизни, событие основополагающее и одухотворяю­щее: рождение ангела в темной и загадочной глубине инстинкта.

Чем раньше и глубже проникнет в детскую душу этот луч — тем лучше; чем живее, чем искреннее он будет удержан ею — тем продуктивнее. Именно инс­тинкт ребенка должен быть им пленен и осчастливлен: чтобы от инстинкта к духу, на всю жизнь установился и упрочился легкий и свободный ход; чтобы инстинкт в самые трудные и страшные минуты жизни таил в самом себе любовь к духу, волю к духу и мог всегда найти путь к нему. Этим закладывается, этим уже заложена основа чело­веческой духовности, начало духовного характера.

Так человеку дается тот внутренний источник или ор­ган для верного восприятия божественных лучей, кото­рый будет питать его на протяжении всей его жизни; в этих лучах, этими лучами он будет в дальнейшем утвер­ждать свою личную духовную силу. Ибо в нем создан тот духовно-душевный алтарь, у которого он может молить­ся; установлены как бы те весы, на которых он способен взвешивать человеческие деяния и мировые события; как бы сорганизован тот «главный штаб» его жизни, в котором он будет принимать все судьбоносные, боевые решения своей жизни… Заложен камень его бытия.

Быть — не то же самое, что существовать. Быть — значит быть (сознательно или бессознательно) в боже­ственном содержании, его удерживать в себе, им стро­ить себя, им измерять дела и события. В идеальной полноте это значит принимать путь Божьего Дела на земле как свой собственный путь; Его дело как свое дело; Его успех как свой успех. Подобно тому, как из многих возможных звукосочетаний музыки непреходя­щее бытие имеет только то, которое художественно необходимо (именно потому, что оно единственно вер­но, единственно прекрасно); подобно этому только пребывание человека, по Евангельскому слову, «всем сердцем, всей душою и всем помышлением»4 в боже­ственной стихии внутреннего и внешнего мира делает его душу необходимым, подлинно реальным орудием, или органом, Божьего Дела на земле…

Несомненно, что все люди имеют существование: они существуют в виде множества своеобразных комбинаций телесного и душевного материала. Но каждая такая ин­дивидуальная комбинация, сколь бы она ни была объяс­нима по причинам телесной и душевной природы, может оказаться по законам духа неоправданною, пустою воз­можностью… до тех пор, пока она не утвердит себя эти­ми законами и не построит себя ими. Согласно этому каждый из нас должен как бы одолеть свое существова­ние, его груз, его инерцию, его трудности и приобрести бытие. Человек придает себе бытие тогда, когда в основу своего жизненного самоопределения полагает не «воз­можности своего личного произвола, своих потребно­стей, страстей и капризов, а необходимость и верность духовного порядка. Человек с безвольно страстною ду­шою говорит и живет по формуле: «мне хочется думать и поступать так; но я мог бы и иначе, в зависимости от моего интереса, как мне в данный момент захотелось бы или понравилось…» Напротив, человек, имеющий духовное бытие и характер, говорит и живет иначе: «я думаю, ре­шаю и поступаю так и только так; иначе я не могу, и не хочу, и не должен, и не смею; а я и не могу хотеть иначе; я не хотел бы иначе мочь; ибо это и только это соответствует сразу и требованию Божьего Дела на зем­ле, и голосу моей совести, в котором мой инстинкт и мой дух слились воедино».

Всюду — и в личной жизни, и в общественной, и в религии, и в науке, и в искусстве, и в политике — есть эта высшая, божественно предметная необходимость, которую человек призван испытать и увидеть, — и уви­дев, полюбить; и полюбив, осмыслить; и осмыслив, осу­ществить; и в этом осуществлении построить свое личное бытие и бытие своей национальной культуры.

Сколько людей живет и умирает, и не знает об этой божественно предметной необходимости; не знает вооб­ще, что она есть, что она — источник духовного бытия; не знает, ни в чем она, ни как она обретается и обнару­живается. Множество людей говорит о религии, работает в науке, сочиняет в искусстве, пишет и печатает, распо­ряжается в государстве — и идет мимо этой стихии и ее законов, не видя или пренебрегая. Только немногие зна­ют о ней непосредственно, из внутреннего опыта; а те, кто слышал о ней от других, нередко отрицают, смеются и кощунствуют или вовсе не отзываются. Это люди, ли­шенные духовного характера. Но именно вследствие это­го они остаются вне реальности; их жизнь призрачна; их деяния недуховны; и вся их историческая задача в том, чтобы уйти из жизни, родив новые поколения и отдав их своему народу…

Око их души близоруко и ослеплено поверхностной видимостью. И потому им ничто не очевидно, но все для них сомнительно, относительно и условно. Они ни в чем не уверены и вера их, если она имеется, есть лишь суе­верие; и потому они неспособны и к верности и не по­нимают ни ее могущества, ни ее блаженства; а всегда готовы изменить делу духа… Но и эту измену их трудно назвать «предательством», ибо они с начала и до конца ни к чему не питали безусловной преданности… Самый источник их существования и самая ткань их была вне этих измерений, ибо они руководятся одним инстинктом самосохранения. Они одержимы потребностями и стра­стями; и духовно обоснованные решения им чужды. По­этому жизнь их слагается нередко из состояний, а не из поступков; и идея подвига кажется им чуждой и стран­ной. Они не решают и не совершают, а как бы текут, плывут по течению или ползут и осыпаются, подобно песку, увлекаемые тяготением. В их душевном составе не найти неразложимого центра бытия: это не индивиду­умы; не неделимые духи, не личности; а вороха хотений, вожделений и случайностей; это медиумы своих страстей и чужих влияний. Весь характер их состоит в своеобраз­ной бесхарактерности — иногда уступчивой, иногда цеп­кой, иногда темпераментно-жадной, иногда хитро-про­нырливой. Это не стволы дубов, которые буря вырвет, но не согнет, а зыбкие травы, ложащиеся под колесо исторических событий. Все вместе они — прах истории; и потому так бесследно выметает их Божья метла — вихрь исторических испытаний…

Бывают в истории периоды и времена, когда такой тип человека становится распространенным или даже преобладающим. Именно так было в России перед рево­люцией… Но именно так оно у нас впредь не должно об­стоять и не будет! — Народ, не умеющий или не могу­щий преодолеть это состояние и найти из него творче­ский выход, т. е. укрепить свой духовный характер и насадить его в новых поколениях, не сможет удержать­ся на исторической арене: его смоет волна других наро­дов. И потому России нет выбора: она должна вступить на указываемый мною путь. И я верю, что это так и будет: великие исторические крушения и испытания пробудят и укрепят его духовные силы. И не нам сомне­ваться в этом, не нам, которых Пушкин научил молить­ся за Россию этими дивными словами:

Но в искушеньях долгой кары, Перетерпев судеб удары, Окрепла Русь. Так тяжкий млат, Дробя стекло, кует булат5.

Что же делать нам, чтобы не раздробиться подобно стеклу? Что делать нашему поколению и тем поколени­ям, которые придут вслед за нами? Как укрепить нам наш характер, блюдя его национальную природу и сооб­щая ему живую и огненную духовную основу? И как нам воспитать ее в нашей народной массе?

Не здесь и не сейчас разрешать этот вопрос в целом. Но утвердим теперь же, что от разрешения этой задачи зависит вся судьба, вся будущая судьба России и русской культуры. Ибо на чем же построим мы наше государст­во, если не на духовном характере русских людей? Не на терроре же, подобно большевикам! И не на расползаю­щейся же центробежной хляби человеческой, не на лени же, пассивности и саморазнуздании! Мы строили его до­селе на священной традиции, которая отбирала людей с характером и вела ими страну. Но ныне традиция эта порвалась, и мы должны идти не от нее, а к ней, исходя от характера у немногих и восходя к насаждению харак­тера в массе…

И если мы не укрепим силу духовного и гражданст­венного характера в России, то какая же государствен­ная форма удастся нам? Пародия на республику или па­родия на монархию? Что познает и утвердит бесхарак­терный ученый? Куда поведет нас бесхарактерный фило­соф? В какую оргию, в какой распад вовлечет нас бес­характерный художник? Какую продажность развернет бесхарактерный чиновник? Кого научит, кого воспитает бесхарактерный священник? Какую войну сумеет пове­сти бесхарактерный офицер?!

Вся Россия была создана людьми с характером. Вся русская культура есть явление национального духовного характера. А ныне, после таких и стольких испытаний, мы призваны к тому, чтобы найти ключ к воспитанию русского национального духовного характера в массе; и осуществить это воспитание. Мы должны твердо верить в то, что все беды и испытания последних лет не только плющили и разбивали слабых, но и закаляли сильных. И от них, сильных и закаленных, мы и должны начать новую систему национального воспитания в России. Это проблема всех проблем; здесь начало всех начал. Ибо люди с сильным духовным характером нужны России не только через сто лет, и не только послезавтра, но сегодня, сейчас, немедленно и на века!..

И кто воспитает теперь же хоть одного такого чело­века, — укрепит ли он себя самого, или поможет друго­му, или взрастит в этом духе сына или дочь, — тот оп­равдается перед лицом России и ее истории. Если что- нибудь необходимо России — то такие люди. Если враги России чего-нибудь опасаются, то именно этого. Если разрешение какой-нибудь задачи нельзя откладывать, то именно этой задачи!

4

Россия нуждается больше всего в воспитании и ук­реплении духовного характера] В чем его сущность? Ка­ковы его основы?

Отвечаю на эти вопросы не в общей, философской форме, а применительно к России, русскому народу и русскому национальному характеру.

