Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов



Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи

Жан-Жак Руссо Об Общественном Договоре — Книга 3

КНИГА ТРЕТЬЯ

Прежде чем говорить о различных формах правительства, мы попытаемся выяснить точное значение этого слова, до сих пор еще недостаточно выясненное.

ГЛАВА I О ПРАВИТЕЛЬСТВЕ ВООБЩЕ

Я предупреждаю читателя, что эта глава должна быть прочитана с большим вниманием, так как я не владею искусством ясно выражаться для того, кто не хочет быть внимательным.

Всякое свободное действие возникает из двух оснований, которые совместно производят его. Одно из этих оснований моральное, а именно — воля, которая определяет акт, другое физическое, а именно — сила, которая выполняет его. Когда я собираюсь двигаться по направлению к какому-нибудь предмету, то нужно, во-первых, чтобы я хотел пойти, а во-вторых, чтобы мои ноги двигали меня по направлению к нему. Пусть паралитик захочет бежать и пусть подвижной человек не захочет этого: оба они останутся на месте. Политический организм обладает теми же двигателями: в нем можно также различать силу и волю. Последняя носит название законодательной власти, а первая — власти исполнительной. Ничто не делается или не должно делаться без их содействия.

Мы видели, что законодательная власть принадлежит народу и может принадлежать только ему. Из установленных выше принципов легко видеть, напротив, что исполнительная власть не может принадлежать целому обществу как законодателю или суверену, потому что власть эта выражается только в частных актах, не являющихся законами и, следовательно, не относящихся к области действия суверена, все акты которого могут быть только законами.

Общественной силе необходим, следовательно, собственный агент, который бы объединял и применял ее согласно указаниям общей воли, который служил бы связующим звеном между сувереном и государством и осуществлял бы в общественной личности некоторым образом то же самое, что производит в человеке соединение души и тела. Вот какова роль в государстве правительства, напрасно смешиваемого с сувереном, только исполнителем которого оно является.

Что же такое правительство? Это пофедствующий орган, установленный между подданными и сувереном для взаимного их сношения, уполномоченный исполнять законы и охранять свободу, как политическую, так и гражданскую.

Члены этого органа называются магистратами, или королями, т.е. правителями, а весь орган называется государем18. Таким образом, те, которые уверяют, что акт, посредством которого народ подчиняет себя начальникам, не есть договор, совершенно правы. Это не что иное, как поручение, должность, исполняя которую, начальники, простые чиновники суверена, применяют его именем власть, хранителями которой он их назначил; эту власть суверен может ограничить, изменить, отнять, когда ему угодно, так как отчуждение подобного права было бы несовместимо с природой общественного организма и противно цели ассоциации.

Итак, я называю правительством, или верховным управлением, законное отправление функций исполнительной власти, а правителем, или государем, — орган или человека, которым вручена эта власть.

В правительстве сосредоточены те посредствующие силы, отношения которых составляют отношение целого к целому, или суверена к государству. Последнее отношение можно представить в виде крайних членов непрерывной пропорции,  среднее пропорциональное которой есть правительство. Правительство получает от суверена приказы, которые оно передает народу, для того чтобы государство находилось в постоянном равновесии, необходимо, чтобы при всяких условиях существовало равенство между действием или могуществом правительства, взятого само по себе, и действием или силой граждан, которые являются суверенами, с одной стороны, и подданными — с другой.

Кроме того, нельзя изменить ни одного из трех членов пропорции, не нарушая последней. Если суверен пожелает управлять, или если правительство захочет издавать законы, или если подданные откажут в повиновении, тогда вместо порядка наступит беспорядок, сила и воля перестанут действовать в согласии, и распавшееся государство впадет, таким образом, в деспотизм или в анархию. Наконец, как во всяком отношении есть только одно среднее пропорциональное, так и в каждом государстве возможно только одно хорошее правительство; но так как тысяча событий могут изменять отношения внутри народа, то различные правительства могут быть пригодны не только для различных народов, но и для одного и того же народа в различные времена.

