Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов



Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи

Жан-Жак Руссо Об Общественном Договоре — Книга 4

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА I О ТОМ, ЧТО ОБЩАЯ ВОЛЯ НЕРАЗРУШИМА

До тех пор пока известное число соединившихся людей смотрят на себя как на одно целое, у них только одна воля, которая заботится о сохранении этого целого и об общем благе. Весь государственный механизм в таком случае силен и прост, принципы государства ясны и определенны; у него нет запуганных и противоречивых интересов; общее благо очевидно для всех, и нужен только здравый смысл, чтобы видеть его. Мир, единение, равенство враждебны политическим тонкостям. Людей прямых и простых трудно обмануть благодаря их простоте; приманки, утонченные предлоги не влияют на них; они даже недостаточна хитры, чтобы поддаваться обману. Когда у самого счастливого народа в мире можно видеть, как толпы крестьян, собравшись под дубом, решают государственные дела и всегда мудро ведут себя, то можно ли не проникнуться презрением к утонченностям других наций, которые с таким искусством и таинственностью делают самих себя знаменитыми и несчастными?

Управляемое таким образом государство нуждается в очень небольшом количестве законов, и по мере того как является необходимость в опубликовании новых законов, эта необходимость становится очевидной повсюду. Первый, кто их предложит, скажет только то, что все уже чувствуют, и не надо ни ухищрений, ни красноречия, чтобы превратить в закон то, что каждый решил сделать, убедившись, что другие поступят так же, как он.

Умствующих людей вводит в заблуждение то, что, имея перед глазами одни лишь государства, плохо устроенные с самого начала, они убеждаются в невозможности сохранить в них подобное устройство. Они изощряются в измышлении всевозможным глупостей, в которых ловкий плут и беззастенчивый говорун сумеют убедить парижскую или лондонскую толпу. Они не знают, что Кромвель был бы наказан бернским народом, а герцог Бофор высечен женевцами.

Но когда общественные узы начинают ослабевать, а государство начинает терять силу, когда частные интересы оказывают свое воздействие и маленькие общества начинают влиять на большое, — общий интерес затуманивается и находит себе противников: в голосованиях нет больше единогласия; общая воля не есть уже воля всех; возникают противоречия, споры, и самое лучшее мнение не проходит без пререканий.

Наконец, когда государство, близкое уже к гибели, существует лишь как пустая и кажущаяся форма, когда общественная связь порвана во всех сердцах, когда самые низкие интересы нагло присваивают себе священное имя общественного блага, — тогда общая воля немеет; все, руководимые тайными мотивами, уже не рассуждают, как граждане, как будто государство никогда не существовало, и под именем законов мошенническим образом проводят несправедливые декреты, которые имеют целью лишь частные интересы.

Следует ли отсюда, что общая воля уничтожена или развращена? Нет, — она всегда постоянна, неизменна и чиста, но она подчинена другим волям, которые ее осиливают. Каждый, отделяя свой интерес от интереса общего, хорошо понимает, что он не может совершенно отделить его; но та часть общего зла, которая придется на его долю, кажется ему ничтожной в сравнении с исключительными благами, которые он намеревается себе присвоить. За исключением этого личного блага он стремится к общему благу из-за своего личного интереса так же сильно, как и всякий другой. Даже продавая свой голос за деньги, он не угашает в себе общей воли; он ее устраняет. Ошибка, которую он совершает, заключается в том, что он изменяет положение вопроса и отвечает совершенно не на тот вопрос, который ему предлагают; так что, для того чтобы сказать своим голосованием: «это выгодно для государстваон говорит: «выгодно для такого-то человека или для такой-то партии, чтобы такое-то мнение прошло». Таким образом, закон общественного порядка в собраниях заключается не столько в том, чтобы поддерживать общую волю, как в том, чтобы именно эту волю всегда спрашивали и чтобы она всегда отвечала.

Я мог бы здесь высказать много соображений о простом праве голосования в каждом акте суверенитета, праве, которого ничто не может отнять у граждан; а также относительно права обсуждения, предложения, разделения и оспаривания, которое правительство всегда и тщательно предоставляет только своим членам. Но для изложения этого важного предмета потребовалось бы отдельное исследование, а всего сказать здесь я не могу.

ГЛАВА II О ГОЛОСОВАНИЯХ

В предыдущей главе было указано, что способ, каким решаются общие дела, может дать довольно верное указание относительно современного состояния нравов и здоровья политического организма. Чем более царит в собраниях согласие, т.е. чем более взгляды приближаются к единогласию, тем более господствует общая воля; но долгие дебаты, разногласия, шум указывают на преобладание частных интересов и на упадок государства.

Это представляется менее очевидным, когда государство состоит из двух или более сословий, как патриции и плебеи в Риме, ссоры которых часто нарушали порядок комиций даже в самые лучшие времена республики. Но это исключение более кажущееся, чем реальное, потому что в таком случае, благодаря присущему политическому организму пороку, имеются в наличности, так сказать, два государства в одном, и то, что неверно по отношению к обоим вместе, верно по отношению к каждому отдельно. И в самом деле, даже во времена наиболее бурные, народные плебисциты, если только сенат не впутывался в них, проходили всегда спокойно при громадном большинстве голосов. Так как граждане имели один общий интерес, то и народ имел только одну волю.

На другом конце круга единогласие снова восстанавливается, а именно когда граждане, впав в рабство, не обладают больше ни свободой, ни волей. Тогда страх и лесть обращают голосование в восклицания; обсуждения больше нет: либо обожают, либо проклинают. Таков был отвратительный способ обсуждения в сенате при императорах. Иногда это производилось с смешными предосторожностями. Тацит замечает, что при Отгоне сенаторы, осыпая Вителия проклятиями, в то же время старались произвести ужасающий шум, дабы, если бы случайно Вителий стал повелителем, он не мог знать, что каждый из них сказал.

Из таких различных соображений вытекают правила, на основании которых необходимо регулировать способ подсчета голосов и сравнения мнений, сообразно большей или меньшей легкости распознавания общей воли и большего или меньшего падения государства.

Есть только один единственный закон, который по своей природе требует всеобщего согласия: это общественный договор, потому что гражданская ассоциация есть наиболее добровольный акт в мире. Так как всякий человек рожден свободным и волен распоряжаться собственной личностью, то никто не может под каким бы то ни было предлогом поработить его без его согласия. Решить, что сын раба рождается рабом, это значит решить, что он не рождается человеком.

Если же в момент создания общественного договора находятся противники его, то их оппозиция не опорочивает договора, а препятствует только тому, чтобы эти противники были включены в него: это иностранцы между гражданами. Когда государство учреждено, то согласие определяется местом жительства; жить на известной территории — это значит подчиняться суверенитету32.

Кроме этого первоначального договора решение большинства обязывает всех остальных: это последствие самого договора. Но является вопрос, каким образом человек может быть свободным и принужденным подчиняться чужой воле? каким образом противники данного закона остаются свободными и в то же время подчиненными законам, на которые они не давали своего согласия?

Я отвечаю, что вопрос неправильно поставлен. Гражданин дает свое согласие на все законы: и на те, которые изданы помимо его воли, и даже на те, которые наказывают его, когда он осмеливается нарушить какой-нибудь из них.

Постоянная воля всех членов государства есть общая воля; благодаря этой общей воле они — граждане и свободны33. Когда предлагается закон в собрании народа, то их спрашивают вовсе не о том, одобряют ли они предложение, или отвергают его, но согласно ли это предложение с общей волей, которая есть и их воля, или нет: каждый, подавая свой голос, высказывается по этому вопросу, и из подсчета голосов вытекает изъявление общей воли. Таким образом, когда мнение, противоположное моему, побеждает, то это доказывает только то, что я ошибся, и то, что я считал общей волей, не было таковой. Если бы мое частное мнение победило, я сделал бы нечто другое, чем то, что я хотел сделать. И именно тогда я не был бы свободным.

Правда, это предполагает, что все свойства общей воли еще содержатся в большинстве; когда они перестают в нем заключаться, то, какое бы решение мы ни приняли, свободы уже нет.

Указав выше, как в публичных обсуждениях общая воля заменяется волями частными, я в то же время достаточно ясно указал средства, способные предупредить это злоупотребление; об этом я поговорю еще и ниже. По отношению к вопросу о пропорциональном количестве голосов, достаточном для объявления данной воли волей общей, я также указал принципы, по которым можно определить это количество. Разница в одном голосе нарушает равенство; один противник нарушает единогласие, но между единогласием и равенством есть еще много неравных делений, и каждое из них можно принять за норму сообразно с состоянием и нуждами политического организма.

Два общих правила могут служить для регулирования этих отношений: первое, что чем более важны и серьезны решения, тем более мнение побеждающее должно приближаться к единогласию; второе, что чем более возбужденный вопрос нуждается в скором решении, тем важнее сузить устанавливаемую разницу при разделении мнений: при решениях, которые должны быть приняты немедленно, перевес одного голоса должен быть достаточен. Первое из этих правил кажется более применимым по отношению к законам, а второе — по отношению к частным делам. Как бы там ни было, на основании комбинации указанных правил устанавливается лучшее отношение, которое можно дать большинству, для того чтобы оно могло решать.

ГЛАВА III О ВЫБОРАХ

По отношению к выборам государя и должностных лиц, являющимся, как я уже сказал, актами сложными, существует два способа, а именно: выборы и жребий. И тот и другой применялись в различных республиках, и теперь еще существует очень сложное смешение обеих систем в выборе венецианского дожа.

«Выборы путем жребия, — говорит Монтескье, — свойственны демократии». Я согласен, но как? «Жребий, — продолжает он, — есть способ избрания, никого не оскорбляющий; он дает каждому гражданину основательную надежду послужить отечеству». Это не доводы.

Если обратить внимание на то, что избрание начальников есть функция правительства, а не суверенитета, то понятно, почему избрание жребием более соответствует природе демократии, в которой администрация тем лучше, чем акты ее менее сложны.

В настоящей демократии должности — не преимущество, а тяжелая повинность, которую по справедливости нельзя наложить на одного в большей степени, чем на другого. Один только закон может возложить эту повинность на того, на кого упадет жребий; а так как тогда условия равны для всех и выбор не зависит ни от чьей человеческой воли, то и нет частичного отступления, которое нарушало бы всеобщность закона.

При аристократическом образе правления государь избирает государя; правительство сохраняется само собой, и выборы здесь уместны.