Русскому человеку в массе даны три основные силы: гибкий, крепкий инстинкт самосохранения — изобрета­тельный и подвижной, темпераментный в основном за­ряде и талантливый в проявлениях; яркая, глубокая, от­зывчивая жизнь чувства; и сила созерцающего, образно мыслящего воображения.

Чтобы захватить эти три основные силы и вовлечь их в строительство характера и в жизненное творчество, русскому человеку необходимо что-то искренно и силь­но любить, что на самом деле заслуживало бы этой люб­ви; и во что-то искренно и крепко верить, что заслужи­вало бы этой веры перед лицом Божиим.

Есть народы, которым надо прежде всего понять умом и на основании этого решать волею. У нас же пер­вые движущие силы — любовь и вера. Без любви русский человек становится лентяем и мотом, пассивно прозяба­ющим существом; без веры русский человек становится безразличным резонером, пустым и вредным разговор­щиком. Чтобы действовать, русский человек должен твердо поверить во что-нибудь, пусть в ложное и дикое, хотя бы в то, что «всякая вера нелепа и всякая любовь вредна»; тогда из него выйдет, по крайней мере, актив­ный нигилист или воинствующий безбожник. Ум и воля приводятся у русского человека в движение любовью (или, соответственно, ненавистью) и верою.

Поэтому русское национальное воспитание должно непременно обращаться к иррациональной глубине инс­тинкта, к страсти человека, к его живому и глубокому чувству, — чтобы разбудить чувствилище человека духов­ным содержанием; чтобы ранить, пленить, влюбить душу в Божественное, в Бога на небесах или в божественное обнаружение его на земле, а лучше всего — в оба эти предмета.

Инстинкт и дух не враги. Они необходимы друг дру­гу. Инстинкт необходим духу как жизненная сила. Дух необходим инстинкту как высшая власть и ценность, как источник формы. Противодуховный инстинкт — без ценности, без власти, без формы — обречен на разложе­ние и хаос; он не даст ни силы, ни победы. Но и дух, если захочет задавить инстинкт и попрать его природные законы, вступит на пути болезни, безумия и смерти.

Эта великая «тяжба» между инстинктом и духом, между волком и ангелом в человеческой душе разрешима только в гармоническом примирении сил: когда инс­тинкт, пленившись Божественным, почует и увидит, что он сам не противодуховен, что он сам от духа. Тогда он утвердит свою собственную духовность, прощенность и исцеленность, а дух примет свои собственные инстинктив­ные корни и творчески овладеет всеми недрами души.

Тогда инстинкту достанется благодатное служение, а духу — благодатное главенство. Тогда разбойники «Ку- деяры» и жестоковыйные «дяди Власы» отойдут на даль­ний план и перестанут быть «русскими типами»; и русскому человеку не надо будет сначала изжить свой необуздан­ный инстинкт в разбоях и притеснениях, с тем чтобы потом обратиться к аскетической праведности.

Русскому человеку, чтобы быть на высоте, необходи­мо беззаветно любить и беззаветно верить.

Все великое на земле создано страстию, но не животной страстью, а одухотворенной и духовной. И больше всего это относится к русскому человеку и русской истории. Ему необходимо, чтобы страсть его не подавлялась и не то­милась под запретом, но сама горела искренним и иск­рящимся огнем любви и сама излучала влучившийся в нее свет веры. Так, чтобы эта любовь не стыдилась ра­зума, но придавала его свету силу высшей ясности, глу­бины и власти; и чтобы она не боялась воли, не отстра­нялась от нее, а зажигала и вдохновляла ее.

Такой любви и такой веры требуют от русского чело­века три великих «предмета»: Бог, родина и национальный вождь .

Эти три великих «предмета» только и можно иметь любовию и верою. Ибо если глаз есть орган для света и цвета; а ухо есть орган для звука, слова и музыки; а рассудок есть орган для отвлеченной мысли, понятия и логики ит. д., то и великие духовные предметы требуют каждый своего верного органа или, скажем, соответству­ющего им духовного акта. И замечательно, что эти три предмета укоренены духовно в первом — в Боге; ибо без Бога и родина — не родина и национальный вождь — не вождь, а тиран.

Кто не любит Бога и не верит в Него, исходя из соб­ственного духовного опыта, тот Его не имеет; ибо ни волею, как думают католики^ни умом, как думают про­тестанты, Бога иметь нельзя

Кто не умеет любить свою родину и верить в нее, тот безродный человек, ибо ни расою, ни государственной принадлежностью, ни географией, ни бытом, ни при­вычкой родину иметь нельзя

И кто не любит беззаветно своего национального вождя, и не верит ему, и не верит в него, тот не посылает ему своего сердечноволевого луча верности, силы и вдохновения, тот не «аккумулирует» к нему или в него, поэтому жизненно и творчески теряет его; именно по­этому персону вождя и Государя враги всегда пытаются обессилить и подорвать подозрениями, насмешкой, очер­нением и клеветою…

И вот воспитать русского ребенка и воспитать в нем характер — значит прежде всего открыть ему, его инс­тинкту, его глубокому иррациональному чувствилищу, его страсти способность и счастье беззаветно любить и беззаветно верить: первее всего и превыше всего — лю­бить Бога и верить в Бога; а потом любить Родину — это живое жилище Духа Божия на земле, эту национальную сокровищницу Духа Свята го, любить ее и верить в нее; и наконец любить персонифицированного главу родины, ее ответственного и вдохновенного вождя, или Государя.

Выговаривая эти простые, основополагающие требо­вания, я только формулирую древне исконную традицию, которою строилась Россия (да и не одна Россия) и ко­торая одна сулит нам и впредь спасение.

5

Но чтобы так беззаветно полюбить и беззаветно по­верить, надо увидеть духовными очами то, что любишь и во что веришь.

Необходима духовная очевидность. Русский нацио­нальный характер должен быть построен на очевидности и может быть построен только на ней. Это и только это соответствует душевному естеству и укладу русского че­ловека.

Очевидность — вот то простое и единое слово, к ко­торому я свожу воспитание русского национального ха­рактера и, следовательно, все возрождение России. На очевидности — на духовном оке, на зрении сердца, на со- зерцании любви — построена была Россия; и русское пра­вославие, и русская добродетель; и русское правосозна­ние, и русское геройство, и русское искусство, и рус­ский характер.

И если ныне мировой кризис обнаружил некоторую опустошенность и некое бесплодие мировой культуры, то эта опустошенность сводится к утрате духовной оче­видности; и если народы ныне жаждут чего-то и нужда­ются в духовном обновлении, то они нуждаются именно в очевидности; и ныне обаяние России и русской куль­туры во всем мире объясняется именно тем, что люди и народы смутно, как сквозь сонную завесу, чуют, что рус­с кий дух богат, щедр и живет именно тем началом ду­ховной очевидности, сердечного видения, зрячей любви, ко­торой им недостает и которая составляет как бы самый воздух, или самую ткань, или самую животворящую энергию России, русского духа и русской культуры. Эту- то силу мы и должны ныне осознать, возродить, очи­стить и из нее вырастить новую Россию.

Очевидность не сводится ни к мнению, ни к позна­нию, ни к вероятности, ни к приятию чего-то за истину. Очевидность состоит не в том, что человек выбирает то, что ему приходится по вкусу, и начинает с этим понра­вившимся носиться, как с сокровищем. В очевидности не человек охватывает истину умом, а истина охватыва­ет человеческие сердце, и воображение, и ум. В очевидно­сти отпадает всякое сомнение и шатание, исчезают все оговорки, резервации, всякая условность, все релятиви­стические уловки.

Человек переживает в сердце, в глубочайшем чувст­вилище своем некое окончательное озарение, некое несом­нительное, подлинное посещение Божиим лучом, как если бы молния ударила в его поддонное существо, как в не­кий дуб, который воспламеняется от этого удара и вот пылает ярким огнем; или как если бы молния ударила в кратер вулкана и вулкан ответил бы на это извержением.

Очевидность есть обрыв, конец — и в то же время начало нового бытия. Раз испытанная и пережитая, она делает человека сокровенно накаленным и светящимся из­нутри. Она делает человека наполненным и в глубине его существа одержимым. Но одержимость эта не есть одержимость безумием: или неизжитой личной страстью, или диавольским началом. Это есть накаленность и одержимость благодатным Божиим лучом, лучом божест­венной Предметности.

Эта одержимость, возникшая от очевидности, как бы возвращает в мир Божий луч, озаривший, осчастливив­ший духовное око сердца. Она возвращает этот луч твор­чески то в накаленном, духовно-верном поступке; то в чудесной, ясновидческой картине художника; то в свер­кающей и светящейся сонате; то в огненной молитв, исполненной живого Боговидения и произносимой в смиренно-дерзающей простоте; то в изъясняющей Бо­жий мир научной теории; то в государственных преоб­разованиях великого реформатора; то просто в сиянии тихой, скромной жизни, полной жертвенного смысла и смирения; то в героической смерти человека.

Чьи очи не видят этого луча очевидности и духовной одержимости в живых образах наших святых, наших ге­ниев, наших великих государей?! Ведь от этого света подчас невольно зажмуриваются глаза, чтобы не ослеп­нуть!..

И сколь счастливы люди, получившие этот луч в ран­нем детстве, когда вся душа пропитана наивным довери­ем, прозрачна до дна и восприимчива с самого дна. И не в этом ли сокровенный смысл Христовых слов: «пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное» (Мф. 19, 14). И еще: «если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф. 18, 3).