Чтобы попытаться дать представление о различных отношениях, которые могут царить между этими двумя крайними членами пропорции, я возьму в качестве примера количество народа, как отношение, которое легче выразить.

Предположим, что государство состоит из десяти тысяч граждан. Суверен может быть рассматриваем только коллективно и как целое, но каждый отдельный человек в качестве подданного рассматривается как отдельный индивид. Таким образом, суверен относится к подданному как десять тысяч к единице; это значит, что каждому члену государства принадлежит только одна десятитысячная доля верховной власти, хотя он подчинен последней весь целиком. Пусть народ состоит из ста тысяч человек; положение подданных и в этом случае не изменится, и каждый будет так же подчинен всей власти законов; тогда как его голос сведенный до одной стотысячной, имеет в десять раз меньше влияния при составлении этих законов. А так как подданный всегда представляет единицу, то отношение суверена увеличивается по мере увеличения числа граждан. Откуда следует, что когда государство увеличивается, то свобода уменьшается.

Когда я говорю, что отношение увеличивается, то я подразумеваю под этим, что оно удаляется от равенства. Таким образом, чем отношение больше по понятию геометров, тем меньше отношения имеется по понятию обычному. В первом случае отношение, рассматриваемое с точки зрения количества измеряется показателем; во втором случае отношение, рассматриваемое с точки зрения тождества, оценивается по подобию. Итак, чем меньше существует отношения между частными волями и общей волей, т.е. чем менее нравы имеют отношения к законам, тем более должна увеличиваться принудительная сила. Стало быть, правительство, чтобы быть хорошим, должно быть относительно более сильным, по мере того как народ становится более многочисленным.

С другой стороны, так как увеличение государства представляет хранителям государственной власти более соблазнов и средств злоупотреблять своею властью, то правительство должно обладать большей силой, для того чтобы сдерживать народ, и тем более в свою очередь должен иметь силы суверен, для того чтобы сдерживать правительство. Я говорю здесь не об абсолютной, а об относительной силе различных частей государства.

Из этого двоякого отношения вытекает, что постоянная пропорция между сувереном, государем и народом не есть произвольная идея, а необходимое следствие природы политического организма. Отсюда следует еще и то, что, так как один из крайних членов пропорции, а именно народ как подданный, неизменен и представлен единицей, то всякий раз как квадрат члена увеличивается или уменьшается, и простой член точно так же увеличивается или уменьшается, а следовательно, изменяется и средний член. Отсюда вытекает, что нет единого абсолютного правительственного устройства, но что может быть столько же различных по своей природе правительств, сколько может быть различных по своей величине государств.

Если, желая высмеять эту систему, скажут, что, для того чтобы найти это среднее пропорциональное и образовать правительство, нужно, по моему мнению, извлечь только квадратный корень из количества народа, то я отвечу, что я взял здесь количество лишь как пример, что отношения, о которых я говорю, измеряются не одним количеством людей, а вообще количеством действия, обусловленным множеством причин; и что в конце концов если, для того чтобы выразить свою мысль возможно короче, я заимствую на время геометрические термины, то я все-таки знаю, что в моральных величинах не существует геометрической точности.

Правительство есть то же самое в миниатюре, что заключающий его политический организм. Это — моральная личность, одаренная известными способностями, деятельная как суверен и пассивная как государство; личность, которую можно разложить на несколько подобных отношений; откуда, следовательно, возникает новая пропорция, а в последней по степеням правительственных учреждений образуются еще и другие пропорции до тех пор, пока мы, наконец, не получим неделимого среднего члена, т. е. единственного начальника, или высшего правителя, которого можно представить среди этой прогрессии, как единицу между рядом дробей и рядом чисел.

Не запутываясь в этом нагромождении терминов, мы удовлетворимся тем, что будем рассматривать правительство как отличное от народа и суверена, служащее по сред ником между тем и другим, — новый орган в государстве.