Пример выборов венецианского дожа подтверждает, а вовсе не разрушает это различие: эта смешанная форма пригодна для смешанного правительства, потому что ошибочно считать венецианское правительство истинной аристократией. Если народ не принимает там никакого участия в правительстве, то знать и представляет там собой народ. Толпа бедных Барнаботов никогда не получала никаких должностей, и вся ее знатность дает ей только пустой титул превосходительства и право присутствовать в большом совете. Так как этот большой совет так же многочислен, как наш генеральный совет в Женеве, то его знатные члены имеют не больше привилегий, чем наши простые граждане. Верно и то, что если оставить в стороне крайние различия обеих республик, то женевская буржуазия представляет точную копию венецианского патрициата. Наши местные уроженцы и жители напоминают горожан и народ в Венеции; наши крестьяне напоминают континентальных подданных Венеции; с какой бы стороны мы ни рассматривали эту республику (оставив в стороне ее величину), правительство ее не более аристократическое, чем наше. Все различие заключается в том, что при отсутствии пожизненного главы государства нам не нужно метать жребий.

Выборы путем жребия представляли бы мало неудобств в настоящей демократии, в которой при всеобщем равенстве как в правах, так и в талантах, как по принципам, так и по богатству выбор стал бы почти безрапичен. Но я уже сказал, что истинной демократии не существует.

В тех случаях когда прибегают и к выборам и к жребию, путем первых следует заполнить места, требующие особых талантов, каковы военные должности, а путем второго — те места, где достаточны здравый смысл, справедливость, честность, каковы должности судейские, потому что в хорошо устроенном государстве все эти качества свойственны всем гражданам.

Ни метание жребия, ни выборы не применяются при монархическом правительстве. Так как монарх является по праву единственным главою государства и должностным лицом, то выбор помощников принадлежит только ему. Когда аббат де-Сен-Пьер предложил пополнить советы французского короля и выбирать членов их посредством голосования, то он не заметил того, что предлагает изменить форму правительства.

Мне остается сказать несколько слов о способе подачи и подсчета голосов в народном собрании; но, быть может, история римского управления выяснит в этом отношении все правила гораздо яснее, чем я их сумею установить. Внимательному читателю будет уместно посмотреть немного подробнее, каким образом решались общественные и частные дела в совете, состоявшем из двухсот тысяч человек.

 

ГЛАВА IV О РИМСКИХ комициях

У нас не осталось никаких достоверных памятников о первых временах Рима. Есть даже большое вероятие, что большинство историй, которые рассказывают о них, — басни34. И в общем наиболее поучительная часть народных летописей — история возникновения народов — есть именно та часть, которой у нас больше всего не хватает. Ежедневный опыт показывает нам, по каким причинам возникают революции в империях; но так как народов больше не образуется, то нам остается лишь строить догадки, чтобы объяснить, как они сформировались.

Обычаи, которые мы находим уже установившимися, свидетельствуют, по крайней мере, о том, что эти обычаи откуда-то произошли. Из традиций, которые восходят до времен этого происхождения, те, которые поддерживаются наибольшими авторитетами и которые подкрепляются наиболее  сильными соображениями, должны считаться и наиболее достоверными. Вот те правила, которыми я пытался руководиться в своих изысканиях о том, каким образом наиболее свободный и наиболее могущественный народ в мире отправлял свою верховную власть.

После основания Рима зарождающаяся республика, т.е. армия основателя, составленная из албанцев, сабинцев и иностранцев, была разделена на три класса, которые на основании этого деления были названы трибами. Каждая из этих триб была подразделена на десять курий, а каждая курия — на декурии, а во главе их были поставлены начальники, называвшиеся курионами и декурионами.

Кроме того, из каждой трибы был составлен корпус в сто всадников, или рыцарей, называвшийся центурией; откуда видно, что эти деления, мало нужные для города, были вначале только военными делениями. Но кажется, что инстинкт величия толкал маленький город Рим уже заранее к гражданскому устройству, достойному мировой столицы.

Из этого первого деления возникло скоро затруднение: дело в том, что так как триба албанцев35 и триба сабинцев36 оставались в одном и том же положении, а триба иностранцев37 беспрестанно возрастала благодаря постоянному наплыву последних, то эта последняя не замедлила превзойти первые две. Реформа, которую Сервий применил для устранения этого опасного осложнения, состояла в изменении деления и в замене уничтоженного им деления на расы другим — по местам города, занятым каждой трибой. Вместо трех триб он учредил четыре. Каждая из них занимала один из римских холмов и носила его имя. Таким образом, устраняя существовавшее неравенство, он предупредил его и на будущее время, а чтобы это деление было делением не только мест, но и людей, он запретил жителям одного квартала переселяться в другой, а это помешало слиянию рас.

Он удвоил также три старые центурии всадников и прибавил к ним еще двенадцать, но все-таки сохранив за ними старые имена, — средство простое и справедливое, благодаря которому он закончил отделение сословия всадников от народа, не возбуждая в последнем ропота. К этим четырем городским трибам Сервий прибавил пятнадцать других, названных им трибами деревенскими, потому что они были образованы из деревенских жителей, разделенных на такое же количество кантонов. В последующее время учредили столько же новых триб; так что в конце концов римский народ оказался разделенным на тридцать пять триб — число, которое осталось неизменным до конца республики.

Это различие городских триб и триб деревенских оказало известное влияние, которое необходимо отметить, потому что другого такого примера нет и потому что этому факту Рим обязан был сохранением своих нравов и ростом своей империи. Можно было бы думать, что городские трибы присвоят себе очень скоро силу и почести и не замедлят унизить деревенские трибы, но оказалось наоборот. Известна склонность первых римлян к деревенской жизни. Эту склонность внушил им мудрый реформатор, который соединил свободу с военными и земледельческими трудами и предоставил, так сказать, городу искусство, ремесла, интриги, богатство и рабство.

И так как все, что в Риме было выдающегося, жило в деревне и занималось земледелием, то привыкли искать только там опору республики. Этот образ жизни, которому следовали наиболее достойные патриции, был почитаем всеми. Простая и трудолюбивая жизнь сельчан предпочиталась бездельной и развратной жизни римских горожан; и тот, кто был бы в городе только несчастным пролетарием, будучи в деревне земледельцем, становился уважаемым гражданином. Не без основания, говорит Варрон, наши великодушные предки устроили из деревни питомник тех сильных и могучих людей, которые защищали их в военное время и кормили их во время мира. Плиний положительно указывает, что деревенские трибы пользовались почетом благодаря людям, входившим в их состав, тогда как в городские трибы переводили из презрения тех, кого хотели унизить. Сабинец Аппий Клавдий, явившись в Рим, чтобы там поселиться, был осыпан почестями и записан в деревенскую трибу, которая впоследствии приняла имя его семьи. Наконец, все вольноотпущенники вступали в городские трибы и никогда — в сельские; и в течение всего времени существования республики не было ни одного примера, чтобы кто-нибудь из этих вольноотпущенников добился какой-нибудь должности, хотя бы он и стал гражданином.

Это правило было превосходно, но оно проводилось так строго, что произошли, наконец, изменение и, конечно, злоупотребление в управлении.

Во-первых, цензоры, издавна присвоивши себе право произвольно переписывать граждан из одной трибы в другую, позволяли большей части граждан записываться в ту трибу, в какую им было угодно. Позволение это ни к чему хорошему не привело и отняло у цензуры одно из самых могучих ее средств. Кроме того, так как сильные и богатые люди все вписывались в деревенские трибы, а ставшие гражданами вольноотпущенники оставались вместе с чернью в городских трибах, то трибы в общем не имели ни определенного места, ни определенной территории, но все до того смешались, что членов каждой из них можно было отличить только по спискам, так что идея слова «триба» перешла из области отношений реальных в область отношений личных или, скорее, стала почти химерой.

Произошло еще и то, что городские трибы, будучи ближе к государственным делам, часто оказывались и сильнее в комициях и продавали государство тем, кто хотел покупать голоса мошенников, составлявших эти трибы.

Что касается курий, то, так как учредитель их установил десять курий в каждой трибе, весь римский народ, заключавшийся тогда в стенах города, оказался разделенным на тридцать курий, из которых каждая имела свои храмы, своих богов, своих начальников, своих жрецов и свои праздники, называвшиеся compitalia, похожие на те праздники, которые впоследствии происходили в деревенских трибах (paganalia).

Так как при новом разделении Сервия это число тридцать не могло разделиться на равные части, на четыре трибы, то он и не захотел трогать этого деления, и независимые от триб курии стали другим делением римских обитателей; но о куриях не возникало вопроса ни в среде деревенских триб, ни в среде входившего в их состав народа, потому что раз трибы стали учреждением чисто гражданским, а для наборов войск было введено особое управление, то военные деления Ромула оказались излишними. Таким образом, хотя каждый гражданин и был записан в трибу, этого все-таки было недостаточно, чтобы каждый состоял и в курии.

Сервий произвел еще третье деление, которое не имело никакого отношения к двум предшествующим, но по своим результатам оказалось наиболее важным. Он разделил весь римский народ на шесть классов, между которыми он не сделал различия ни по месту жительства, ни по происхождению, но по имуществу: два первых класса состояли из богатых, последние — из бедных, а средние — из тех, кто обладал средним состоянием. Эти шесть классов были разделены, в свою очередь, на сто девяносто три группы, называвшиеся центуриями, а группы эти были так распределены, что первый класс составлял больше половины их, а последний образовал только одну центурию. Таким образом, оказалось, что класс, наименее многочисленный по входящему в него количеству людей, составлял наибольшее число центурий, а весь последний класс считался только за одно подразделение, хотя он один составлял более половины жителей Рима. Дабы народу труднее было разобраться в последствиях этой реформы, Сервий постарался придать ей военный вид. Он вписал во второй класс две центурии оружейных мастеров, а в четвертый класс две центурии мастеров военных сооружений. В каждом классе, за исключением последнего, он разделил молодых и старых, т.е. тех, которые были обязаны отбывать воинскую повинность, и тех, которые, согласно закону, по возрасту освобождались от этой повинности. Это различие гораздо более, чем различие по имуществу, вызвало необходимость частого возобновления ценза, или переписи. Наконец, он постановил, что народное собрание должно происходить на Марсовом поле, и чтобы те, которые по возрасту должны были служить в армии, являлись на собрания вооруженными.

Причина, по которой он и в последнем классе не провел деления на молодых и старых, заключалась в том, что черни, из которой этот класс был составлен, не предоставлялось чести носить оружие для защиты отечества. Необходимо было иметь очаг, для того чтобы получить право защищать его, и из среды многочисленных толп бродяг, которыми блещут современные королевских армии, не нашлось бы, вероятно, ни одного солдата, который не был бы с презрением исключен из римской когорты: солдаты были тогда защитниками свободы.