Люди, одержимые очевидностью духа и сердца, носят в себе первооснову духовного характера и обыкновенно узнают друг друга издалека, легко и быстро. Вся судьба их, вся кривая их жизни слагается по-особому. Ибо оче­видность одухотворяет, опаляет и очищает человеческое бессознательное — инстинкт и его первобытное чувстви­лище, страсть и темперамент человека. Она дает челове­ческой душе якорь, опору и характер. Она дает всем нравственным удержам силу и питание. Она открывает человеку возможность стать духовно сильным, здоровым и цельным. Человек не раздвоен: у него не так обстоит дело, что ему нравится то, чего он не ценит, а ценит он то, к чему его не тянет; а так, что ему нравится совер­шенное, а к несовершенному его и не влечет; для него не милое хорошо, а хорошее мило; и в вещах, и в людях, и в деяниях. И отсюда его цельность в душе и его иск­ренность в духе. То, что он любит, — за то он и борется; и он прав в этом и сам знает об этом; ибо за то, что взято и принято очевидностью сердца, — за это люди всегда боролись на жизнь и на смерть.

Очевидность есть источник убеэюдения, убежденности; она есть источник духовной принципиальности и духов­ного характера. Именно к очевидности в ее полном и глубоком значении может быть сведена творческая идея нашего будущего.

И вот, далее, есть такой закон духа, согласно которо­му человек вживает силы своей души в то содержание, которое дается ему в акте очевидности. Я имею в виду тот закон, который выражен в евангельских словах: «где сокровище ваше, там и сердце ваше будет» (Лк. 12, 34).

Человек, найдя свое духовное сокровище, вживается в него в течение всей своей жизни, иногда сам того не сознавая. Это сокровище становится его главным пред­метом, его иррациональной идеей, метафизическим лейт­мотивом его жизни. Такой человек приобщается моно- идеизму — т. е. он одержим той единой идеей, которую принес его сердцу Божий луч, и вследствие этого он сам уподобляется этой идее. Так отшельник, проводящий свою жизнь в Богомыслии, трудится, по слову Макария Великого, в бого-деланииу он работает над богоуподобле- нием своей души. Так душа творящего художника стано­вится гармоничною, мернозаданною, поющею, утон­ченно-созерцательною. Так душа патриота всю жизнь укореняется в духе и силе и славе его родины. Так за­нимающийся черной магией и медитирующий о сатане отождествляется с ним и сам становится по настроениям, а может быть, и по лицу и по голосу диаволообразным.

Это постоянное интенсивное сосредоточение души на чем-то едином и определенном — злом или добром, ос­вобождающем или соблазнительном, благородном или низменном — отождествляет человека с предметом его медитации. Скажи мне, о чем горит твое сердце, а я скажу тебе, чему ты уподобляешься и чем ты станешь.

6

Именно в силу этого закона так бесконечно важно привить ребенку способность молиться, т. е. собранно, огненно возноситься к Богу и принимать в себя Его бла­годатное излучение и веяние. В этом процессе человек постепенно и незаметно создает в себе самом, в глубине своей души некое духовное огнилище, некий центр, как бы несгораемую купину, из которой он будет исходить в своих оценках, решениях и делах и которою он будет определяться в жизни.

Кто бы он ни был — врач, или судья, или ученый, или воин, или художник, или воспитатель, или политик, или тем более священник, — человек будет слагать свою жизнь и свои отношения именно при свете этой купины; из ее лучей, по звучащему из нее голосу. И если уподо­бить его душу городу, то можно сказать, что в этом го­роде сложится некий священный Кремль, а центром Кремля будет храм, а в центре храма будет жертвенник с неугасающим огнем любви и волевого служения. Вот об­раз человека с духовным характером.

Пифагорейцы учили когда-то, что в мире есть боже­ственный центр, а в нем горит огонь божественного присутствия — Гестия. Из этой Гесгии излучается миро- держащая и мироупорядочивающая сила; и благодаря этой силе мир оказывается не хаосом, а космосом.

Вот приблизительно таков духовный характер челове­ка: его душа вследствие богомыслия и духочувствия ста­новится центрированным космосом со священной купи­ной в центральной глубине.

Из этой купины и раздается тот голос, который мы называем голосом совести, не совести укоряющей и угры­зающей за совершение худых дел или за несовершение хо­роших дел, но совести, властно бросающей нас в самое вер­ное и лучшее из возможных деяний и делающей для нас не­возможными, неосуществимыми, невыполнимыми дела злобы и коварства. Человек с духовным характером слы­шит голос совести не после греха, а до поступка; и этот голос совести не мучает его укором, а подсказывает ему самое лучшее, объективно лучшее в каждом жизненном по­ложении. И это чудеснее всего, что этот голос совести он воспринимает как волю Божию и в то же время как свое собственное влечение и желание. Не так дело обстоит, что воля Божия требует от него чего-то, что он признает луч­шим, но чего ему не хочется; а так, что ему самому цело­стно хочется того, чего от него требует голос Божий. И в этом-то и состоит последний смысл третьего прошения молитвы Господней: «да будет воля Твоя». Значит, да будет не только Твоя воля надо мною, «на небеси», чтобы я верно и покорно принимал ее; но да будет Твоя юля во мне, «на земли», и пусть она станет единственным источником моих хотений.

Именно такой душевно-духовный уклад и вызывает в человеке ту необходимую и бесконечно драгоценную жизненную основу, которую я называю чувством собст­венного духовного достоинства. Понятно, как оно возни­кает. Человек, чувствующий себя духовным градом, с кремлем, с храмом и купиною, несет это в себе, как некий дар и сокровище. Он любит это сокровище, как свой главный доступ к Божественному. Он чтит этот дар и благоговеет перед этим голосом, понимая, что он сам почерпнет в нем и из него свою духовную правоту и свою духовную силу. Он чувствует себя как бы жилищем или сосудом этой купины и этого голоса. И поэтому понимает, что, унижая себя, он унизил бы и свой храм и что, соблюдая верность своему храму и своей купине, он строит и поддерживает свой дух и свое бытие.

Чувство собственного духовного достоинства не есть ни тщеславие, ни честолюбие, ни гордыня. Оно не толь­ко не исключает чувство ответственности, религиозное смирение и покаянное очищение, но является прямым ус­ловием их верного, искреннего и плодотворного пережи­вания.

Ибо чувство ответственности растет и крепнет имен­но от непосредственного предстояния своей купине и ее голосу. И именно в этом предстоянии, трепетном и от­ветственном, человек впервые научается смиряться без лицемерия и аффектации, видит себя малым и слабым в отрыве от Божией силы. Он научается смирению без унижения; смирению, а не рабству; он научается, по слову ап. Петра, служить, как свободный (1 Пет. 2-16). И покаяние у негр никогда не превратится в отчаяние о себе и не поведет его на путь бессильного примирения с грехом, ибо источник его возрождения и его силы в нем самом — ему стоит только войти в свой кремль и храм и внять гласу из купины; и он знает об этом, по­мнит — и покаяние его становится от этого творческим.

Чувство собственного духовного достоинства есть драгоценная и безусловная основа настоящего характера. Оно как будто говорит человеку неумолчно: помни, что твоя воля укоренена в благе, что ты сам хочешь добра, к которому ты призван; что доступ к нему открыт тебе ежесекундно и пожизненно; что ответственность твоя перед Богом, перед собою и перед людьми велика и не­избывна; помни о своих слезах и клятвах перед этим алтарем; и оставайся верен своей вере и своей любви, чего бы это тебе ни стоило.

Спросим себя, способен ли такой человек на измену или предательство? Способен ли он на низость или про­дажность? Способен ли он на клевету или интригу? И установим, что Россия нуждается прежде всего и больше всего в людях такого уклада и характера. Россия только тогда стряхнет с себя и вытравит из своей души последние остатки и крепостного права, и коммунисти­ческого порабощения, когда встанет такое поколение деятелей и граждан.

И именно тогда начнут исчезать из русского душев­ного уклада все те рабские, подлые и пошлые черты, которые закреплены в русских поговорках: «Чей хлеб ешь, того и обычай тешь»; «В какое стадо залетел, так и каркай»; «Меж волками вой по-волчьи, меж свиньями хрюкай по-свинячьи»; «Рука руку моет, вор вора кроет»; «Мимо идти да не украсть — люди дураком назовут»; «На бабу да на скотину суда нет»; «Молчи больше, про­живешь дольше»; «Закон, что дышло: куда поворотишь, туда и вышло»; «Что за чины, когда во щах нет ветчи­ны»; «Что и в титуле, как пусто в шкатулке»; «Конь лю­бит овес, а воевода принос»; «Помути, Господи, народ, накорми воевод»; «То-то и закон, как судья знаком»; «Когда рак свистнет, тогда судья решит право»; «Судей­ский карман, что поповское брюхо»; «Деньгам все пови­нуется»; «Мир на дело сошелся — виноватого опить»; «За битого двух небитых дают, и то не берут»; «Стыд не дым, глаза не выест»; «Казна шатущая корова: не доит ее ленивый»; «Казенного козла за хвост подержишь — шуба будет; «Дай прокормить казенного воробья — без своего гуся за стол не сядем» и т. д. и т. д.

Не довольно ли? Не ясно ли?

Чувство собственного духовного достоинства есть ос­нова достойного, верного образа действий; основа здоро­вой гражданственности у творческого правопорядка, могу­чей армии, крепкого государства. Это есть основа непод­купного, честного служения церкви, и родине, и всякому Божьему делу на земле, основа того, что я называю пред­метным поведением в жизни и творчестве: и в политиче­ском творчестве, и в научном, и в художественном, и в хозяйственном.

Силен тот народ, где люди знают, говоря словами Пушкина, «первую науку: чтить самого себяА Но чтить самого себя может только тот, кто носит в себе Бога. Ибо только ему есть за что себя чтить, и притом не от само­мнения, заносчивости или гордыни. Он чтит в себе Бо­жий и ангельский зрак, чтит в себе того, кому заповеда­но молиться «Отче наш» и кто этою молитвою утверж­дает в себе сына Божьего.