Между этими двумя органами существенная разница заключается в том, что государство существует само по себе, правительство же — только благодаря суверену. Таким образом, господствующая воля государя есть или должна быть лишь общей волей, или законом. Сила его есть лишь сосредоточенная в его лице сила общественная: как только он захочет предпринять по собственному почину какой-нибудь абсолютный и независимый акт, связь всего начинает ослабляться. Если бы, наконец, случилось, что государь обладал бы частной волей, более активной, чем воля суверена, и если бы он воспользовался, в интересах этой частной воли, подчиненной ему публичной силой, так что оказалось бы, так сказать, два суверена: один по праву, а другой в действительности, — то общественное единение немедленно исчезло бы, а политический организм разрушился.

Тем не менее, для того чтобы правительственное тело существовало и обладало реальной жизнью, отличающей его от государственного тела, для того чтобы все члены его могли действовать согласно, и соответствовать цели, для которой правительство установлено, необходимо, чтобы оно обладало особым я, чувствительностью, общей всем его членам, силой, собственной волей, которая стремилась бы к его сохранению. Это особое, свойственное ему существование предполагает наличность собраний, советов, права обсуждать, делать постановления, предполагает права, титулы, привилегии, которые принадлежат исключительно государю и которые ставят должностных лиц в положение тем более почетное, чем оно труднее. Трудности заключаются в том, как согласовать целое с этим подчиненным целым, чтобы последнее, укрепляя свою конституцию, не вредило бы в то же время общей конституции; чтобы оно отличало всегда свою частную силу, предназначенную для самосохранения, от силы общественной, назначение которой охранять государство; чтобы, одним словом, оно было всегда готово принести в жертву правительство народу, а не народ правительству.

Впрочем,   хотя  искусственное правительственное тело есть произведение другого искусственного тела и живет некоторым образом только жизнью заимствованной и подчиненной, однако это не мешает тому, чтобы оно могло действовать с большей или меньшей силой и скоростью и пользоваться, так сказать, здоровьем более или менее крепким. Наконец, не удаляясь прямо от цели, для которой правительства учреждено, оно может более или менее отклоняться от нее в зависимости от того, как оно устроено.

Из всех этих различий и возникают разные отношения, в какие правительство должно стать к государственному телу, сообразно с случайными и особенными отношениями, изменяющими само государство, потому что часто само по себе лучшее правительство делается самым порочным, если его отношения не будут изменены сообразно с недостатками политического организма, которому оно принадлежит.

 

ГЛАВА II О ПРИНЦИПЕ, НА КОТОРОМ СТРОЯТСЯ РАЗЛИЧНЫЕ ФОРМЫ ПРАВИТЕЛЬСТВА

Чтобы указать общую причину этих различий, здесь необходимо провести границу между государем и правительством, как я раньше провел различие между государством и сувереном.

Правительственная коллегия может быть составлена из большего или меньшего количества членов. Мы знали, что отношение суверена к подданным становится тем больше, чем народ многочисленней, и по очевидной аналогии мы можем то же сказать о правительстве по отношению к составляющим его должностным лицам.

Совокупные силы правительства, будучи в то же время силами государства, не изменяются: отсюда следует, что чем более правительство расходует эту силу на собственных своих членов, тем менее остается у него ее, чтобы воздействовать навесь народ.

Итак, чем многочисленнее чиновники, тем слабее правительство. Так как это положение основное, то постараемся его выяснить получше.

Мы можем различать в должностном лице три существенно различные воли: во-первых, собственную волю индивида, которая направлена только к его личным выгодам; во-вторых, общую волю должностных лиц, которая направлена единственно к выгодам государя и которую можно назвать корпоративной волей: воля эта по отношению к правительству является волей общей, а по отношению к государству, часть которого составляет правительство, — волей частной; в-третьих, волю народа, или суверенную волю, которая является общей как по отношению к государству, рассматриваемому как целое, так и по отношению к правительству, взятому как часть целого.

В совершенном законодательстве частная, или индивидуальная, воля не должна иметь никакого значения, воля правительственной корпорации — очень подчиненное значение, следовательно, воля общая, или суверенная, является волей господствующей и единственно руководящей всеми остальными.