Впрочем, в последнем классе отличали тем не менее пролетариев от тех, кого называли capite censi. Первые, не совсем низведенные до нуля, доставляли, по крайней мере, государству граждан, а иногда даже, в случаях крайней необходимости, и солдат. Что же касается тех, которые ничем не владели и которых можно было считать только поголовно, то их значение было низведено до нуля, и Марий первый осмелился вербовать их в войска. Не решая здесь вопроса о том, была ли эта третья перепись хороша или дурна сама по себе, я могу все-таки, как мне кажется, утверждать, что только простые нравы первых римлян, их бескорыстие, их склонность к земледелию, их презрение к торговле и к погоне за барышами могли сделать ее применимой на практике. Где тот современный народ, у которого ужасающая жадность, беспокойный дух, интриги, постоянные перемещения, вечные колебания в имущественном положении могли бы дать возможность существовать подобному установлению в течение двадцати лет, без того чтобы все государство не было приведено в смятение? Надо, кроме того, отметить и то, что нравы и цензура более сильные, чем вышеописанный институт, исправили его недостатки в Риме и что какой-нибудь богач мог очутиться в классе бедных за то, что он слишком выставлял напоказ свое богатство.

Из всего этого легко понять, почему всегда упоминается только о пяти классах, тогда как в действительности их было шесть. Так как шестой класс не доставлял солдат в армию, не голосовал на Марсовом поле38 и почти не находил себе применения в республике, то он редко и принимался в расчет.

Таковы были различные подразделения римского народа. Посмотрим теперь, какой результат давали они в народных собраниях. Эти собрания, законно созванные, назывались комициями; они происходили на Римской площади или на Марсовом поле и разделялись на комиции по куриям, по центуриям и по трибам в зависимости от одной из тех трех форм, по которой они созывались. Комиции куриатские были учреждены Ромулом; комиции по центуриям — Сервием, и комиции по трибам — народными трибунами. Ни одни закон не мог быть санкционирован, ни один чиновник — избран иначе как в комициях; и так как не было ни одного гражданина, который не был бы записан; в курию, или в центурию, или в трибу, то отсюда следовало, что ни один гражданин не был лишен права голоса и что римский народ был действительно сувереном и по праву и в действительности.

Для того чтобы комиции были законно собраны и для того чтобы то, что там делалось, имело силу закона, необходимы были три условия: во-первых, чтобы учреждение или чиновник, созывающий их, был облечен необходимой для этого, властью; во-вторых, чтобы собрание состоялось в один из дней, определенных законом для таких собраний, и, в-третьих, чтобы предсказания были благоприятны.

Основание первого правила не нуждается в объяснении; второе есть вопрос порядка; так, не позволялось устраивать комиции в праздничные и базарные дни, когда крестьяне, являясь в Рим для устройства своих дел, не могли провести весь день на общественной площади; посредством третьего правилу сенат держал в узде гордый и подвижный народ и умерял во-время горячность пылких трибунов; но последние нашли очень много средств, чтобы освободиться от этой помехи.

Издание законов и выборы начальников были не единственными делами, подлежавшими суждению комиций. Так как римский народ захватил в свои руки самые важные правительственные функции, то можно сказать, что на этих собраниях решалась судьба Европы. Это различие в предметах обсуждения вызвало и появление различных форм, которые принимали эти собрания, сообразно с вопросами, относительно которых им следовало высказаться.

Чтобы судить об этих различных формах, достаточно их сравнить. Учреждая курии, Ромул имел в виду сдерживать сенат посредством народа и народ посредством сената, господствуя одинаково над обоими. Посредством этой формы он предоставил народу весь авторитет количества, чтобы уравновесить авторитет могущества и богатства, предоставленный патрициям. Но, следуя духу монархии, он предоставил все-таки более преимуществ патрициям путем влияния их клиентов на многочисленность голосов. Это удивительное учреждение патронов и клиентов было шедевром политики и человечности, без которого патрициат, столь противный республиканскому духу, не мог бы существовать. Рим один только имел честь дать миру прекрасный пример, который никогда не порождал злоупотреблений и которому, однако, никогда не следовали.

Так как та же форма курий существовала при царях до Сервия и так как царство последнего Тарквиния не считалось законным, то за царскими законами вообще сохранилось имя leges curiatae (куриатских законов).

При республике курии, оставаясь ограниченными только четырьмя городскими трибами и включая в свой состав только римскую чернь, не могли нравиться ни сенату, который стоял во главе патрициев, ни трибунам, которые хотя и были плебеями, но стояли во главе состоятельных граждан. Они потеряли все свое значение; их падение было так велико, что тридцать ликторов, собранные со всех курий, решали то, что должны были решать комиции по куриям.

Деление по центуриям было так выгодно аристократии, что сначала трудно понять, как сенат не побеждал всегда в комициях по центуриям, которые избирали консулов, цензоров и других курульных чиновников. В самом деле, из ста девяносто трех центурий, образовавших шесть классов всего римского народа, один первый класс образовал девяносто восемь центурий, а так как голоса считались только по центуриям, то один первый класс имел в своем распоряжении большее число голосов, чем все остальные. Когда все эти центурии приходили к соглашению, то прекращали даже дальше собирать голоса, и то, что решало незначительное число, выдавалось за решение массы; и можно сказать, что в комициях по центуриям дела решались скорее по большинству денег, чем по большинству голосов.

Но эта чрезмерная власть умерялась двумя средствами. Во-первых, так как трибуны обычно и большое число плебеев всегда было в классе богатых, то они уравновешивали влияние патрициев в этом первом классе.

Второе средство заключалось в том, что, вместо того чтобы центурии голосовали с самого начала по порядку, что заставило бы постоянно начинать с первой, назначали центурию по жребию, и избранная таким образом центурия одна только39 производила выборы, после чего все центурии, созванные на другой день по их рангу, повторяли то же избрание и обыкновенно подтверждали его. Таким образом, отнимали авторитет примера у ранга, чтобы передать авторитет этот жребию, согласно принципам демократии. Из этого обычая вытекало и еще одно преимущество, а именно: у граждан, живших в деревнях, было время между двумя выборами осведомиться о заслугах предварительно выставленного кандидата и таким образом голосовать сознательно. Но под предлогом ускорения в конце концов отменили этот обычай, и оба избрания производились в один и тот же день.

Комиции по трибам были собственно советом римского народа; они созывались только трибунами, здесь избирались трибуны, и здесь же трибуны проводили свои плебисциты. Не только сенат не занимал в них особого положения, но он не имел права даже присутствовать на них, и сенаторы, обязанные повиноваться законам, которых они не имели возможности даже голосовать, были в этом отношении менее свободными, чем последние граждане. Эта несправедливость совершенно не сознавалась, и ее одной было достаточно, чтобы признать недействительными декреты учреждения, в которое не все члены имели доступ. Если бы все патриции присутствовали на этих комициях, пользуясь правом, которым они обладали как граждане, ставшие, таким образом, обыкновенными частными лицами, то они не оказали бы никакого влияния на форму голосования, которое производилось поголовно и при котором самый незначительный пролетарий имел такое же значение, как первый сенатор.

Мы видим, таким образом, что, кроме порядка в смысле собирания голосов, явившегося результатом различных подразделений столь многочисленного народа, эти подразделения не сводились к формам самим по себе безразличным, но каждая из них давала результаты, соответственные тем видам, из-за которых она предпочиталась. Не входя по этому вопросу в дальнейшие детали, из предыдущих указании ясно все-таки, что комиции по трибам были более благоприятны для народного правительства, а комиции по центуриям — для аристократии. Что касается комиции по куриям, в которых большинство образовала одна римская чернь, то, так как они годились только для содействия тирании и для преступных намерений, они должны были потерять свое значение, потому что даже бунтовщики воздерживались от средства, которое слишком открывало бы их проекты. Нет сомнения, что все величие римского народа воплощалось только в комициях по центуриям, которые одни только включали весь народ, тогда как в комиции по куриям не входили деревенские трибы, а в комиции по трибам — сенат и патриции.

Что касается способа собирания голосов, то у первых римлян он был так же прост, как их нравы, хотя и менее прост, чем в Спарте. Каждый подавал свой голос громко, а писец постепенно записывал голоса; большинство голосов в каждой трибе определяло голосование трибы; большинство голосов триб определяло голосование народа; точно так же происходило и в куриях и в центуриях. Этот обычай был хорош только до тех пор, пока среди граждан царила честность и пока каждый стыдился подавать публично свой голос за несправедливое предложение или за недостойного человека. Но когда народ развратится и голоса начали покупаться, то более удобной стала тайная подача голосов, чтобы сдерживать покупателей путем недоверия и дать возможность плутам не быть изменниками.

Я знаю, что Цицерон порицает эту перемену и частью приписывает ей гибель республики. Но хотя я и понимаю все значение, которое должен иметь в данном случае авторитет Цицерона, я не могу согласиться с ним; я, напротив, думаю, что гибель государства ускорилась потому, что не было произведено достаточно подобных изменений. Так как режим здоровых людей не годится для больных, то не нужно хотеть править развращенным народом посредством тех же законов, которые хороши для народа добродетельного. Ничто не доказывает лучше этого правила, как длительность Венецианской республики, подобие которой существует и теперь единственно потому, что ее законы годятся только для порочных людей.

Итак, гражданам раздавали дощечки, посредством которых каждый мог голосовать так, чтобы нельзя было знать, каково его мнение. Были установлены также новые формальности для сбора дощечек, для счета голосов, для сравнения чисел и т. д. Это не помешало, однако, тому, чтобы  добросовестность чиновников, отправлявших эти функции40, не подвергалась часто сомнению. Наконец, для того чтобы помешать плутням и продаже голосов, были изданы особые эдикты, масса которых доказывает их бесполезность.

В последние времена республики часто бывали вынуждены прибегать к чрезвычайным средствам, для того чтобы восполнить недостатки законов. То предполагали чудеса, но это средство, которое могло иметь влияние на народ, не имело влияния на тех, которые управляли им; то собрание созывалось внезапно, пока кандидаты не успевали еще обделать свои плутни; то целое заседание посвящалось разговорам, когда по всем признакам народ готов был принять дурное решение. Но честолюбие в конце концов умело устранить все препятствия, и представляется невероятным, как среди такого множества злоупотреблений этот огромный народ, уважая свои древние законы, не переставал выбирать чиновников, издавать законы, судить преступления, решать дела частные и общественные почти с такой же легкостью, как это мог делать сам сенат.