7

Таковы основы духовного характера со всеми их по­следствиями и проявлениями. Из них проистекает преж­де всего умение владеть собою: самому устанавливать для себя закон жизни и поведения и самому свободно этот закон выдерживать и соблюдать (то, что можно передать греческим словом «автономия» — по-русски буквально самозаконие).

Эта автономность характера — это самообладание, этот самоудерж, является условием верности и свободы. Ибо для того, чтобы блюсти верность церкви, родине, правительству, жене, своему слову, нужна не только преданность сердца, но еще и живая, волевая власть над самим собою, над произволом своего ума, над кипением своих страстей, над своею корыстью и ленью.

Русский человек силен тогда, когда он целен; а цель­ности он достигает прежде всего и больше всего через свободу — через внутреннюю свободу любви и свободу ве­ры. И замечательно, что этой свободой любви и веры проникнут дух русского православия — этой главной и величайшей воспитательной силы в истории русского народа.

Православие дало русскому народу освобожденную, свободную очевидность, дар и способность самостоятель­но, самодеятельно, самозаконно обращать себя к Богу и к Божьим путям на земле; «повиноваться не только за страх», как говорила первая статья русских основных за­конов, «но и за совесть». И этот драгоценный дар — нелицемерного, искреннего, убежденного и преданного повиновения, свободного повиновения, сердечной ло­яльности, верноподданного и верно преданно го служе­ния — необходимо укрепить, осветить, осмыслить и ос­вятить в наших детях и в новых русских поколениях, чтобы строить русский национальный характер на древ­них неколебимых и священных традициях нашей веры и нашего бытия.

Но духовный характер дает людям еще одну драго­ценную способность распознавать людей, их духовность, их силу, их ранг, их призвание, их верность. Ибо распоз­нать все это может только тот, кто сам этому причастен, кто или уже имеет это, или же упорно и усердно работает над тем, чтобы это приобрести.

Вот почему к организаторской и водительской дея­тельности призваны именно люди с духовным характе­ром, и только они. Ибо им дано видеть в других людях, кто из этих других к чему призван; и кто силен, а кто слаб; и кто верен, а кто затаил в себе предателя; и кто какой ранг способен понести и вынести. А вне этого не создать никакой могучей и ведущей, жизненно-творче­ской организации.

В этом отборе людей, который уже начат силою ис­торических событий и ныне продолжается и совершается сам собою, решает прежде всего и больше всего крите­рий жизни и смерти. Ибо эти события — и великая вой­на, и революция, и наше рассеяние — неустанно твердят нам одно: «жить стоит только тем, за что стоит бороться на жизнь и на смерть, за что стоит умереть»7. Стоит бо­роться и умереть — за Бога, за веру, за духовную свобо­ду, за честь, за родину, за семью; стоит бороться и уме­реть за свой народ, за его духовную культуру, за его творческую жизнь, за национальное искусство, за наци­ональное достояние, за национального вождя. И новые русские поколения должны внять этому критерию у са­мой колыбели своей.

Пусть никто не говорит, что это сурово, невозможно и неосуществимо. Ибо вот, смотрите: разве я выдумал эти слова и это требование?.. Разве не сама русская ис­тория громко твердит их вот уже двадцать лет у колыбе­ли но во рождающихся русских людей и разве не слышите вы в этих словах как бы некий исторический голос, ко­торый сразу обличает наше прошлое малодушие и оску­дение и в то же время дает нам обетование неизмеримо большего и прекрасного? Ведь в этом последний, потря­сающий смысл того, что переживают русские люди под ярмом большевистского террора: «предай и предайся или закались и воспари; ибо жить стоит только тем, за что стоит бороться на смерть и умереть»… И не большевики мыслят и говорят это — куда им, слепым кротам мате­риализма! Но в плавильне их зверского террора «дробит­ся стекло» русской духовной бесхарактерности и «куется булат» русского национального характера. И видя это, можем ли мы сомневаться в том, чем это кончится? И можем ли мы пассивно недоумевать о том, что нам надлежит делать?

8

Мы должны прежде всего и больше всего крепить, растить и углублять русский национальный духовный ха­рактер в самих себе, и в других, и в наших детях. В этом залог спасения, знамя спасения и утверждения на много десятков лет, на сотни лет вперед. В этом творческая идея нашего будущего, в этом критерий нашего успеха. Это мерило для нашего государственного и хозяйствен­ного строя. Здесь источник расцвета русской науки, рус­ского искусства, русской культуры.

И не «приступить» к этому мы должны, ибо мы к этому уже приступили, а сознательно, и планомерно, и неутомимо предаться этому.

Идея духовного характера должна стать и станет в России ведущей идеей, программой, мерой. Бесхарактер­ность будет мерою неудачи и стыда; характер — мерою успеха и почета. От людей, которые не любят ничего высшего и не верят ни во что божественное, будут сто­рониться, их будут обходить. С людьми, у которых нет очевидности, не будут разговаривать, — ибо с трупами не беседуют. Всюду будут искать людей совестных и вер­ных. Люди, лишенные чувства собственного духовного достоинства, займут последний ранг в обществе. Люди, неспособные к автономному самообладанию, будут обуздываться и клеймиться. Россия вступит в эпоху орден­ских и рыцарских организаций.

Ибо русские люди поймут и продумают окончательно то, что начали понимать уже и в наши дни: а именно, что один человек с духовным характером есть уже целый остров в бушующем море; и что два таких человека, сго­ворившихся в крепком и верном жизненно-смертном единомыслии, образуют начало материка; а орденский союз, сплотившийся из таких людей, может все и для него нет невозможного.

И потому мы теперь же, сегодня же должны — каж­дый в себе самом, за себя и для себя, и в то же время для других и для России — ковать в себе этот духовный характер, измеряя себя и свои поступки этими мерила­ми: любви, веры, очевидности, совести, чувства собствен­ного духовного достоинства, автономного самообладания и смертной готовности. И все это перед лицом России — ее исторических судеб, ее трагедии и ее возрождения, ее потребностей, ее грядущих путей; познавая ее через свою собственную душу и познавая себя в ее истории и ее духе.

Итак, спасение России — в воспитании и укреплении русского национального рыцарства. В этом все: идея, про­грамма и путь борьбы. Это единственно верное и един­ственно нужное. Все остальное есть проявление, разви­тие и последствие этого.

Рыцарский дух; рыцарская дисциплина; рыцарское единение; рыцарская борьба! В мире раздор и смута по­тому, что люди ищут только «своего» и только «для се­бя». Смута и раздор потому, что в жадных сердцах нет престола Божия, нет служения и ответственности; и по­тому нет и спасительной творческой идеи, которая дала бы не только новую цель и новую программу, но указала бы и новое бытие, и новые формы бытия. Нет этой идеи — христиански милосердной, социальной; и в то же время — духовно-правовой у патриотическв-государственной и грозной. Да, милосердной и грозной: рыцарстветюй.

Оставим в стороне другие страны и другие народы. У них свои язвы, свои беды, свои нужды и свои опас­ности. Нельзя быть умным и сильным за других. Мы сами беспризорные дети; и потому не наша печаль чу­жих детей качать. Оставим до времени все эти общечело­веческие мечты и вселенские химеры. Россия перед нами.

А ей необходимо русское рыцарство: новое служение по- новому служащих новых служилых кадров.

Быть рыцарем — значит предстоять престолу Божье­му; и в этом трепетном предстоянии почерпать бестре­петность для честного и грозного служения.

Быть рыцарем — значит свободно и цельно любить нечто Высшее и связаться с ним через очевидность до одержимости, через веру до волевых поступков.

Бьггь рыцарем — не значит иметь отвлеченный «иде­ал», но значит быть верным, сильным и бесстрастным орудием живой идеи, ее носителем до смерти, ее слугою на смерть.

Быть рыцарем — значит закалять свой характер; зна­чит утопить свое малое «я» в великом, национально-патриотическом «Мы» и подчинить свое личное — общему спасению.

Быть рыцарем — значит построить свою жизнь на свободном повиновении Предмету и Вождю и поднять забрало навстречу врагу.

Бьггь рыцарем — не значит «отвергать собственность», но значит оплодотворять ее трудом и преображать щедро­стью.

Быть рыцарем — значит вносить во все дела дух не- уравнивающей справедливости, нести своему народу братство, слабому — защиту, злому — грозу!..

…Невозможно? Неосуществимо? Утопическая мечта? Непосильный идеал?

Смотрите же: весь смысл переживаемой нами смуты в том, чтобы повсюду запылали очаги нового, нацио­нально-государственного рыцарства; чтобы разделились вода и огонь, чтобы не погибла Россия от теплоты и сырости, от плесени и грязи

И не говорите, что «нас мало» и что нельзя нам «пе­реть против рожна». Тех, кто прав, силен и верен, всегда было на свете меньше; и все большие движения всегда начинались скудным меньшинством. Дело не в числе людей, а в их внутренней, духовной силе и в их спайке на жизнь и на смерть. Зверь гораздо сильнее укротителя, но не смеет броситься на него, пока дух укротителя со­бран и пока не дрогнула сила его взгляда.

Будем же твердо уверены в возрождении России. И доведем себя до очевидности в вопросе о необходи­мости для России национального духовного характера. И тогда все сложится само собою.

Знаем мы, что русскому человеку в массе нелегко да­ется сила характера. Но если характер дался и удался русскому человеку, то крепости его искони дивились другие народы.