Напротив, по естественному порядку вещей эти различные воли тем деятельнее, чем более они сконцентрированы. Таким образом, самой слабой является общая воля; воля корпорации занимает второе место, а частная воля — первое; так что в правительстве каждый член есть прежде всего он сам, потом — должностное лицо, потом — гражданин. Последовательность, прямо обратная той, какой требует общественный порядок.

Если мы согласимся с этим, то в том случае, когда правительство будет находиться в руках одного человека, воля частная и воля корпорации окажутся совершенно объединенными, а следовательно, воле этой будет присуща самая высокая степень напряженности. А так как применение силы зависит от степени воли и абсолютная сила правительства неизменна, то отсюда следует, что наиболее деятельным является правительство единоличное.

Напротив, если мы соединим правительство с законодательной властью, если сделаем суверена государем, а всех граждан — чиновниками, то тогда корпоративная воля, слившись с волей общей, будет не более деятельна, чем последняя, и оставит за волей частной всю ее силу. Таким образом, правительство, обладая все той же абсолютной силой, будет обладать в этом случае минимумом силы относительной или минимумом активности.

Эти отношения неоспоримы, и для подтверждения их можно привести и другие соображения. Замечено, например, что каждое должностное лицо в корпорации, часть которой оно составляет, проявляет более активности, чем каждый гражданин в общественном организме, и что, следовательно, частная воля оказывается гораздо более влиятельной в актах правительства, чем в актах суверена, потому что должностное лицо выполняет всегда какую-нибудь правительственную функцию, тогда как каждый гражданин, взятый как отдельная личность, не выполняет никакой функции суверенитета.

Впрочем, чем государство обширней, тем больше его реальная сила, хотя она не увеличивается пропорционально территории; но раз государство остается тем же самым, то количество чиновников может увеличиваться сколько угодно, правительство от этого не приобретет больше реальной силы, потому что сила эта — сила государства, мера которой всегда одинакова. Итак, относительная сила, или активность, правительства уменьшается, без того что бы его абсолютная, или реальная, сила могла увеличиться.

Можно с уверенностью сказать, что делопроизводство тем медленнее, чем более людей им занято; что, полагаясь слишком на благоразумие, не предоставляют достаточно простора судьбе; что упускается удобный случай и что, занимаясь слишком усердно обсуждением, теряют часто плоды этого обсуждения.

Я показал, что правительство ослабляется по мере того, как растет количество чиновников; а еще ранее я указал, что чем народ многочисленней, тем более должна увеличиваться принудительная сила. Отсюда следует, что отношение должностных лиц к правительству должно быть обратно отношению подданных к суверену, т.е. чем более государство увеличивается, тем более правительство должно сжиматься; так что количество начальников уменьшается пропорционально увеличению количества народа.

Впрочем, я говорю здесь только об относительной силе правительства, а не о его правильности; потому что, напротив, чем магистратура многочисленней, тем ближе воля корпоративная к воле общей, тогда как при одном единственном правителе эта самая корпоративная воля, как я уже сказал, есть только воля частная. Таким образом, с одной стороны теряется то, что может быть выиграно с другой. Искусство законодателя и заключается в умении определить размеры, при которых сила и воля правительства, находясь постоянно во взаимном соотношении, сочетаются в отношении, наиболее выгодном для государства.

ГЛАВА III ДЕЛЕНИЕ ПРАВИТЕЛЬСТВ

В предыдущей главе было указано, почему отдельные виды, или формы, правительства различаются по количеству составляющих их членов; остается показать в настоящей главе, как это деление производится.

Суверен может, во-первых, возложить функции правительства на весь народ или на большую часть народа, так что окажется больше граждан-чиновников, чем граждан — простых частных лиц. Такую форму правительства называют демократией.

Во-вторых, он может сузить рамки правительства, ограничивая его небольшим числом лиц так, чтобы простых граждан было больше, чем должностных лиц. Такая форма называется аристократией.