ГЛАВА V О ТРИБУНАТЕ

Когда нельзя установить точной пропорции между составными частями государства или когда неустранимые причины изменяют беспрестанно отношения частей в государстве, тогда учреждается особенная магистратура, которая не находится ни в какой связи с другими, но которая перемещает всякий член пропорции на его настоящее место и образует связь, или средний член пропорции, — или между государем и народом, или между государем и сувереном, или, если это необходимо, между теми и другими.

Это учреждение, которое я назову трибунатом, является охранителем законов и законодательной власти. Иногда оно служит для охраны суверена против правительства, как это делали в Риме народные трибуны, иногда он служит для поддержания правительства против народа, как это делает теперь в Венеции совет десяти, а иногда для того, чтобы поддержать равновесие и с той и с другой стороны, как это делали эфоры в Спарте.

Трибунат не есть составная часть гражданской общины, и он не должен принимать никакого участия ни в исполнительной, ни в законодательной власти; но именно поэтому его власть обширнее обеих вышеупомянутых, ибо, не будучи в состоянии ничего сделать, трибунат может всему помешать. Будучи защитником законов, он — власть более священная и более почитаемая, чем государь, который их выполняет, и чем суверен, который их издает. Это ясно было видно в Риме, когда гордые патриции, презиравшие постоянно весь народ, были принуждены склоняться перед простым народным чиновником, который не обладал ни юрисдикцией, ни правом гаданий.

Трибунат, разумно умеренный, является наиболее прочной опорой хорошего государственного управления; но, усиливаясь хотя бы в незначительной степени более, чем следует, он опрокидывает все. Что же касается слабости, то она не в его природе, и если он имеет хоть какое-нибудь значение, то это значение никогда не меньше должного.

Трибунат вырождается в тиранию, когда он узурпирует исполнительную власть, которую он должен только умерять, и когда он стремится отменять законы, которые он должен только охранять. Огромная власть эфоров, бывшая безопасной, пока Спарта сохраняла свои нравы, ускорила начавшееся развращение ее. Агис, убитый этими тиранами, был отомщен своим преемником. Преступление и наказание эфоров в одинаковой степени ускорили гибель республики, и после Клеомена Спарта потеряла все свое значение. Рим погиб точно таким же образам, и чрезвычайная власть трибунов, постепенно узурпируемая, послужила, наконец, при помощи законов, созданных для охраны свободы, орудием безопасности для императоров, которые разрушали свободу. Что касается венецианского совета десяти, это — кровавый трибунал, одинаково ужасный как для патрициев, так и для народа, который, вместо того чтобы твердо охранять законы, служит после уничтожения их лишь к тому, чтобы наносить в темноте те удары, которых не осмеливаются даже замечать.

Трибунат ослабляется, как и правительство, если количество его членов увеличивается. Когда трибуны римского народа, бывшие сначала в числе двух, затем пяти, вознамерились удвоить это число, то сенат не поставил им никаких препятствий, так как он был уверен, что сможет удержать одних посредством других. Так оно, конечно, и произошло.

Лучшее средство для предупреждения узурпации столь могущественного учреждения — средство, которым никакое правительство до сих пор еще не пользовалось, было бы не делать этого учреждения постоянным, но регулировать промежутки, во время которых оно прекращало бы свое существование. Эти промежутки, которые не должны были бы быть особенно большими, дабы не дать времени укрепиться злоупотреблениям, могут быть определены законом так, чтобы было легко сократить их в случае необходимости посредством комиссий. Это средство не представляет, как мне кажется, неудобства, потому что, как я сказал, трибунат, не входя составной частью в конституцию, может быть отменен, не внося расстройства в нее; средство это мне кажется действительным потому, что вновь восстановленные чиновники не берут отправным пунктом своей деятельности власть, которую имели их предшественники, но ту, которую дает им закон.

ГЛАВА VI О ДИКТАТУРЕ

Отсутствие в законах гибкости, которое мешает им приспособляться к событиям, может в известных случаях делать их гибельными и привести государство к крушению во времена кризисов. Порядок и медленность форм требуют известного промежутка времени, а события иногда не терпят отлагательств. Могут представиться тысячи случаев, которых законодатель совершенно не предвидел, и крайне необходима такая предусмотрительность, которая сознает, что всего предвидеть нельзя.

Не следует поэтому стремиться к укреплению политических учреждений до такой степени, чтобы отнимать возможность временного прекращения их действия. Даже Спарта пренебрегала иногда своими законами. Но только большие опасности могут уравновесить опасность, проистекающую от изменения общественного порядка, а священную власть законов следует останавливать только в том случае, когда дело идет о спасении отечества. В этих редких и ясно определенных случаях охрана общественной безопасности вручается особым актом наиболее достойному. Это поручение может быть дано двумя способами в зависимости от рода опасности.

Если, для того чтобы устранить опасность, достаточно  увеличить деятельность правительства, то все отрасли управления концентрируются в руках одного или двух членов его, и таким образом приостанавливается не действие законов, а изменяется только форма управления на основании этих законов. Но если опасность столь велика, что аппарат законов является препятствием для ее устранения, тогда назначается верховный начальник, который заставляет умолкнуть все законы, и устраняет на время верховную власть. В подобных случаях общая воля несомненна, так как очевидно, что главное стремление народа заключается в том, чтобы государство не погибло. Таким образом, временная приостановка законодательной власти не отменяет ее; должностное лицо, которое заставляет ее умолкнуть, не может заставить ее говорить; оно господствует над ней, но оно лишено возможности быть ее представителем. Оно может сделать все, за исключением законов.

Первое средство применялось римским сенатом, когда он наделял консулов особой властью посредством специальной формулы, гласившей, чтобы консулы заботились о спасении республики; второй способ применялся, когда один из двух консулов назначал диктатора41 — обычай, заимствованный Римом от Эльбы.

В первые времена республики к диктатуре прибегали очень часто, потому что государство не обладало еще достаточно прочным устройством, чтобы быть в состоянии держаться одной силой своей конституции. Так как нравы того времени делали излишними целый ряд предосторожностей, которые были бы необходимы в другое время, то не боялись ни того, что диктатор злоупотребит своей властью, ни что он попытается сохранить ее дольше означенного срока. Казалось, напротив, что такая огромная власть была тягостна для облеченного ею, настолько он спешил отделаться от нее, как будто бы заменять законы было постом слишком трудным и слишком опасным.

Поэтому не опасность злоупотреблений, но опасность упадка побуждает меня порицать частые применения этой высшей магистратуры в первые времена. Можно было опасаться, что, часто назначая диктаторов и для выборов, и для празднеств, и для выполнения голых формальностей, можно было опасаться, что эта мера станет менее грозной в случае необходимости и что общество привыкнет смотреть, как на пустой титул, на то назначение, которое применялось только для пустых церемоний.

К концу республики римляне, став более подозрительными, применяли диктатуру столь же скудно, как раньше злоупотребляли ею. Приятно было убедиться, что боязнь их была мало обоснована, что слабость столицы являлась гарантией безопасности ее против посягательств магистратов, пребывавших в ней, что в известных случаях диктатор мог защитить общественную свободу, не будучи никогда в состоянии посягнуть на нее, и что оковы для Рима оказались выкованными не в самом Риме, а в среде его армий.

Незначительное сопротивление, оказанное Марием Сулле и Помпеем Цезарю, ясно показало, чего можно ожидать от внутренней власти в борьбе с внешней силой.

Эта ошибка заставила римский народ сделать несколько крупных промахов; таким промахом было, например, нежелание назначить диктатора во время дела Каталины, так как в данном случае вопрос шел только о самом Риме и самое большее о какой-нибудь итальянской провинции, так что при той безграничной власти, какую законы предоставляли диктатору, он легко раскрыл бы заговор, подавленный только благодаря стечению счастливых обстоятельств, на что человеческая мудрость никогда не должна рассчитывать. Вместо этого сенат удовольствовался тем, что передал всю свою власть консулам, а от этого получилось то, что Цицерон, чтобы действовать с успехом, принужден был превысить предоставленную ему власть в одном из существенных пунктов, и если первые взрывы радости привели к одобрению его поведения, то вполне справедливо было то, что впоследствии потребовали у него объяснения за пролитую им вопреки законам кровь граждан, — упрек, которого нельзя было бы сделать диктатору. Но красноречие консула увлекло всех, и так как сам он, хотя и римлянин, любил славу больше своего отечества, то и стремится не столько к тому, чтобы отыскать наиболее верное средство для спасения отечества, сколько к тому, чтобы присвоить себе честь всего этого дела42. Поэтому он по справедливости был почтен, как освободитель Рима, и по справедливости же был наказан, как нарушитель закона. Каким бы блестящим ни было восстановление его в правах, несомненно, что это было помилование.

Впрочем, каким бы образом это важное поручение ни давалось, необходимо ограничить его продолжительность небольшим сроком, который ни в коем случае не мог бы быть продолжен. Во время кризисов, которые приводят к установлению диктатуры, государство или быстро разрушается или спасается; а раз настоятельная необходимость прошла, то диктатура становится или тиранической, или ненужной. В Риме диктаторы назначались только на шесть месяцев, и большая часть отказывалась от должности еще до окончания этого срока. Если бы срок был более продолжителен, то они, может быть, и попытались бы продолжить его еще дольше, как это сделали децемвиры, попытавшись продолжить свои годичные полномочия. Диктатор имел только время, чтобы выполнить те обязанности, для исполнения которых он был выбран; но у него не было времени, чтобы думать о других предприятиях.

ГЛАВА VII О ЦЕНЗУРЕ

Подобно тому как изъявление общей воли происходит путем закона, так изъявление общественного приговора производится посредством цензуры. Общественное мнение есть своего рода закон, исполнителем которого служит цензор, применяющий, подобно государю, закон к частным случаям.

Цензорский трибунал далеко не является, таким образом, судьей общественного мнения; он только глашатай этого мнения, и лишь только он отклоняется в сторону, как решения его становятся пустыми и остаются без последствий.

Бесполезно проводить различие между нравами народа и предметами его почитания, потому что все это связано одним и тем же принципом и по необходимости сливается. У всех народов мира выбор удовольствий определяет не природа, а мнение. Поднимите мнения людей, и нравы их очистятся сами по себе. Люди всегда любят то, что прекрасно или что они находят таковым; но именно в этом суждении ошибаются, а поэтому вопрос сводится к тому, чтобы направить это суждение. Кто судит о нравах — судит о чести, а кто судит о чести, тот черпает закон из мнения.