Читайте историю России и убеждайтесь, что вся она создана силою русскою духовного характера. От Феодо­сия Печерского до Сергия, Гермогена и Серафима Са­ровского; от Мономаха до Петра Великого, и до Суво­рова, Столыпина и Врангеля; от Ломоносова до Менде­леева — вся история России есть победа русского духов­ного характера над трудностями, соблазнами, опасностя­ми и врагами.

Так было. Так и еще лучше будет и впредь. В России зазияла бездна безбожия и жадности, бесчестия и поро­ка. Россия отзовется на это и уже отзывается зарожде­нием рыцарства. И Господь подаст нам и умудрения, и силы, и горения, и воли.

ОСНОВЫ ГОСУДАРСТВЕННОГО УСТРОЙСТВА

I. ВВЕДЕНИЕ.

Основы государственного устройства будущей Рос­сии, излагаемые в дальнейшем, даны нам в трагическом опыте нашего времени. За ними долгие годы русского и общечеловеческого государственного кризиса и размыш­лений над ним. К сожалению, этого совершенно недо­статочно для начертания хотя бы примерной конститу­ции, ибо отсутствуют конкретные данные — пространст­ва, времени, размера государства, состояния народного правосознания, политических, социальных, экономиче­ских и международных условий. Конституция явилась бы выводом из двух посылок: первая — принципиальные основы, вторая — конкретные данные; вывод — конетитуция. При отсутствии второй посылки вывод невозм жен. И потому я ограничиваюсь тезированием первопосылки, т. е. принципиальных основ.

Однако в отличие от дореволюционной русской поят ческой мысли, считавшейся с одними отвлеченны] идеалами, наше поколение должно мыслить реалисти ски и исторически, для того чтобы не впадать в мечтательно-отвлеченные, нежизненные конструкции наподобие идеалов к. д. партии (сравн. брош. Φ. Ф. Кокошх на «Республика», 1917 г.)1. Мыслить реалистически значит исходить от учета русской исторической, наци нальной, державной и психологической данности в τ виде, как она унаследована и поскольку она может бь ныне в общих чертах нами учтена. Посему излагаем ниже «Основы» имеют в виду не только общие принц пы права и государства, но основы русского права и р) ского государства в частности.

Мы должны исходить от того, что все государственые конструкции, идеи и лозунги за последние 20 ι омертвели, выветрились или исказились. Все подлеж пересмотру, новому рассмотрению, углубленной крит ке, новому содержательному наполнению. Понятия ci боды, равенства, народоправства, избирательного пра] республики, монархии и т. д. понимались доселе формаг но, в отрыве от правосознания и его аксиом, в отры от национальной души и национальной проблематш Считалось, а в Европе часто и ныне считается, что ei бода и равенство суть бесспорные идеалы; что народ правство есть аксиома для всякого порядочного чело! ка, что избрание всегда выше назначения; что монарх всегда хуже республики и т. д. Исходить из этого мы можем, как не можем исходить из бесспорности обр ных положений. Мы обязаны быть эмпириками; эмпир ками духовноправового опыта и эмпириками историческ политической данности. Мы должны пересмотреть гос дарственные идеалы предреволюционной интеллигенц и отбросить все несостоятельное. Мы должны отверти) самый способ постановки политических вопросов мечтательно-доктринерский у рассудочно-формальный, о. влеченно-сверхнациональный, массово-утилитарный и  кательно-демагогический.

Перед нами не идеал мечты или доктрины, а конк­ретная задача воссоздания России; не формальное, а жи­вое, органически-историческое, русско-наследственное понимание Государства. Нам нельзя гоняться за чужими сверхнационально-отвлеченными формами жизни. Мы не имеем права строить государство на схеме классового интереса и классовой борьбы. Мы не можем исходить от избирательно-демагогических посулов.

Мы должны выговорить ныне основы русского наци­онально-государственного бытия, не предвосхищая тех путей, на которых они будут проводиться в жизнь. Мы должны высказать то, без чего, по нашему мнению, Рос­сию нельзя построить и России — не бьггь.’ Политика будет это по-своему осуществлять; а история будет нас судить за наши воззрения. И мы должны им это предо­ставить.

Нет и не может быть единой государственной формы, столь совершенной, что она оказалась бы наилучшей для всех времен и народов. Политпчески-зиждительное в од­ной стране, у одного народа, в одну эпоху может ока­заться разрушительным в других условиях. Поэтому За­падная Европа, не знающая Россию, не имеет ни малей­ших оснований навязывать нам какие бы то ни было политические формы: ни «демократические», ни «фашистские». Россия не спасется никакими новыми видами западни­чества. Все политические формы и средства человечества должны быть нам известны и доступны. Но творческая комбинация из них и из других, еще не известных, дол­жна быть избрана и создана самою Россией, должна быть подсказана ее собственною проблематикой, поми­мо всяких доктрин и предрассудков. Мы должны пони­мать и помнить, что всякое давление с Запада, откуда бы оно ни исходило, будет преследовать не русские, а чуждые России цели, не интерес русского народа, а ин­терес давящей державы и вымогающей организации. Придется или не придется России считаться с таким давлением — это вопрос будущей истории. Но искать и хотеть мы должны своего, русского, независимо от этих эвентуальных2 давлений, предулавливать которые нам отнюдь не подобает.

Итак, мы должны считаться только с двумя великими реальностями:

  1. С исторически данной Россией, ее целями и инте­ресами.
  2. С верно понятыми и усвоенными аксиомами пра­восознания и государственности, взращенными в нас двухтысячелетним христианским опытом.

Будущее русское государственное устройство должно быть живой и верной функцией русской истории и этих христианских бесспорных аксиом, воплощая эти аксио­мы не в меру утопического максимализма, но в меру исторической вместимости их ныне в живую ткань рус­ской народной жизни.

Я не могу дать здесь систематический обзор будущего русского государственного устройства. Могу наметить лишь некоторые общие идеи для тех, кто возьмется за этот великий труд. По целому ряду вопросов я не вношу никаких предложений (напр., о Сенате, о Государствен­ном Совете, о второй палате, о делении и составе мини­стерств) уже в силу одного того, что я говорю не о кон­ституции, а о ее основных предпосылках, внося конк­ретные предложения только ограниченного и примерно­го характера.

ИСХОДНЫЙ ПУНКТ

Первое, что мы должны совершить, — это извлечь идею государства и политики из той предреволюционной пошлости и из той революционной грязи, в которую эти идеи незаметно совлеклись в западных демократиях и в коммунистическом режиме.

I. Политика не есть сочетание насилия и коварства, свирепости и обмана, расчетливой интриги и массовой «наводки», честолюбивой толкотни и беспринципного компромисса. Политика не есть темное дело презренных плутов. Когда чиновник становится разбойником или вымогателем, а авантюрист или разбойник становится чиновником, то государство идет к гибели. Политика имеет совсем иные задания, совсем иной жизненный стержень, а именно: властно внушаемая солидаризация народа; авторитетное воспитание автономного правосоз­нания; созидание национального будущего через эксплуата- дню национального прошлого, собранного в национальном настоящем.

Только на этом стержне и только в меру реальной необходимости допустимы и не гибельны все хитрости, все меры прямого насилия и все нравственные компро­миссы обыденной политики. Эту меру необходимости народ чует чутьем и прощает мудрому полигику многое во имя основного. В политике и государственности есть нечистые стороны и дела; их нельзя отрицать; от них нельзя и зарекаться. Но именно поэтому политика тре- бует большой идеи, чистых рук и жертвенного служения.

Вот почему необходимо высказывать, доказывать и жизненно прививать воззрение, что государственная и политическая деятельность требует не ловкого прохо­димца и не хитрящего интригана, но человека с религи­озно и нравственно сильным характером. Она требует вы­сокой — волевой, моральной, образовательной и про­фессиональной квалификации. Это дело совсем не об­щедоступное, не дилетантское, не уличное. Отсюда в вы­соком смысле слова аристократическая природа государ­ства, значение духовной традиции, отбора характеров и профессиональной подготовки. При этом аристократия мыслится не по /юждению и не по сословию, а по каче­ству лица и воспитания. Нельзя считать желательным и допустимым выдвижение политического прохвоста толь­ко потому, что он сумел стать угодным массе.

2. Демократия не есть самоценность и не обеспечи­вает сама по себе ни целости государства, ни прочности правопорядка, ни социальной справедливости, ни нацио­нального духовного расцвета. Демократия есть формаль­ный механизм вовлечения масс в отправление власти. Это имеет свои дурные последствия и свои великие опасности. Демократия на Западе спасается именно сво­ими противодемократическими упорами и коррективами (в душевном укладе, напр., английский традиционализм и консерватизм; и в государственной машине, напр., французский бюрократизм и правление префектов). Вся­кая демократия есть или средство для отбора и обновле­ния качественного слоя политиков, или же, если она этой задачи на разрешает, она есть начало распыления, беспочвенного карьеризма и беспредметного честолю­бия, начало распада и гибели. На самом деле всегда пра­вит не большинство, а меньшинство. Вся задача в том, чтобы это меньшинство выделялось верно и обеспечен­но. Демократия же всегда останется стабилизацией госу­дарственного распада.

Напрасно думать, что революция готовит в России буржуазную демократию. Буржуазная особь подорвана у нас революцией; мы получим в наследство пролетаризо- ванную особь, измученную, ожесточенную и деморализо­ванную. При таком положении дел строить государст­венную форму на изволении массы — значит готовить правление черни, цезаризм и бесконечные гражданские вой­ны с финансированием их из-за границы. Россия или создаст волевой, государственно-предметный отбор людей, или же пойдет по стопам Китая.