Наконец, он может сосредоточить все правительство в руках одного должностного лица, от которого получают свою власть все остальные чиновники. Эта третья форма, наиболее распространенная, называется монархией, или королевским правительством.

Необходимо заметить, что все эти формы или, по крайней мере, первые две, более или менее и даже в довольно значительной степени растяжимы, потому что демократия может охватить весь народ и сузиться до половины всего народа.

Аристократия, в свою очередь, может включать в себя от половины народа до самого незначительного числа. Даже королевская власть способна некоторым образом к делению. Спарта имела до своей конституции постоянно двух царей, а в Римской империи наблюдались случаи, когда бывало по восьми императоров сразу, и в это же время нельзя было сказать, что империя разделена. Итак, есть точка, где каждая форма правительства сливается со следующей формой, и можно сказать, что под тремя только различными наименованиями                правительство  в действительности может принять столько различных форм, сколько в государстве граждан.

Более того: так как то же самое правительства в известных отношениях может подразделяться на дальнейшие части, из которых одна управляется одним образом, а другая — другим, то из комбинации трех названных форм может быть образована масса смешанных форм, из которых каждая способна помножаться на все простые формы.

Во все времена много спорили относительно лучшей формы правительства, не принимая во внимание того, что каждая из этих форм есть лучшая в одних случаях и худшая в других.

Если в различных государствах количество высших чиновников должно находиться в обратном отношении к количеству граждан, то отсюда следует, что, говоря вообще, демократическое правительство свойственно небольшим государствам, аристократическое — средним, а монархическое — большим. Это правило вытекает непосредственно из принципа. Но как учесть массу обстоятельств, которые могут приводить к исключениям?

 

ГЛАВА IV О ДЕМОКРАТИИ

Тот, кто составляет закон, знает лучше, чем кто бы то ни было, как этот закон должен быть выполнен и истолкован. Казалось бы, что в таком случае не может быть лучшей конституции, чем та, при которой исполнительная власть соединена с законодательной; но именно это соединение делает правительство в известных отношениях недостаточным, так как здесь не соблюдено различие, которое должно существовать между известными предметами, и государь и суверен, будучи одним и тем же лицом, образуют лишь, так сказать, правительство без правительства.

Не хорошо, чтобы тот, кто составляет законы, приводил их в исполнение, — ни чтобы народ отвращал свое внимание от общих вопросов, чтобы обратить его на частные. Нет ничего более опасного, чем влияние частных интересов в общественных делах; и злоупотребление законами со стороны правительства есть меньшее зло, чем развращение законодателя — неизбежное следствие частных интересов. Раз государство испорчено в своей сущности, всякая реформа становится невозможной. Народ, который никогда не будет злоупотреблять правительством, не будет также злоупотреблять и независимостью; народ, который управлял бы всегда хорошо, не нуждался бы в том, чтобы быть управляемым.

Если принять термин «демократия» в строгом смысле слова, то никогда не существовало настоящей демократии и никогда не будет существовать. Противно порядку вещей, чтобы большое количество людей управляло, а малое количество было управляемо, нельзя себе представить, чтобы весь народ все время проводил в собраниях для обсуждения общественных дел, и легко видеть, что он не мог бы учредить комиссий для их обсуждения, не изменяя формы правления.

В самом деле, мне кажется возможным установить принцип, что, когда функции правительства разделены между многими учреждениями, менее многолюдные приобретут рано или поздно наибольший авторитет, хотя бы только потому, что им легче справляться с делами. Впрочем, сколько различных условий должно быть налицо для такого правительства! Во-первых, оно предполагает очень маленькое государство, где легко было бы собрать народ и где каждый гражданин легко мог бы знать, всех остальных граждан; во-вторых, большую простоту нравов, которая могла бы предупредить массу дел и щекотливые споры; затем, большое равенство в положении и по имущественному состоянию, без чего не могло бы долго существовать и равенство в правах и власти; наконец, мало роскоши или полное ее отсутствие, потому что роскошь или есть следствие богатств, или делает богатства необходимыми. Роскошь      развращает

одновременно и богатого и бедного: первого — обладанием, а второго — завистью. Она предает отечество неге и суетности, отнимает у государства всех его граждан, чтобы поработить одних другим, а всех вместе — общественному мнению.