Мнения народа возникают из его конституции. Хотя закон и не регулирует нравов, но возникают они благодаря законодательству. Когда законодательство      ослабляется,    нравы вырождаются; но тогда приговор цензоров не произведет того действия, которое не могла произвести сила законов.

Отсюда вытекает, что цензура может быть полезной для сохранения нравов, но не имеет никакого значения для их восстановления. Назначайте цензоров, пока законы имеют силу; как только они ее потеряли, все окажется безнадежным. Ничто, основанное на законе, не будет иметь силы, когда этой силы не имеют сами законы.

Цензура поддерживает нравы, мешая мнениям развращаться, сохраняя правильность их мудрыми действиями, иногда даже установляя эти мнения, когда они еще не определились. Обычай иметь заместителей в дуэлях, доведенный до безумия во французском королевстве, был отменен следующими только словами одного из королевских эдиктов: «Что касается тех, которые так трусливы, что приглашают заместителей…» Это суждение, предупреждая суждение общества, определило сразу направление его; но когда те же эдикты хотели постановить, что такой же трусостью является сама дуэль, что совершенно верно, но что противно общепринятому мнению, то общество начало только издеваться над решением вопроса, по которому суждение общества было уже сделано.

В другом месте я сказал43, что, так как общественное мнение не может быть принуждаемо к чему-нибудь, то для трибунала, учрежденного для того, чтобы представлять общественное мнение, не нужно было никакого принуждения. Нельзя выразить достаточного изумления перед тем, с каким искусством этот стимул, совершенно утраченный у современных народов, пускался в ход римлянами, а еще лучше лакедемонянами.

Когда человек безнравственный высказывал мудрые замечания в спартанском сонете, то эфоры, не обращая как будто внимания на говорящего,  заставляли гражданина добродетельного высказать то же мнение. Какая честь для одного, какое предостережение для другого, хотя ни тот, ни другой не получали ни похвалы, ни порицания! Какие-то пьяницы с Самоса загрязнили трибунал эфоров. На другой день публичным эдиктом самосцам разрешено было быть грубиянами. Настоящее наказание было бы менее суровым, чем подобная безнаказанность. Когда Спарта высказывала свое суждение относительно того, что честно и что бесчестно, то Греция не протестовала.

ГЛАВА VIII О ГРАЖДАНСКОЙ РЕЛИГИИ

У людей с самого начала не было других царей, кроме богов, ни другого правительства, кроме теократического; они рассуждали, как Калигула, и рассуждали тогда правильно. Нужны продолжительные изменения в чувствах и идеях, чтобы можно было решиться принять подобное себе существо за господина и думать при этом, что так будет хорошо.

Следствием одного только того, что бога ставили во главе каждого политического общества, оказалось столько же богов, сколько было народов. Два чуждых друг другу народа, находившихся почти всегда во враждебных отношениях, не могли долго признавать одного и того же повелителя; две армии, сражающиеся между собою, не могли бы повиноваться одному и тому же начальнику. Таким образом, результатом национальных подразделений явился политеизм, а отсюда уже произошла теологическая и гражданская нетерпимость, что в сущности одно и то же, как будет показано ниже.

То, что грекам пришла фантазия найти своих богов у варварских народов, произошло от того, что они смотрели на себя как на природных владык этих народов. Но в наше время смешной должна показаться эрудиция, которая все время вертится на тождестве богов различных наций; как будто Молох, Сатурн и Хронос могли быть одним и тем же божеством; как будто Ваал финикийцев, Зевс греков, Юпитер латинян могли быть одним и тем же; как будто могло остаться что-нибудь общее у химерических существ, носящих различные имена.

Если меня спросят, каким образом во времена язычества, когда каждое государство имело свой культ и своих богов, не было религиозных войн, то я отвечу, что это произошло именно потому: что каждое государство, имея собственный культ, там же как: и собственное правительство, не отличало своих богов от своих законов. Политическая война была также и войной теологической. Сферы влияния богов были, так сказать, определены границами наций; бог одного народа не имел никакого права над другими народами; боги язычников не были ревнивыми богами; они разделили между собой владычество над миром. Даже Моисей и еврейский народ иногда поддавались этой идее, говоря о боге Израиля. Они считали, конечно, ничтожными богов ханаанцев, народов проклятых, обреченных на гибель, место которых они должны были занять; но посмотрите, как они говорят о божествах соседних народов, на которых им запрещено было нападать. «Разве владение тем, что принадлежит Хамосу, вашему богу, — говорил Иеффай аммонитянам, — не есть ваше законное владение? Мы владеем по тому же праву теми землями, которые отвоевал для себя наш бог-победитель»44. В данном случае, как мне кажется, было ясно признанное равенство между правами Хамоса и правами бога Израиля.

Но когда евреи, подчиненные царям вавилонским, а впоследствии сирийским, упорно не захотели признавать никакого бога, кроме своего собственного, то этот отказ, принятый за бунт против победителя, навлек на них преследования, о которых можно прочитать в истории и подобных которым не было до христианства45. Так как каждая религия неразрывно связана с законами государству ее предписавшего, то единственным средством обратить народ в свою религию было поработить его, а единственными миссионерами были завоеватели; И там как обязанность изменять религию была законом для побежденных, то прежде чем говорить о перемене религии, надо было начинать с победы. Не люди вовсе сражались за богов, а как у Гомера, боги сражались за людей. Каждый просил у своего бога победы и оплачивал эту победу новыми алтарями. Римляне, прежде чем взять какую-нибудь крепость, упрашивали местных богов покинуть ее, а если они оставили тарентинцам их разгневанных богов, то это произошло потому, что они считали этих богов подчиненными своим богам и принужденными оказывать им почести. Они оставляли побежденным их богов, как они оставляли им их законы. Часто единственной данью, которую они налагали, был венок Юпитеру Капитолийскому.

Наконец, так как римляне вместе с своим владычеством распространяли и свой культ и своих богов и так как часто они сами принимали в свой пантеон богов побежденных, предоставляя и тем и другим право гражданства, то народы этой огромной империи незаметно оказались обладателями множества богов и культов, почти везде одинаковых… Таким именно образом; язычество стало известно в мире как единая и одинаковая для всех религия.

При этих-то условиях пришел Иисус для установления на земле духовного царства; от этого отделения системы теологической от системы политической произошло то, что государство перестало быть единым; а отсюда произошли те внутренние неурядицы, которые постоянно волновали христианские народы. А так как эта новая идея — царства другого мира — не могла вместиться в голове язычников, то они и смотрели на христиан как на настоящих бунтовщиков, которые, под ложным видом покорности, искали лишь удобного момента, для того, чтобы стать независимыми и повелителями и чтобы легким маневром узурпировать власть, делая вид, что уважают ее. Такова были причина гонений.

То, чего язычники боялись, совершилось. Тогда все изменилось. Смиренные христиане заговорили иначе, и скоро это царство, якобы другого мира, стало под руководством видимого главы самым жестоким деспотизмом на земле. Но так как в этом царстве всегда были и государь и гражданские законы, то наличность двойной власти привела к вечному конфликту в юрисдикции, который сделал совершенно невозможным в христианских государствах всякое хорошее государственное устройство, и никогда нельзя было с точностью узнать, кому следовало повиноваться: светскому повелителю или священнику.

Многие народы даже в Европе и соприкасающихся с ней странах пытались все-таки сохранить пли восстановить старую систему, но без всякого успеха. Дух христианства проник повсюду. Религиозный культ стал независим от суверена и не был необходимо связан с государственным организмом. Магомет имел правильный взгляд; он хорошо связал свою политическую систему, и до тех пор пока созданная им форма правительства существовала при калифах и их преемниках, это правительство было действительно единым и в этом смысле хорошим. Но арабы, став народом цветущим, образованным, воспитанным, изнеженным и трусливым, были покорены варварами; тогда разделение между властями произошло вновь. Хотя оно менее очевидно у магометан, чем у христиан, но оно существует все-таки у первых, в особенности; у секты Али, и есть государства, как, например, Персия, где это деление постоянно дает себя чувствовать.

В Европе английские короли стали главой церкви; точно так же поступили цари; но, присвоив себе этот титул глав церкви, они стали скорее слугами ее, чем господами; они приобрели в гораздо меньшей степени право изменять ее, чем возможность ее поддерживать; они являются в ней не законодателями, а только государями.

Везде, где духовенство составляет особую корпорацию46, оно — повелитель и законодатель в своем отечестве. Итак, и в Англии и в России, как и везде, существуют две власти, два суверена.

Из всех христианских авторов один только философ Гоббс прекрасно понимал и зло и средство для его излечения; он один осмелился предложить соединение двух глав орла и приведение всего к политическому единству, без которого никогда ни государство, ни правительство не будут хорошо устроены. Но он должен был видеть и то, что дух господства в христианстве был несовместим с его системой и что интерес священника всегда будет сильней, чем интерес государства. Политику Гоббса сделало ненавистной не столько то, что в ней есть ужасного и ложного, сколько то, что в ней есть справедливого и верного47.

Я думаю, что, рассматривая с этой точки зрения исторические факты, легко можно опровергнуть противоположные воззрения Бейля и Варбуртона, из которых один уверяет, что никакая религия не полезна для политического организма, а другой, напротив, утверждает, что христианство является наиболее прочной опорой для государства. Первому можно было бы доказать, что ни одно государство не было основано без того, чтобы религия не послужила для него основанием, а второму, что христианский закон в сущности более вреден, чем полезен, для прочного государственного устройства. Для того чтобы я мог быть понят надлежащим образом, мне надо только придать больше точности слишком неопределенным религиозным идеям, относящимся к моему предмету.

Религия, рассматриваемая по ее отношению к обществу, которое может быть или общим или частным, может быть также разделена на два вида, а именно: религия человека и религия гражданина. Первая, не имеющая ни храмов, ни алтарей, ни обрядов, ограниченная только чисто внутренним культом высшего бога и вечными моральными обязанностями, есть чистая и простая религия евангелия, истинный теизм, и то, что можно назвать естественным божественным правом.

Другая  религия, составляющая принадлежность одной только страны, дает последней ее богов, ее собственных патронов и покровителей; у этой религии есть свои догматы, свои обряды, свой внешний культ, предписанный законами. Вне той единственной нации, которая исповедует эту религию; все остальное для последней представляется неверным, чуждым и варварским. Она простирает обязанности и права человека только на то пространство, которое занимают ее алтари. Таковы были религии всех первобытных народов религии, которым можно дать название божественного гражданского или положительного права.