3. Россия жила и созидалась доселе своим могучим и здоровым государственным инстинктом. Революция сви­детельствует о том, что инстинкт этот ослаб, замутился и поколебался. Революция же и восстанавливает его, про­буждая и укрепляя его своим отрицательным опытом.

Наша задача в том, чтобы преобразить этот восста­навливающийся инстинкт религиозным углублением и воспитанием на его основе крепкого, аффективно-уко­рененного, волевого правосознания.

При этом мы должны жизненно исходить, во-пер­вых, от столь обострившейся во время революции по­требности в порядке. Порядок же есть строгое блюде- ние субъективного правового статуса (своего и чужо­го), взаимность этого блюдения, равновесие личных правовых ячеек, социальный мир и справедливость. Итак, в основе всего — христиански утвержденная и чтимая личность и ее права.

Во-вторых, мы должны исходить от всенародной по­требности в сильной власти и в подчинении ей.

В-третьих, от биологической индивидуализации, обо­стрившейся вследствие революции. Эта индивидуализа­ция ограбленной, измученной, протестующей и домога­ющейся правового и имущественного восстановления особи должна быть постепенно оформлена чувством соб­ственного достоинства, волевой дисциплиной, потреб­ностью во взаимном уважении и доверии. Все это можно описать как волевую культуру христианского правосознания.

Государство тем прочнее, чем более оно приближа­ется по духу к братской корпорации, а по форме — к отеческому учреждению.

Корпорация означает самоуправление; участие обслу­живаемого гражданина в обслуживающей власти.

Учреждение означает опеку; обслуживаемый гражда­нин не участвует своим изволением во властном веде­нии дела.

Участие и соучастие гражданина в строительстве го­сударства драгоценно, жизненно, необходимо. Но это участие не должно колебать и разлагать единство, авто­ритет и силу власти. Государство всегда останется учреж­дением и никогда не превратится в корпорацию; но оно должно насытить формы учреждения духом корпорации. Гражданин должен присутствовать своею лояльною во­лею и своим уважающим признанием во всех делах сво­его государства, но не посредством формального голосо­вания и не под условием его. Общественный договор должен стать живой, всепокрывающей, молчаливой и непоколебимой презумпцией правосознания, а не внеш­ней задачей всенародного сговора при помощи арифме­тического подсчета голосов.

Задание России и ее нового государственного устрой­ства состоит в том, чтобы найти именно такую форму, при которой дух братской корпорации насытил бы форму отеческого учреждения при обеспеченном и непрерывном отборе качественно лучших к власти. Это учреждение должно быть несомо тем корпоративным духом, который оно само насаждает, оставаясь, однако, учреждением.

Мы не можем мыслить государство по трафарету западных демократий как общение3 интереса и равнове­сие конкурирующих классов. Мы мыслим его как общение братского служения, как единение веры, чести и жертвен­ности. Такова древняя традиция русской государствен­ности еще от эпохи татарского ига; традиция, внушенная нам православием и закрепленная пространством и су­ровым климатом. Россия выходила из всех своих исто­рических бед именно силой этой традиции; и сокруша­лась внутренно и внешне, как только теряла ее и выхо­дила из нее. Итальянский фашизм, выдвигая идеи «сол­датом и «сакрифичио»4 как основные гражданственные идеи, выговорил по-своему, по-римски то, чем искони стояла и строилась Русь: идею Мономаха и Сергия Ра­донежского, идею русского миссионерства и русской ко­лонизации, идею Минина и Пожарского, идею закрепо­щения сословий, идею Петра Великого и Суворова, идею русской армии и белого движения.

Государство не есть механизм состязающихся коры­стей, но организм братского служения, единение веры, чести и жертвенности; такова историко-политическая основа России. Россия стала отходить от нее и сокруши­лась. Россия вернется к ней опять. Фашизм не дает нам новой идеи, но лишь новые попытки по-своему осуще­ствить эту христианскую, русскую, национальную идею применительно к своим условиям.

Именно этой идеей определяется наше отношение к идее справедливости.

Идею социальной справедливости мы как христиане ценим очень высоко. Но утверждаем, что она требует не равенства, а предметного индивидуализированного нера­венства неравных людей. Чем больше в общественной жизни социальной справедливости и чем глубже в душах людей уверенность, что все или по крайне мере все вла­ствующие искренно хотят и ищут ее, тем совершеннее строй, тем прочнее государство. Но если оказывается, что бытие народа и отечества требует или потребует из­вестной меры несправедливости, то эта несправедливость должна бьггь принята, понесена и покрыта духом жерт­венности.

Таков исходный пункт наших соображений о буду­щем государственном устройстве России.

3. ПРАВОСОЗНАНИЕ КАК ОСНОВА ГОСУДАРСТВА

Итак, будущее русское государство предносится нам как форма порядка и жизни не просто авторитетно пред­писанная, но принятая живым npaeocovtanueM возможно большего числа русских граждан. В этом мы, в противо­положность формальной культуре права, свойственной Западу, верны завету христианства, связующего все с внутренней жизнью духа и выращивающего все из этой внутренней жизни.

Государственная форма — и устройство, и управле­ние, и законодательство — авторитетна и гетерономна5. Но этот авторитет жизнен и силен только тогда и имен­но тогда, когда он принят гражданами, народом в поряд­ке внутренно-добровольного признания, уважения, дове­рия, самовменения. Это начало свободной лояльности, преданности за совесть, добровольного содействия, до­бросовестного соблюдения законов есть крепчайший це­мент государства, источник великой силы государства и власти. На протяжении всей своей истории Россия гиб­ла и распадалась, как только обнаруживался недостаток этого; она распадалась от «кривизны» и «воровства»; и спасалась именно свободной и жертвенной аккумуля­цией прямых душ. Так будет и впредь. Посему то, что подрывает эту свободную лояльность, должно устранять­ся из государственной формы или обезвреживаться в го­сударственной жизни; все то, что усиливает ее, должно утверждаться, укрепляться, культивироваться.

Русский человек отзывает свою свободную аккумуля­цию от государственного авторитета и органов власти, если он считает властвующего иноземцем, иноверцем, безответственным, произволяющим самодуром, неком­петентным, своекорыстным, продажным, безвольным или трусом; возможно, что после революции к этому временно присоединится еще всякая партийность и даже интеллигентность. Революцию русский народ пережил как засилие чужого (инородцев и иноверцев), как пря­мое торжество безответственности, некомпетентности, произвола, своекорыстия, продажности, предательской трусости и партийности. Свободная лояльность устано­вится тем легче, чем вернее народ почувствует обратное течение и обратную стихию. Это не значит, что инород­цы и иноверцы должны быть лишены публичных прав, но это означает, что при назначении и при выборах с этим условием массового доверия придется считаться; таким гражданам придется ограничиться до поры до вре­мени пределами местно-национального и иноверчески- вероисповедного самоуправления.

Согласно этому, будущее устройство России должно удовлетворять следующим требованиям:

  1. Диктатором, вождем или монархом не должно быть лицо непопулярное, или с недоброй репутацией, или иноземное, или иноверное, или бесчестное, или без­вольное.
  2. Формы государства не должны сильно напоминать ни дореволюционный строй, ни строй революции; во всяком случае, они должны своей исторической нацио­нальностью и новизною своею, хотя бы новизною наи­менования, будить надежды и доверие.
  3. Все органы должны быть признаны ответственны­ми. Если это будет монарх, то ответственность должна быть организована в пределах династической корпора­ции перед лицом династического совета.
  4. Ответственность неверховных органов должна быть актуальной, убедительной, всеобще наглядной.
  5. Автономия национальных областей в смысле куль­турном должна быть утверждена принципиально и про­ведена на деле.
  6. Принципу самоуправления должно быть уделено место всюду, где это осуществимо без особого вреда; в особенности же в сфере бытовой, культурной, религиоз­ной и благотворительной.
  7. Принцип законности должен проводиться неукос­нительно и наглядно.
  8. Неправый произвол должен караться демонстра­тивно.
  9. Равенство перед законом должно нарушаться толь­ко в сторону явной справедливости.
  10. Всякое подрывание авторитета или доброй репу­тации органов власти должно караться в уголовном порядке, быстрым процессом Всякая нелояльная агитация также.

4. ПРОБЛЕМА СИЛЬНОЙ ВЛАСТИ

Есть государственная аксиома, согласно которой власть есть волевая сила. Слабая власть — не власть, а самообман и обман. Власть не импонирующая — не власть. Власть социально бессильная — источник кру­шения.

Все это тем вернее и тем важнее, чем больше объем и размер государства (территория и население). Чем сложнее состав государства (нации, исповедания, соци­альные классы), чем грандиознее его задачи.

Поэтому организующий в России слабую власть под­рывает бытие русского государства и полагает начало распадению страны. Русская государственная власть или будет сильной, или ее не будет вовсе.

Однако сильная власть не есть тем самым ни бюро­кратическая, ни централизованная, ни военная, ни по­лицейски брутальная. Бесспорно: легче всего создать сильную власть как произвольную, бюрократическую, централизованную, воинскую, полицейски брутальную. Но именно эти соблазны, эти легчайшие пути могут и должны быть избегнуты.

России нужна власть сильная, но дифференцирован­ная. Сильная, но выдержанно-правовая. Сильная, но не просто и не только бюрократическая. Сильная, но де­централизованная. Воински закрепленная, но лишь в виде последнего аргумента. Полицейски огражденная, но не преувеличивающая компетенцию полиции.

Первая основа этой силы — духовно-психическая: властвующему необходим волевой заряд; сознание своей силы; сознание своей правоты и призванности; отсутст­вие страха перед массой; наличность творческого, наци­онально-идейного замысла.