Вот почему один знаменитый автор считал принципом республики добродетель, так как все указанные нами условия не могли бы существовать без добродетели; но, не сделав необходимых различий, этот прекрасный гений часто оказывался неточным, иногда неясным, и не заметил, что так как суверенная власть везде одна и та же, то один и тот же принцип должен служить основанием для всякого хорошо устроенного государства, более или менее, конечно, сообразно с формой правительства. Прибавим, что нет правительства более подверженного гражданским войнам и внутренним волнениям, чем демократическое, или народное, потому что нет ни одного правительства, которое стремилось бы так сильно и так постоянно к изменению формы правления и требовало бы для своего поддержания в неизменном виде больше смелости и бдительности. В этом государственном устройстве гражданин в особенности должен быть вооружен силой и постоянством и каждый день в глубине своего сердца повторять то, что сказал доблестный воевода19 на одном из польских сеймов: Malo periculosam libeitatem quam quietum servitium. Если бы существовал народ, состоящий из богов, то он управлялся бы демократически. Такое совершенное правительство не годится для людей.

ГЛАВ А V ОБ АРИСТОКРАТИИ

Здесь мы видим две моральные личности, совершенно различные друг от друга, а именно: правительство и суверен; и следовательно, две общие воли: одна относится ко всем гражданам, а другая — только к членам правительства. Таким образом, хотя правительство и может урегулировать свое внутреннее управление как ему угодно, оно не может обращаться к народу иначе, как от имени суверена, т.е. от имени самого народа; этого не следует никогда забывать.

Первые общества управлялись аристократически. Начальники родов обсуждали между собой общественные дела. Молодые люди подчинялись без труда авторитету опытности. Отсюда произошли названия жрецов, старейшин, сената, геронтов. Дикари Северной Америки управляются так еще в наше время и управляются очень хорошо.

Но, по мере того как неравенство из естественного превращалось в установленное, богатство и могущество20 предпочтены были возрасту, и аристократия стала избирательной. Наконец, так как с имуществом переходило от отца к детям и могущество и таким образом устанавливались патрицианские фамилии, то и правительство стало наследственным, и можно было видеть сенаторов двадцати лет отроду.

Таким образом, есть три вида аристократии: естественная, избирательная и наследственная. Аристократия первого рода годится только для народов простых; аристократия третьего рода есть наихудшее из всех правительств; аристократия же второго рода есть наилучшее правительство, и она-то и есть аристократия в собственном смысле слова.

Кроме преимущества разграничения двух властей этот вид правительства представляет еще преимущество в том отношении, что его члены избираются; потому что в народном правительстве все граждане уже по рождению являются должностными лицами, этот же вид правительства ограничивает количество должностей небольшим числом, да и те замещаются только путем избрания21: средство, благодаря которому честность, образование, опытность и все другие причины предпочтения и общественного уважения являются новыми гарантиями того, что государство будет управляться мудро.

Кроме того, народные собрания проходят с меньшими затруднениями; дела обсуждаются лучше, выполняются с большим порядком и вниманием; престиж государства среди иностранных держав лучше поддерживается почтенными сенаторами, чем неизвестной или презираемой толпой.

Одним словом, наилучший и самый естественный порядок тот, чтобы наиболее мудрые управляли толпой, когда можно быть уверенным, что они будут управлять ею для ее же блага, а не для своего собственного; не надо усложнять напрасно механизма, ни делать с двадцатью тысячами человек того, что сто избранных людей могут сделать гораздо лучше. Но необходимо заметить, что здесь интересы корпорации оставляют в деле руководства публичной силой меньше места правилам, установленным общей волей, и что создается другое, неизбежное стремление, лишающее законы части исполнительной силы.