Есть еще третий вид религии, более странный, который, давая людям два законодательства, две главы, два отечества, подчиняет их противоположным обязанностям и мешает им быть в одно и то же время и благочестивыми людьми и гражданами. Такова религия лам, такова религия японцев, и таково римское христианство. Последнее можно назвать религией священника. Отсюда проистекает нечто вроде смешанного и не общественного права, которому нет названия.

Если рассматривать эти три вида религии с политической точки зрения, то все они имеют свои недостатки. Третий вид настолько очевидно плох, что было бы потерей времени забавляться доказательством этого. Все, что разрывает социальное единство, ничего не стоит, все институты, которые ставят человека в противоречие с самим собой, никуда не годны.

Второй вид религии хорош в том отношении, что он соединяет культ божества с любовью к законам, а делая из отечество предмет почитания для граждан, религия учит их, что служить государству — значит служить богу-покровителю. Это род теократии, в которой не должно быть другого верховного жреца, кроме государя, и других жрецов, кроме магистратов. В таком случае умереть за свою страну значит итти на мученический подвиг; нарушить законы- значит оказаться нечестивцем, а подчинить виновного публичному отвержению — значит обречь его гневу богов: Sacer esto.

Но этот вид религии дурен в том отношении, что, будучи основан на ошибке и лжи, он обманывает людей, делает их доверчивыми, суеверными и растворяет истинный культ божества в пустой обрядности. Этого рода религия оказывает дурное влияние и тогда, когда, став исключительно тиранической, она делает народ кровожадным и нетерпимым, так что он думает только об убийствах и избиениях и верит, что он делает святое дело, убивая всякого, кто не принимает его богов. Это ставит такой народ в очень вредное для его безопасности, естественное состояние войны со всеми другими народами.

Остается, значит, религия человека, или христианство, но не современное христианство, а евангельское, совершенно отличное от первого.

Посредством этой святой, возвышенной, истинной религии все люди — дети одного и того же бога признают себя братьями, а общество, которое их соединяет, не распадается даже после смерти.

Но эта религия, не имея никакой особой связи с политическим организмом, оставляет за законом только ту силу, которую он представляет сам по себе, не прибавляя к этой силе никакой другой; а благодаря этому одна из крупных связей отдельного общества не оказывает своего действия. Больше того, религия эта не только не привязывает сердца граждан к государству, она отвращает их от него, как от всех остальных земных дел. Я не знаю ничего более противоположного социальному духу.

Нам могут сказать, что народ, состоящий из истинных христиан, образовал бы наиболее совершенное общество, какое только можно себе представить. В этом предположении я вижу только одну значительную трудность: общество, состоящее из истинных христиан, не было бы уже обществом, состоящим из людей.

Я утверждаю даже, что это предполагаемое общество при всем своем совершенстве не было бы ни более прочным, ни более долговечным. Благодаря тому, что оно будет совершенно, в нем не будет никакой связи. Порок, который разрушил

бы его, заключался быв самом совершенстве.

Каждый выполнял бы свой долг; народ подчинялся бы законам; начальники были бы справедливыми и умеренными; судьи — честными и неподкупными; солдаты презирали бы смерть; не существовало бы ни суетности, ни роскоши все это очень хорошо, но посмотрим, что дальше.

Христианство — религия всецело духовная, занятая исключительно небесными делами; отечество христианина не в этом мире; он исполняет, конечно, свой долг, но он исполняет его, относясь глубоко индиферентно к хорошему или дурному результату своих забот. Лишь бы ему не в чем было себя упрекнуть, а дальше ему совершенно безразлично, идут ли на земле дела хорошо или скверно. Если государство процветает, то он едва осмеливается пользоваться общественным благополучием; он боится, что возгордится славой своей страны. Если государство погибает, он благословляет десницу бога, карающую его народ.

Для того чтобы общество было мирным и чтобы гармония продолжала существовать, необходимо было бы, чтобы все граждане без исключения были одинаково добрыми христианами; но если, к несчастью, найдется хоть один честолюбец, хотя бы один лицемер вроде

Каталины или Кромвеля, то последнему будет легко справиться со своими благочестивыми соотечественниками. Христианское милосердие нелегко допускает, чтобы можно было подумать худо о своем ближнем. Как только такой человек посредством какой-нибудь хитрости сумеет повлиять на соотечественников и овладеть частью общественной власти, он сразу станет человеком, достойным уважения в их глазах: бог хочет, чтобы его уважали; скоро является и власть: бог хочет, чтобы ему повиновались. Если хранитель этой власти начинает злоупотреблять ею, то это бич, которым господь бог наказывает своих детей. Изгнать узурпатора не хватит духа; для этого надо было бы нарушить общественный покой, применить силу, пролить кровь; все это плохо согласуется с мягкосердечием христианина; и, наконец, не все ли ему равно, будет ли он свободным или рабом в этой юдоли бедствий. Главное — это попасть в рай, а смирение только средство для этого.

В случае какой-нибудь иноземной войны граждане охотно идут в сражение; никто из них не думает бежать; они выполняют свой долг, но не проникнуты горячим желанием победить; они умеют скорее умирать, чем побеждать. Не все ли равно, будут ли они победителями или побежденными? Разве провидение не знает лучше их то, что им нужно? Можно себе представить, какую выгоду может извлечь из такого стоицизма гордый, страстный и непреклонный враг. Противопоставьте им те благородные народы, которые были проникнуты горячей любовью к славе и отечеству. Поставьте вашу христианскую республику против Спарты или Рима: благочестивые христиане будут разбиты, раздавлены, уничтожены, прежде чем они успеют опомниться, или будут обязаны своим спасением только презрению к ним со стороны врага. По моему мнению, клятва солдат Фабия была прекрасной клятвой: они не клялись умереть или победить, они поклялись вернуться победителями и сдержали свою клятву. Никогда христиане не решились бы на подобную клятву: они сочли бы это искушением бога.

Но я ошибаюсь, говоря: христианская республика, — каждое из этих двух слов исключает другое: христианство проповедует лишь рабство и зависимость; дух его слишком выгоден для тирании, для того чтобы последняя не пользовалась постоянно этим. Истинные христиане созданы для того, чтобы быть рабами; они знают об этом, и это мало их смущает. Краткая земная жизнь имеет слишком мало ценности в их глазах.

Нам скажут, что христианские войска превосходны. Я это отрицаю. Пусть мне покажут превосходные христианские войска. Что касается меня, то я таковых не знаю. Мне укажут на крестовые походы. Не оспаривая храбрости крестоносцев, я замечу только, что они были вовсе не христианами, а солдатами первосвященника, гражданами церкви; они сражались за свою духовную страну, которую неизвестно каким образом церковь превратила в земную. Если хорошо рассмотреть крестовые доходы, то они подойдут под понятие язычества. Так как евангелие не устанавливает национальной религии, то никакая священная война не возможна φеди христиан.

При языческих императорах христианские солдаты были храбры; все христианские авторы утверждают это, и я им верю. Это было соревнование с языческими войсками. Но с тех пор как императоры стали христианами, этот стимул перестал существовать; а когда крест изгнал орла, исчезла вся римская доблесть.

Но, оставляя в стороне политические размышления, вернемся к праву и установим принципы в этом важном пункте. Право, которое общественный договор предоставляет суверену по отношению к подданным, не переходит, как я уже сказал, границ общественной пользы43.

Подданные должны отдавать отчет суверену в своих убеждениях, лишь поскольку убеждении эти важны для общины. А государству важно, чтобы каждый гражданин имел религию, которая заставила бы его любить свои обязанности. Но догматы этой религии интересуют государство и его членов лишь настолько, насколько эти догматы относятся к морали и обязанностям, которые исповедующий их обязан выполнять до отношению к ближнему. Каждый может иметь сверх того какие ему угодно убеждения, причем суверену вовсе не нужно их знать, потому, что он совершенно не компетентен в вопросах неба, и не его дело, какая судьба постигнет подданных в будущей их жизни, лишь бы они были хорошими гражданами в жизни земной.

Существует таким образом символ веры чисто гражданский, статьи которого суверен имеет право устанавливать не как догматы религии, конечно, но как чувства общественности, при отсутствии которых нельзя быть ни хорошим гражданином, ни верноподданным49. Не имея возможности принуждать кого-нибудь верить в установленные им догматы, государство может изгнать из своих пределов всякого, кто в них не верит; оно может его изгнать не как нечестивца, а как человека необщественного, как гражданина, неспособного любить откровенно законы и справедливость и неспособного также принести в жертву, в случае надобности, свою жизнь своему долгу. Если же кто-нибудь, признав публично эти догматы, ведет себя как неверующий в них, то он должен быть наказан смертью: он совершил величайшее преступление: он солгал перед законами.

Догматы гражданской религии должны быть просты, немногочисленны, выражены точно, без объяснений и комментариев. Существование могучего, разумного, благодетельного, предусмотрительного и заботливого божества, будущая жизнь, счастье справедливых, наказание злых, святость общественного договора и законов — вот положительные догматы. Что касается догматов отрицательных, то я ограничиваю их одним только догматом — нетерпимостью: она входит в исключенные нами культы.

Те, кто различает нетерпимость гражданскую и нетерпимость теологическую, по моему мнению, ошибаются. Обе эти нетерпимости неотделимы. Невозможно жить в мире с людьми, которых считают проклятыми. Любить их значило бы ненавидеть бога, который ни наказывает.

Представляется абсолютно необходимым или направить их на путь истинный, или мучить их. Везде, где допущена теологическая нетерпимость, она необходимо окажет известное воздействие на гражданскую жизнь30, а как только она приобретает это влияние, суверен перестает быть сувереном даже временно. С того момента истинными господами становятся священники; короли суть только их подчиненные.

Теперь, когда нет и не может быть больше исключительно национальной религии, необходимо терпеть все те религии, которые терпят другие, по крайней мере в той степени, в какой догматы этих религий не заключают ничего противного обязанностям гражданина. Но тот, кто осмеливается сказать: «вне церкви нет спасенья», должен быть изгнан из пределов государства, если только государство не есть в то же время; и церковь, а государь — не первосвященник. Такой догмат хорош только при теократическом образе правления; при всяком другом он гибелен. Основания, по которым, как говорят, Генрих IV принял католичество, должны были бы побудить всякого честного человека и в особенности всякого государя, который умел бы рассуждать, отказаться от этой религии.