Вторая основа — политико-дипломатическая: незави­симость власти от международного или оккупационного давления; независимость власти от каких бы то ни было временщиков, закулисных группировок, тайных плене­ний, «внутренних линий»6 и т. п.

Третья основа — верность воле направления; оно дол­жно ликвидировать уродства и бессмысленности комму­низма, снять все преграды, созданные коммунистиче­ской революцией, развязать творческую инициативу на­рода. Отсюда — всенародное признание, все возрастаю­щее с течением времени.

Четвертая основа — это искусство импонировать, по­литический такт, описанный на стр. 20 — 21 «Спутника христианина-националиста»7.

Пятая основа — это наличность достаточного, верного и предметно действующего принудительного (полицей­ского, воинского и судебного) аппарата.

Наконец, шестой основой силы является формально- государственное строение власти.

Сильная власть должна быть свободна от внутренних противопоставлений: верховная власть не должна проти­востоять никаким неверховным органам — ни действи­тельным (вроде «ответственного министерства», «парла­мента», «федерального совета», «государственного сове­та»), ни фиктивным (вроде «народного суверенитета»). Всякие такие противопоставления вредны, ибо подрыва­ют силу власти.

Не может и не должно бьггь вообще двух или трех первоисточников власти. Власть принадлежит главе госу­дарства, возглавляющему (лично или через своего пред­ставителя) всякую коллегию — законодательную, испол­нительную, судебную, воинскую. Главе государства долж­ны принадлежать все права английской короны в их юридически установленном, хотя политически почти не осуществляемом объеме (Сидней Jloy, 219 — 221)8. Но в России эти права должны принадлежать главе государст­ва реально и эффективно.

Согласно этому, верховную власть следует мыслить себе в будущей России не как подчиненную народу или законодательной палате, а как самостоятельную правовую творческую реальность, пребывающую во главе государст­ва, возглавляющем весь строй государства.

Законодательная власть осуществляется им и теми ор­ганами, которые, согласно конституции, привлекаются им к этому делу. Так же обстоит и с другими властя­ми — исполнительной и судебной.

Формально это явится «самодержавием», юридически присущим английской короне, — независимо от того, будет это самодержавие принадлежать вождю, диктатору, цезарю или наследственному легитимному монарху. Спасти Россию от внутреннего распада и внешнего рас­хищения сможет только такая власть, а потому она воз­никнет и создастся независимо от того, хотим мы этого или нет.

Но дух и жизненный строй, которые имеют насытить и наполнить собою эту дикгаториальную форму, должны совместить в себе и осуществить все те черты, которые обычно восхваляются как якобы присущие демократии и которые в действительности сводятся к творческой са­модеятельности лучших народных сил, несущих лояль­ное и жертвенное служение государству. России нужна не подавляющая диктатура, а пробуждающая, воспиты­вающая и вовлекающая. Не просвещенный абсолютизм, а полновластие лица, оформляющего подлинно аристокра­тический всенародный отбор людей: диктаториалъная аристо-демократия или всенародно несомое единовластие.

Это означает, что русское государство не следует представлять себе как «дуалистический» строй. Нужно не две силы — власть палаты или народа и власть пра­вящего главы, а одна сила — власть правящего главы, ведущего народ, страну и все учреждения. Не должно быть никаких установлений, тягающихся о власти; если они возникнут, то это будет началом распада.

Нужно единство: глава, ведущий палату, глава, веду­щий правительство, глава, ведущий армию, глава, веду­щий суд, глава, ведущий самоуправление (местное и на­циональное). Нужно дифференцированное единство, а не кое-как склеиваемое и балансирующее множество.

Для жизненного усиления главы государства как в смысле авторитета, так и в смысле верности воленаправ- ления необходимо создать при нем особый, вне учреж­дений стоящий Совет Неприкосновенных или Совет Старейшин в составе 30 человек, который должен суще­ствовать и при диктатуре, и при монархии. Он должен пополняться посредством особого сочетания из назначе­ния (от главы) и избрания (от палаты) так, чтобы каж­дый Старейшина был и назначен, и избран. Полномочия Старейшины пожизненны; сместить его нельзя. Он мо­жет или сам сложить свое звание, или подвергнуться единогласному исключению из Совета (в случае особой важности — душевное заболевание или свершение позо­рящего поступка). Совместительствовать Старейшина не может.

Каждый Старейшина и весь Совет имеют право независимого суждения обо всем происходящем в госу­дарстве; право обращения к главе государства с совета­ми, докладами, указаниями, ходатайствами и законопро­ектами (эти обращения печатаются в журнале Совета). В особенности же Совет имеет право ревизии всех уч­реждений и публичных дел во всем государстве; это пра­во осуществляется отдельными Старейшинами или це­лыми комиссиями Совета по особому поручению по­следнего; о всяком таком поручении доводится до све­дения главы государства.

Воплощая ту идею, которая лежала в основе ведом­ства Патриарха Филарета по искоренению неправды на Руси, такой Совет явится в то же время защитни­ком обиженных, живым оком главы государства, ис­точником законодательных идей и починов, всерос­сийским авторитетом правды и справедливости, шко­лой администрации, и наконец, персональным кадром кандидатов на посты министров и наместников. По­мимо этого он явится живой отдушиной для предмет­но-политического общественного мнения. Тем самым он не ослабит, а усилит власть, обеспечивая и укреп­ляя доверие народа к ней.

Далее, сильная власть экономит во времени, в про­странстве, в энергии, в составе лиц и в структуре учреж­дений. Власть полномочная и ответственная должна присутствовать на местах. Но система центральных уч­реждений не должна воспроизводиться на местах (как при федеративном и сов. строе). План учреждений дол­жен быть ясен, прост, не обременен дроблением полно­мочий; полномочие должно восприниматься как обязан­ность и должно быть неразрывно связанным с ответст­венностью.

Россия должна быть разделена на ряд наместничеств (приблизительно в размере губерний или небольших «областей»). Наместник представляет главу государства в пределах своего наместничества, но работает с более простой системой учреждений. Он создает при себе Со­вет наместничества совещательного характера, посредст­вом назначения, выборов и кооптации. Вначале выборы происходят от органически уцелевших, сколько-нибудь здоровых единиц, или таких, которые могут бьггь объе­динены без труда ад хок9, разумеется, с отпадением всех, имевших когда-нибудь членский билет компартии. Уце- девшими единицами будут приходы, школьные и уни­верситетские советы, рабочие союзы, остатки кооперати­вов; быстро объединятся советы домовладельцев в горо­дах, советы врачей, судебные коллегии, представители размежевывающихся колхозов, союзы лиц с высшим об­разованием. Выборные съезжаются по местам, образуют коллегию, выбирают нескольких лиц в Совет наместни­ка (трех); наместник может пополнить этот список на­значением или совместно с избранными кооптацией; он может привлечь и других со стороны. Слагается Совет наместничества; между членами его разделяются функ­ции управления. Совет действует как единство, ведомое наместником; орган един, ответственность едина. Анало­гично создаются и низшие (окружные, т. е. уездные) ор­ганы управления.

Об органах самоуправления (городских и земских) бу­дет сказано ниже в главе об отборе правящего меныпин- ства.Таким образом, может и должна бьггь обеспечена в общих чертах сила государственной власти в будущей России. Эта сила будет столь же внешней, сколько и внутренней, имея гарантии и в государственной форме, и в народной психологии, и в воленаправлении власти.

5. О СПОСОБАХ ВЫДЕЛЕНИЯ ПРАВЯЩЕГО МЕНЬШИНСТВА

Судьба русского государства зависит от того, удастся русскому народу или не удастся найти способ выделения к власти лучшего меньшинства.

Вопреки всем демократическим предрассудкам всегда и всюду правит меньшинство. И если демократический строй может сулить какие-нибудь преимущества — то только два: выделение правительства в процессе народной самодеятельности и привлечение к правящему меньшин­ству сочувствия и поддержки со стороны выделившего его большинства. Этому противостоят существенные не­достатки демократического режима, а именно: отвлече­ние масс от творческого строительства и вовлечение их в самодовлеющее политиканство; связанная с этим рас­трата сил; общее голосование за пределами силы сужде­ния; подмена публичных проблем частноправовыми воп­росами и интересами; переоценка голосования как сред­ства решения политических вопросов; подмена народа совокупностью данных избирателей и т. д.

Это означает, что надо найти новые способы выделе­ния к власти лучшего меньшинства, в которых народная самодеятельность была бы использована в ее благород­нейших возможностях и при которых свободная лояль­ность и волевая аккумуляция на выделенное меньшин­ство слагалась бы легко, свободно и прочно.

Для этого необходимо прежде всего переместить в народном сознании центр тяжести с политики на жизнь духа, на строительство жизни, хозяйства, куль­туры; на качество жизни, труда и продукта. Римляне знали поговорку: «эдимус ут вивамус, нон вивимус ут эдамус» — «еда служит жизни, а не жизнь служит еде». Люди живут, трудятся и зарабатывают хлеб со­всем не для того, чтобы заниматься политикой и те­шить свое честолюбие. Политика по самому существу своему требует от человека повышенной квалифика­ции; совершенно вредно и бессмысленно вовлекать в нее всех. Она требует знаний, воли, организационных способностей, такта, опыта. Так обстоит везде и всег­да; и даже в тех государствах, которые строятся по принципу личного и классового интереса, исходя из двух несостоятельных предположений: 1. будто госу­дарственный интерес есть сумма или равнодействую­щая всех личных или классовых интересов и 2. будто каждый человек лучше всего знает и понимает свой интерес вообще и политически-государственный инте­рес в особенности.