Переходя к частным условиям, необходимо заметить, что при аристократическом правительстве ни государство не должно быть столь малым, ни народ столь простым и столь прямым, чтобы выполнение законов непосредственно истекало из общественной воли, как это имеет место в настоящей демократии. Не нужно также, чтобы нация была особенно велика, дабы начальники, рассеянные по разным местам для управления ею, не могли отделиться от суверена каждый в своем округе и делаться независимыми, становясь в конце концов повелителями.

Но если аристократия требует несколькими добродетелями меньше, чем народное правительство, то она в свою очередь требует других добродетелей, свойственных ей одной, каковы: умеренность богатых людей и довольство своей судьбой бедных; мне кажется, что слишком строгое равенство было бы здесь не у места, оно не соблюдалось даже в Спарте.

Впрочем, если эта форма правительства и предполагает известное неравенство по имуществу, то для того лишь, чтобы в общем управление общественными делами было доверено тем, кто может посвятить ему все свое время, а вовсе не потому, что, как уверяет Аристотель, богачи всегда предпочитаются. Напротив, необходимо, чтобы избрание на противоположных основаниях указывало иногда народу, что заслуги людей представляют гораздо более важное основание для предпочтения, чем богатство.

 

ГЛАВА VI О МОНАРХИИ

До сих пор мы рассматривали государя как моральную,  коллективную личность, объединению силой законов и обладающую в государстве исполнительной властью. Теперь мы должны рассмотреть эту власть в том виде, в каком она объединена в руках естественной личности, реального человека, который один может располагать ею согласно законам. Это и есть то, что называется монархом, или королем.

В полную противоположность другим видам управления, где коллективное существо представляет индивида, в данном случае индивид представляет коллективное существо, так что моральное единство, которое образует государя, есть вместе с тем и физическое единство, в котором все свойства, соединяемые законом с таким усилием в другом случае, объединены здесь естественным образом.

Таким образом, воля народа и воля государя, общественная сила государства и частная сила правительства — все направляется одной и той же двигательной силой; все части машины управляются одной и той же рукой; все движется к одной и той же цели; нет совсем противоположных движений, которые взаимно уничтожались бы, и нельзя себе представить другое государственное устройство, в котором меньшее усилие произвело бы действие более значительное. Сидящий спокойно на берегу и спускающий без труда на воду большой корабль, Архимед представляется мне искусным монархом, управляющим из кабинета своими обширными провинциями и заставляющим все двигаться, причем сам он по наружному виду остается неподвижным.

Но если нет правительства, у которого было бы больше силы, то, с другой стороны, нет ни одного правительства, в котором частная воля господствовала и повелевала бы более легко над всеми другими волями. Все направлено к одной и той же цели; это верно, но эта цель не есть вовсе общественное благо, и самая сила администрации обращается беспрестанно во вред государству.

Короли хотят быть абсолютными, а еще издали им кричат, что лучшее средство стать таковыми — это заставить управляемые ими народы любить себя. Эта мысль прекрасна и даже верна в известных отношениях; к несчастью, над этой мыслью всегда будут издеваться при дворах.