ГЛАВА IX ЗАКЛЮЧЕНИЕ

После того как мы установили истинные принципы политического права и пытались построить государство на его фундаменте, остается еще укрепить его в его внешних сношениях; сюда вошло бы международное право, торговля, право войны и завоевания, право публичное, союзы, переговоры, договоры и т. д. Но все это составляет новый предмет, слишком обширный для моего ограниченного взора. Мне всегда следовало бы ограничивать его предметами, более близкими мне.

 

Примечания

1 Мы расскажем о справедливых законах, основанных на договоре.

2 Ученые исследования о публичном праве часто суть не более как история древних злоупотреблений; и вовсе некстати то упорство, с каким старались их изучить. «Тгакй des intitncts de la France avec ses voisins», par M. le marquis d’Argenson (Imprimft chez Rey a Amsterdam). Таковы именно исследования Гроция.

3 См. маленький трактат Плутарха: «О том, как животные пользуются разумом».

4 Римляне, которые знали и почитали право войны более, чем какой-либо народ в мире, довели в этом отношении щепетильность так далеко, что ни одному гражданину не позволялось служить волонтером, если только он не вступил в армию для борьбы против врага и именно против определенного врага. Когда легион, в котором Катон-сын делал свой первый поход под начальством Попилия, был расформирован,

Катон-отец написал Попилию, что если последний желает, чтобы его сын продолжал служить под его начальством, то нужно вновь привести его к военной присяге, так как, раз первая присяга уничтожена, он не может более выступать с оружием в руках против врага. И тот же Катон написал своему сыну, чтобы он не смел принимать участия в сражении, пока не принесет требуемой новой присяги. Я знаю, что мне могут указать на осаду Клузиума и другие частные факты; но я указываю на законы и обычаи. Римляне реже других нарушали свои законы, и у них одних были такие прекрасные законы.

5 Сйй. Истинный смысл этого слова в наше время почти совершенно забыт. Многие считают город гражданской общиной и горожанина смешивают с гражданином. Они не знают, что город составляется из домов, а гражданскую общину составляют граждане. Это заблуждение когда-то дорого обошлось карфагенянам. Мне не приходилось читать, чтобы название cives давалось подданному какого-нибудь государя; даже у македонян этого не было, а в наши дни этого не существует и у англичан, хотя они и более близки к свободе, чем все остальные. Только французы довольно развязно называют себя гражданами, потому что они совершенно не понимают значения слова; это видно из их словарей. Если бы они, называя себя так, понимали смысл слова, то, узурпируя его, они совершали бы своего рода оскорбление величества. Это название у них означает не право, а добродетель. Когда Бодэн хотел говорить о наших гражданах и горожанах, он совершил большой промах, приняв одних за других. Д’Аламбер не ошибся и правильно различал в своей статье «Gennve» четыре разряда (даже пять, если считать чужестранцев) людей, живущих в нашем городе, из которых только два составляют республику .Из других французских писателей, сколько я знаю, ни один не понял истинного смысла слова гражданин.

6 При дурных правительствах равенство это только кажущееся и обманчивое; оно служит лишь для того, чтобы держать бедняка в нищете, а богачу обеспечить его узурпацию. По существу законы всегда полезны для владеющих и вредны для тех, у кого ничего нет; отсюда следует, что состояние общественное выгодно для людей, лишь поскольку все они чем-нибудь владеют и поскольку никто из них не владеет чем-нибудь в излишке.

7 Для того чтобы воля была всеобща, не всегда необходимо, чтобы она была единогласна; необходимо только, чтобы все голоса были сосчитаны; всякое формальное исключение уничтожает всеобщность.

8 «Каждый интерес, — говорит маркиз д’Аржансон, — руководится различными принципами. Соглашение двух частных интересов образуется по противоположности их интереса — интересу третьего лица». (См. «Les considerations sur le gouvernement de la France», ch. II). Он мог бы добавить, что соглашение всех интересов образуется по противоположности интересу каждого отдельного человека. Если бы не было совсем различных интересов, то вряд ли был бы понят интерес общий, который не встречал бы тогда никаких препятствий; все шло бы само собой, и политика перестала бы быть искусством.

9 «Vera cosa и, — говорит Маккиавелли, — che alcuni division! nuocono alle republiche, e alcune giovano: quelle nuocono che sono dalle sette e da paitigiani accompagnate: quelle giovano che senza sette senza paitigiani, si mantengono. Non potendo adunque provedere un fondatore d’ una republica, che noil siano nimicizie in quella, ha da proveder almeno che noil vi siano sette». «Istorie Florentine», L. VII.

(«Действительно, одни разделения вредят, а другие — полезны республикам: вредны те, которые связаны с сектами и партиями, а полезны те, которые держатся без партий и сект. Поэтому основатель республики, не будучи в силах предупредить в ней проявления вражды, должен по крайней мере предупредить в ней образование сект»).

10 Не спешите, пожалуйста, внимательные читатели, обвинять меня в противоречии. Я не мог избежать противоречия в терминах исключительно благодаря бедности языка; но подождите!

11Я разумею под этим словом не только аристократию или демократию, но вообще правительство, руководимое общей волей, которая есть закон. Чтобы быть законным, вовсе не нужно, чтобы правительство сливалось с сувереном, но чтобы оно управляло от его имени: тогда даже монархия становится республикой. Это будет объяснено в следующей книге.

12 Народ становится знаменитым только тогда, когда его законодательство начинает клониться к упадку. Нам неизвестно, в течение скольких веков учреждения Ликурга служили ко благу спартанцев, прежде чем о них заговорили в остальной Греции.

13 Те, кто видят в Кальвине только теолога, мало знают широту его гения. Редакция наших мудрых эдиктов, в которой он принимал большое участие, делает ему столько же чести, сколько и его установления. Какие бы перевороты время ни произвело в нашем культе, до тех пор пока не исчезнет среди нас любовь к отечеству и свободе, память этого великого человека не перестанет быть благословляемой.

14 «Е veramente, — говорит Маккиавелли, — mai поп йц alamo ordinatore di leggi straiordinarie in un popolo, che noil ricorresse a Dio, perche alirimenti noil sarebbero accettate; perche sono molti beni conoscluti da uno prudente; i quali поп hanno in se raggioni evidenti da potergli persuadere ad altrui». «Discorsi sopra Tito Livio» 1, с. XI.

15 В самом деле, не было ни одного учредителя чрезвычайных законов какого-либо народа, который бы не прибегнул к богу, так как иначе законы эти не были бы приняты, ибо есть много благ, которые сознаются мудрецом, но которые недостаточно очевидны, чтобы убедить других».)

16 Если из двух соседних народов один не может обходиться без помощи другого, то создается положение очень тяжелое для одного и очень опасное для другого. В таком случае всякая мудрая нация постарается быстро освободить другого от этой зависимости. Республика Тласкала, вкрапленная в Мексиканскую империю, предпочла отказаться от употребления соли, чем покупать ее у мексиканцев и даже чем получать ее даром. Мудрые тласканцы видели скрытую под этой щедростью западню; они сохранили свою свободу, и это маленькое государство, окруженное со всех сторон большой империей, стало в конце концов орудием гибели последней.

17 Если вы хотите придать государству прочность, то сблизьте крайние ступени насколько это возможно; не допускайте ни богачей, ни нищих. Эти два состояния, естественно не отделимые друг от друга, одинаково гибельны для общественного блага; из одного выходят виновники тирании, а из другого — тираны; между ними всегда и происходит торг общественной свободы: одни покупают ее, другие продают.

18 «Какая-нибудь ветвь внешней торговли, — говорит г. д’Аржансон, — представляет в общем только ложную пользу для королевства; она может обогатить несколько отдельных лиц, даже несколько городов, но вся нация ничего от этого не выигрывает и народу не лучше».

19 В Венеции именно потому коллегию называют светлейшим государем (prince), даже когда дож в ней не присутствует.

20 Воевода Познанский, отец короля польского — герцога Лотарингского.

Ясно, что слово оптиматы (optimales) означало у древних не лучших, а наиболее могущественных.

21 Необходимо тщательно регулировать законами формы избрания должностных лиц; потому что, предоставляя это избрание воле государя, нельзя избежать опасности впасть в наследственную аристократию, как это случилось с Венецианской и Бернской республиками. Первая как государство уже в разложении; но вторая продолжает существовать благодаря крайней мудрости своего сената; это исключение очень почтенное, но и очень опасное.

22 Маккиавелли был честным человеком и хорошим гражданином, но привязанный к дому Медичисов, он был вынужден в угнетенном отечестве своем скрывать свою любовь к свободе. Самый выбор его отвратительного героя довольно ясно указывает на его тайные намерения, и противоположность мыслей, высказанных им в его книге о «Князе» с мыслями, которые он высказал в своих «Речах о Тите Ливии» и в своей «Истории Флоренции», доказывает, что этот глубокий политик имел до сих пор только развращенных или поверхностных читателей. Римский двор сурово запретил его книгу, я это отлично понимаю, этот-то двор он и обрисовал самым ясным образом.

23 In civili.

24 Это не противоречит тому, что я сказал ранее (книга II, гл. IX) о неудобствах больших государств, потому что там речь шла о власти правительства по отношению к своим членам, а здесь дело идет о силе его, направленной против подданных. Рассеянные члены правительства служат ему точками опоры, чтобы воздействовать в отдаленных местах на народ; но у него нет никакой точки опоры, чтобы прямо воздействовать на своих собственных членов. Таким образом, в одном случае длина рычага составляет его слабость, а в другом — его силу.