В политике нужны люди, доказавшие свою способ­ность мыслить от целого, организовывать и править. Чтобы находить и воспитывать таких людей, политика должна быть уведена с улицы, от газетной, кулуарной, рыночной и митинговой черни. Политика должна быть облагорожена, ее уровень должен быть поднят. Здесь придется выдержать серьезную и острую борьбу и с до­могательствами европейских демократов, и с претензия­ми своей послереволюционной черни, руководимой пар­тийными демагогами, и с попытками русского черносо­тенства влить в новый, недемократический строй свое лично-карьерное тупое, злое, классовое содержание и скомпрометировать этим весь новый поиск государст­венности. В этой борьбе государственно мыслящие и спасающие силы России должны победить; иначе Рос­сию не спасти.

В политике нужны люди, доказавшие свою способ­ность организовывать и правил», мысля от целого. Это уменье должно добываться и проявляться за пределами политики и государстве иного дела, в предварительных жизненных упражнениях, протекающих в иных сферах. Эта предварительные упражнения должны бьггь перене­сены в сферу негосударственной культуры: в коопера­цию, в образовательные клубы, в спорт, в торговые ком­пании, в мелкую земскую единицу, и особенно в цер­ковную жизнь и в профессиональные союзы. Туда же должна быть отведена и борьба честолюбий, с которыми церковь, может быть, будет бороться особенно успешно. Вокруг государственного дела должна быть создана осо­бая атмосфера, которую можно было бы описать так: ни­каких преград кроме требования качественности; всем открыто, всем доступно, кто способен; но самое дело столь трудно и реальная ответственность, связанная с ним, так велика, что за это бремя небезопасно браться и его надо скорее страшиться, чем добиваться. Итак: стро­гость качественного отбора и повышение реальной от­ветственности — вот два оздоровляющих требования дня политики. С политикой должна быть связана идея стажа. Размеры этого стажа будут немедленно после револю­ции, вероятно, довольно элементарны: однако с течени­ем времени они должны быть крепко повышены и удер­жаны на высоком уровне. С политикой должна быть связана идея ранга. Большевистская революция сделала все, чтобы скомпрометировать отбор худших, реально осуществляя его в течение 20 лет. Она сделала все, чтобы вызвать в массе чувство вермоао ранга, чтобы заставить массу хотеть его, чуять его и искать надлежащих людей. Правление авантюриста, честолюбца, жадника, взяточ­ника, доносчика, хама, садиста и рецидивиста изведаны русским народом жизненно и до конца. Россия захочет верного ранга. Верный же ранг определяется не сосло­вием, не богатством и даже не образованием, но способ­ностью души верно и жертвенно служить, вести волею, чуять жизненную справедливость, творчески организо­вывать. России нужны на всех поприщах предметные политики. И надо надеяться, что пробуждение и укреп­ление христианского чувства поможет этому сортирова­нию и выделению людей по предметности их сердца и воли. Брение, возложенное русскому народу на глаза, исторически беспримерно; он промоет свои глаза и про­зрит’0.

Государственная форма должна помочь ему осущест­вить свое видение и выделить лучших. Обычная, фор­мальная избирательная процедура этому требованию не удовлетворит и проблему не разрешит, ибо она отыски­вает по принципу личной заинтересованности людей, вы­годных и угодных массе, а не людей, ценных и необходи­мых государству и народу в целом. Она предоставляет гражданину голосовать из его собственного, в нем самом заключенного жадника и подлеца; к этому жаднику и подлецу обращаются демагоги с подходящими аргумен­тами, карьерист апеллирует к деморализованному изби­рателю и конец венчает дело самым малодостойным об­разом.

Я думаю, что в России придется обратиться к новой системе выборов, в которой самый способ избрания бу­дет обращаться к благородно-гражданственным сторонам участвующих в избрании людей.

Ввиду этого активное избирательное право не может быть всеобщим. Оно должно быть связано с известным стажем и рангом, критерии коего должны быть, с одной стороны, отрицательными (непорочность уголовная, политическая, по суду чести), с другой стороны, поло­жительными — возрастный стаж (не моложе 30 лет); об­разовательный минимум; известный срок общественного (неполитического) стажа; наличность известной хозяйст­венной или общественной премированности; орденское отличие; или же простая корпоративная рекомендация, проведенная с повышенным кворумом (предоставление всем зарегистрированным корпорациям права выдвигать лучших людей в государственные избиратели, без права отвода сверху).

Имущественный ценз не должен иметь решающего значения по соображениям предметности и социальной справедливости. Вопрос мужского и женского пола тоже должен быть снят. Вопрос вероисповедный и националь­ный должны быть учтены на местах в смысле процент­ной квоты, дабы ни одно вероисповедание и ни одна национальность не имели оснований жаловаться на за- силие других.

В этих пределах активное избирательное право долж­но быть равным (один человек — один голос) по сооб­ражениям предметности и социальной справедливости.

Выборы должны быть двустепенными, во-первых, для того, чтобы сосредоточить и усилить предметный отбор в избирательной коллегии первой ступени, которая дол­жна иметь возможность изыскивать людей с повышен­ной и реальной квалификацией; во-вторых, для того, что­бы сократить демагогию; в-третьих, для того, чтобы при­дать особый вес заключительной процедуре, о коей ниже.

Голосование есть не только право, но и обязанность. Можно не принять права голоса, но, имея его, голосо­вать необходимо под страхом санкции. Абсентеизм не предоставлен произволу избирателей.

Выборы в обеих инстанциях должны быть не тайны­ми, а открытыми, за подписью. Всякое давление на из­бирателей сверху или снизу, в порядке подкупа или уг­розы — уголовно наказуемо. Избирательный бюллетень должен быть непременно письменным и обоснованным, с указанием на достоинства избираемого лица. Бюллете­ни протоколируются, переплетаются и подлежат по окончании выборов напечатанию во всеобщее сведение. Голосующий необоснованно, продажно, криво или лука­во должен бьгть уверен с самого начала, что его поступок будет вынесен на суд общей гласности.

При выборах в избирательных коллегиях пассивное право должно быгь связано с повышенным стажем (во всех отношениях).

Заключительная избирательная стадия должна проте­кать так. В каждом наместничестве наместник назначает полный состав членов государственной палаты по свое­му усмотрению, как из лиц, входящих в избирательную коллегию, так и из других; из этих лиц избирательная коллегия избирает от себя половину, утверждая и скреп­ляя назначение избранием. Избирательная же коллегия выбирает помимо того от себя тоже полный состав чле­нов палаты, но непременно из среды самих избирателей. Наместник обязан половину из них утвердить, отводя другую половину и подтверждая акты избрания своим утверждением.

Отсюда возникает соревнование между правительст­вом и избирательной коллегией: обе стороны соревнуют в создании наитруднейше опорочиваемого другой инс­танцией списка кандидатов. Это побуждает избирателей и наместника выбирать предметно, людей дела и служе­ния; все уйдет в поиски объективно достойных, объек­тивно убедительных кандидатов. Каждый кандидат про­ходит две инстанции, каждый получает две санкции. И таким образом разрыв государства на две стороны — власть и народ, — разрыв, углубляемый теорией и прак­тикой народоправства, залечивается, сращивается, исче­зает. Избирание перестает бьггь чисто арифметической игрой, прикрывающей лукавую, непредметную борьбу людей; тайна голосования отпадает и не укрывает ни ин­тереса, ни обмана, ни продажности. Государственная форма ищет единства и солидарности: она побуждает и власть, и народ создавать единое общее дело и жить в атмосфере предметной политики, а не беспредметного политиканства.

Все это должно сопровождаться культивированием во всей стране, во всех отраслях жизни предметно-качест­венного ранга, выделяющего и венчающего достойных. Народу должно систематически внушать, что во всем есть лучше и хуже, объективно лучше и объективно хуже и что объективно лучшее премируется во всех отноше­ниях — доходностью, отличием, уважаемостью и расши­рением публичных полномочий.

Особенное значение надо придать обновлению идеи политической партии и соответствующему регулирова­нию партийной жизни.

Партия не может и не должна быть сговором частных лиц на предмет захвата государственной машины и экс­плуатации ее в свою пользу.

1) Партии допускаются и регистрируются. Но не все партии. Регистрации подлежат только те, которые пред­ставляют программу, исходящую из идеи целого и на­правленного ко благу целого. Ни одна классовая или профессиональная партия не подлежит регистрации: ни крестьянская, ни рабочая, ни торгово-промышленная. Должен быть представлен план общенародной политики и общенародного хозяйства, план компетентно проду­манный и серьезно обоснованный, рассчитывающий на сочувствие всех граждан; ибо партия от партии отлича­ется пониманием общенародного блага, а не предпочте­нием одного социального класса другому.

2) Никакая партия как таковая не может и не должна рассчитывать на захват власти по большинству голосов. Напротив, партийная принадлежность должна скорее за­труднять политическую карьеру, чем облегчать ее: ибо назначению на ответственный пост должен предшество­вать обязательный выход из партии — не в смысле из­менения воззрений, а в смысле полного освобождения от партийной дисциплины и партийного образа дейст­вий. Выдвигать лучших людей в качестве публичной ре­комендации правительству могут все зарегистрированные корпорации, а не только партии. Народное представи­тельство мыслится нам как творчески-инициативное и совещательное установление. И наконец, самая система выборов такова, что партийные люди всегда будут рис­ковать отводом сверху или снизу. И потому мажоризи- рование избирательных коллегий или палаты утрачивает свой интерес: оно не ведет к власти, и это должно быть отчетливо оговорено в конституции. Вверх должно вести качество лица и его дел, предметность его воли, сила его духа, верность его совести; и не партиям дано распозна­вать эти свойства людей.

Написано: admin

Январь 29th, 2016 | 2:55 пп