25 На основании того же принципа нужно судить о веках, заслуживающих предпочтения по отношению к благоденствию рода человеческого. Слишком изумлялись тем векам, в которых процветали науки и искусства, не проникая в тайные причины этого процветания и не принимая во внимание его гибельных результатов. «Idque apud imperitos humanitas vocabatur, cum pars servitutis esset». [«Люди необразованные называли человечеством и такое состояние, когда часть народа находится в рабстве, Тас., Agricola, 31]. Разве мы никогда не видим в книжных максимах грубые интересы авторов, которые побуждают их высказываться известным образом? Нет, что бы они ни говорили, но когда, несмотря на внешний блеск, население в стране уменьшается, то это неправда, что все идет хорошо; и вовсе недостаточно того, чтобы какой-нибудь поэт имел сто тысяч ливров ренты, чтобы его век считался лучшим из всех. Нужно обращать менее внимания на внешнюю тишину и на спокойствие начальников и более на благосостояние целых наций и в особенности на благосостояние государств с большим количеством населения. Град разоряет несколько округов, но редко производит голод. Бунты, гражданские воины, сильно пугают глав государства, но не они являются причиной истинных несчастий народов, которые могут оставаться даже спокойными, в то время когда идет спор о том, кто будет их тиранить. Истинное процветание или бедствие народов возникают лишь из их постоянного состояния; когда все задавлено под ярмом, тогда именно все и погибает, тогда именно начальники, разоряя народы, сколько им угодно, «ubi solitudinem faciunt, pacem appellent» [«обращая страну в пустыню, называют это восстановлением мира», Тас., Agricola, 31]. Когда распри вельмож мутили французское королевство и когда парижский коадъютор ходил в парламент с кинжалом в кармане, то это не помешало, однако, французскому народу жить счастливо в честном и свободном благоденствии. Когда-то Греция процветала среди самых жестоких войн; кровь текла ручьями, и вся страна была переполнена людьми. Казалось, говорит Маккиавелли, что среди убийств, проскрипций, гражданских войн наша республика становилась более могущественной; добродетель граждан, их нравы, их независимость имели больше значения для укрепления республики, чем все их раздоры для ее ослабления. Небольшое возбуждение поднимает души, и процветанию людей в действительности помогает гораздо больше свобода, а не мир.

26 Медленное образование и прогресс Венецианской республики в ее лагунах представляет разительный пример этой последовательности, и достойно удивления, что вот уже 1200 лет как венецианцы находятся только во второй стадии, начавшейся в Serrar di Consiglio в 1198 г. Что касается древних герцогов, которыми их упрекают, то, что бы ни говорила Squitinio della liberta veneta, все-таки доказано, что эти герцоги не были суверенами.

Мне, наверное, укажут на Римскую республику, которая, по мнению многих, шла путем совершенно обратным, переходя от монархии к аристократии и от аристократии к демократии. Я совершенно не склонен соглашаться с этим.

Первым учреждением Ромула было смешанное правительство, которое быстро выродилось в деспотизм. По причинам особенным государство погибло преждевременно, как гибнет иногда новорожденный, не достигнув зрелого возраста. Изгнание Тарквиниев было настоящей эпохой рождения республики. Но она не приняла вначале постоянной формы, так как патрициат не был отменен и дело было сделано только наполовину.

Раз таким образом наследственная аристократия, самое худшее из законных правительств, находилась в конфликте с демократией, то форма правительства, оставаясь неясной и зыбкой, была точно определена (как это доказал Маккиавелли) лишь с учреждением трибунала; тогда только появились истинное правительство и истинная демократия. В самом деле, народ был тогда не только сувереном, но также правителем, судьей; сенат был только подчиненным трибуналом, назначение которого было сдерживать и концентрировать правительство. И даже сами консулы, хотя и были патрициями и первыми магистратами и военачальниками с абсолютной властью во время войны, в Риме были не больше как президентами народа.

С этого времени правительство приняло естественный свой уклон и стало сильно стремиться к аристократии. Так как патрициат погибал сам по себе, то аристократия сосредоточивалась не в классе патрициата, как это имеет место в Венеции и Генуе, но в сенате, состоявшем из патрициев и плебеев, и даже в трибунате, когда трибуны начали узурпировать в свою пользу активную власть: ибо слова не меняют сущность дела, и когда народ имеет начальников, которые управляют вместо него, то какое бы имя эти начальники ни носили, они всегда будут составлять аристократию.

Злоупотребления аристократии породили гражданские войны и триумвират. Сулла, Юлий Цезарь, Август стали фактическими истинными монархами, и, наконец, под влиянием деспотизма Тиверия, государство разложилось. Римская история не опровергает, таким образом, моего принципа, а лишь подтверждает его.

27 «Omnes enim et habentur et dicuntur tyranni, qui potestate utuntur perpetua in ea civitate quae libertate usa est», Corn. Nep., Miltiad.

(«Тиранами считаются и называются все те, которые пользуются несменяемой властью в государстве, ранее пользовавшемся свободой»). Правда, Аристотель делает различие между тираном и королем в том отношении, что первый управляет для своей личной пользы, а второй — лишь для пользы своих подданных. Но помимо того, что все греческие авторы употребляли вообще слово «тиран» в другом смысле, как это доказывается в особенности Гиероном из Ксенофонта, из различия, проводимого Аристотелем, можно было бы вывести то заключение, что с сотворения мира не существовало до сих пор ни одного короля.

28 Приблизительно в том же смысле, какой придают этому слову в английском парламенте (президент палаты общин называется Speaker, или оратор). Сходство функций возбудило бы конфликт между консулами и трибунами, хотя бы всякая юрисдикция и была приостановлена.

29 Желать применять в странах холодных роскошь и негу жителей Востока это значит желать в то же время налагать на себя и их оковы; это значит быть по необходимости в еще большем подчинении, чем эти жители.

30 Я предполагал сделать это в продолжение этого трактата, а именно, когда при обсуждении внешних отношений я бы перешел к вопросу о конфедерациях. Предмет совершенно новый, принципы которого следует еще установить.

31 Конечно, не оставляют страны, чтобы ускользнуть от выполнения долга и отказаться служить отечеству в момент, когда оно в вас нуждается. Бегство было бы тогда преступным и наказуемым, и оно было бы не уходом, а дезертирством.

32 Это все должно относиться к свободному государству, потому что иначе семья, имущество, отсутствие пристанища, необходимость могут удержать обитателя в стране вопреки его воле, тогда его пребывание в стране не предполагает его согласия на договор или на нарушение договора.

33 В Генуе на стенах тюрем и на кандалах каторжников начертано слова «свобода»; такое применение девиза прекрасно и справедливо; в самом деле, только преступники всех сословий мешают гражданину быть свободным. В стране, где все эти господа были бы на галерах, царила бы наиболее совершенная свобода.

34 Имя Рим (Roma), которое, как говорят, происходит от слова Ромул, есть слово греческое и означает силу. Имя Нума — тоже греческое и означает закон. Можно ли поверить, что оба первых царя этого города уже заранее носили имена, так хорошо обозначающие то, что они сделали?

35 Ramnenses

36 Я говорю на Марсовом поле, потому что в этом именно месте собирались центуриатские комиции; в двух других формах народ собирался на форуме или в другом месте, и тогда capite censi имели столько же влияния и авторитета, сколько и первые граждане

37 Эта центурия, указанная таким образом жребием, называлась прерогатив ной, потому что она первая подавала голос, и отсюда-то произошло слово прерогатива.

38 Custodes, diribitores, rogatores suffragiorum.

39 Это назначение делалось ночью и тайно, как будто стыдились поставить человека выше законов.

40 В этом-то он и не мог быть уверен, если бы он предложил диктатора, так как назначить самого себя он не осмелился бы, а быть уверенным в том, что его назначит его коллега, он тоже не мог.

41 В этой главе я только намечаю то, что я более подробно рассмотрел в письме к г. Д’Аламберу.

42 «Nonne еа quae possidet Chamos, deus tuus, tibi jure debentur?» Таков текст вульгаты. Де-Карриер перевел: «Не имеете ли вы права владеть тем, что принадлежит Хамосу, вашему богу?» Мне неизвестен еврейский текст, но я вижу, что, по вульгате, Иеффай положительно признает право бога Хамоса и что французский переводчик ослабляет это признание словом «по-вашему», которого нет в латинском тексте.

43 Совершенно очевидно, что фокейская война, названная также священной войной, не была войной религиозной. Цель ее была наказать кощунство, но не усмирять неверующих.

44 Необходимо заметить, что духовенство связывают в один организм не столько формальные собрания, каковы собрания французского духовенства, сколько единство исповедания. Церковное исповедание и отлучение от церкви служат социальным договором духовенства, договором, посредством которого оно всегда будет повелителем народов и королей. Все священники, имеющие общее исповедание, сограждане, хотя бы они и жили на противоположных концах света. Это изобретение есть шедевр политики; ничего подобного не было среди языческих жрецов, поэтому-то они никогда и не составляли корпорации духовенства.

45 Интересно отметить, между прочим, в одном письме к брату от 11 апреля 1643 г., что Гроций одобряет в книге «О гражданине» и что он порицает. Правда, склонный к терпимости, Гроций готов простить автору добро во имя зла, но не все так терпимы.

46 «В республике, — говорит маркиз д’Аржансон, — всякий свободен во всем,что не вредит другим». Вот неизменный предел; нельзя его выразить более точно. Я не мог отказать себе в удовольствии цитировать иногда эту рукопись, хотя и неизвестную публике, для того чтобы почтить память знаменитого и уважаемого человека, который даже в бытность свою министром сохранил сердце истинного гражданина и правильные и здравые взгляды на правительство своей страны.

47 Цезарь, защищая Каталину, пытался установить догмат смертности души. Катон и Цицерон, чтобы опровергнуть его, не занялись вовсе философствованием: они удовлетворились доказательством того, что Цезарь говорил как дурной гражданин и выдвинул доктрину, гибельную для государства. В самом деле, вот что должен был обсуждать римский сенат, а не вопросы теологии.

48 Так как, например, брак является гражданским договором, то он приводит к последствиям, без которых общество не может даже существовать. Предположим, что духовенству удается присвоить себе одному право осуществлять этот акт, право, которое оно по необходимости должно узурпировать во всякой нетерпимой религии, не ясно ли, что в этом случае, осуществляя в надлежащий момент церковную власть, оно сделает лишней власть государя и что у государя останутся только те подданные, которых пожелает уступить ему духовенство? Обладая полным правом венчать или не венчать людей, смотря по тому, признают они или не признают такое-то учение, принимают или отвергают те или иные формы исповедания, преданы они церкви или нет, мудро следуя своей политике, настойчиво проводя свою точку зрения, — духовенство, несомненно, одно будет располагать распределением наследств, назначением на должности, одно будет господином и граждан и самого государства, ибо последнее не может существовать, если в нем будут одни незаконнорожденные. Но, скажут, об этом заговорят как о злоупотреблении, приостановят закон, издадут соответствующий декрет, захватят светскую власть. Какая жалость! Духовенство, если будет обладать сколько-нибудь, — я не говорю даже мужеством, а здравым смыслом, — позволит делать что угодно и будет продолжать итти своим путем; оно спокойно позволит жаловаться, отсрочивать, декретировать, арестовывать и кончит тем, что останется господином. Небольшая, я думаю, жертва отказаться от части, когда существует уверенность во владении всем.

Написано: admin

Январь 28th, 2016 | 4:35 пп