Могущество, которое доставляется любовью народа, без сомнения очень велико, но могущество это условно и непрочно; никогда государи не удовлетворятся им. Даже лучшие короли желают иметь возможность быть, если им это будет угодно, злыми, не переставая в то же время быть повелителями; политический проповедник напрасно будет им говорить, что так как сила народа — их сила, то величайший их интерес в том и заключается, чтобы народ процветал, был многочислен и могуч; они хорошо знают, что это неправда. Личный интерес монархов прежде всего заключается в том, чтобы народ был слаб, беден и чтобы он никогда не мог им сопротивляться. Я признаю, что если предположить, что подданные останутся всегда чрезвычайно покорными, то интерес государя действительно заключался бы в том, чтобы народ был могущественным, дабы это могущество, будучи в то же время собственным могуществом монарха, внушало его соседям страх перед ним. Но так как этот интерес играет только второстепенную и подчиненную роль и так как оба предположения — могущество народа и в то же время его безусловная покорность несовместимы, то естественно, что государи отдают всегда предпочтение правилу, представляющему для них наибольшую непосредственную пользу. На это указывал резко евреям Самуил; это же наглядно доказал Маккиавелли. Делая вид, что он дает уроки королям, он дал большие уроки народам. «Князь» Маккиавелли есть книга республиканцев22. Мы нашли, по общим основаниям, что монархия свойственна только большим государствам, и то же самое мы найдем, исследуя монархию самое по себе. Чем многочисленнее общественная администрация, тем отношение правителя к подданным становится меньшим и приближается к равенству, так что это отношение становится в демократии равным единице, т.е. делается равенством. То же отношение государя к подданным увеличивается, по мере того как правительство суживается; оно достигает своего максимума, когда правительство сосредоточено в руках одного человека. Тогда между государем и народом расстояние становится слишком большим, и у государства недостает необходимых связей. Чтобы образовать их, необходимы посредствующие сословия, необходимы принцы, гранды, знать, чтобы наполнить их ряды, а все это не под силу маленькому государству, которое все эти ступени разорили бы. Но если трудно, чтобы большое государство хорошо управлялось, то еще труднее, чтобы оно хорошо управлялось одним человеком; а каждый знает, что происходит, когда король назначает вместо себя заместителей.

Неизбежным и чувствительным недостатком монархического правительства, который всегда ставит это последнее ниже республиканского, заключается в том, что в республике голос общества выдвигает на первые места только людей способных и образованных, которые занимают свои места с честью, тогда как те, которые выдвигаются в первые ряды в монархиях, чаще всего суть только мелкие смутьяны, мелкие плуты, мелкие интриганы; их мелкие таланты, доставляющие при дворах крупные места, служат только для того, чтобы показать обществу всю неспособность их, как только эти люди добьются высоких постов. Народ ошибается гораздо меньше в выборе, чем государь, и человек истинно заслуженный составляет такую же редкость в министерстве, какую составляет дурак во главе республиканского правительства. Поэтому-то, когда по какой-нибудь счастливой случайности одни из людей, рожденных для власти, берет в руки руль управления в монархии, доведенной почти до гибели кучей этих милых управителей, то все приходят в глубокое изумление от находимых им ресурсов, и управление такого человека составляет эпоху в стране.

Чтобы монархическое государство могло быть хорошо управляемо, необходимо, чтобы его величина, или его территория, была соразмерена со способностями того, кто управляет этим государством. Гораздо легче завоевывать, чем управлять. Имея в своем распоряжении достаточной величины рычаг, можно пальцем поколебать мир, но чтобы поддержать его, нужны плечи Геркулеса. Пусть только государство будет достаточно велико, государь будет всегда слишком мал. Когда, напротив, государство слишком мало для своего повелителя, что случается очень редко, то оно все-таки плохо управляется, потому что повелитель, принимая во внимание лишь ширь своих замыслов, забывает интересы народов и, злоупотребляя талантами, которых у него слишком много, делает народы не менее несчастными, чем начальник, лишенный талантов. Нужно было бы, чтобы королевство, так сказать, расширялось или сокращалось при всяком новом царствовании, сообразно со способностями каждого государя, тогда как, ввиду того что таланты сената имеют размеры более определенные, государство может обладать постоянными границами, и управление будет вестись всегда очень хорошо.

Наиболее чувствительный недостаток правления одного человека заключается в отсутствии того постоянного преемства, которое в двух других формах образует непрерывную связь. Раз король умер, нужен другой король; выборы оставляют опасные промежутки; они проходят бурно; и если только граждане не обладают честностью и неподкупностью, с которыми это правительство не связано, в выборы вмешиваются подкуп и интриги. Трудно, чтобы тот, кому государство себя продало, не продал бы его в свою очередь, не вернул бы себе за счет слабых те затраты, которые заставили его произвести сильные. Рано или поздно все становится продажным при подобном управлении, и мир, которым пользуются под управлением таких королей, гораздо хуже, чем беспорядок междуцарствий.

Что же было предпринято, чтобы предупредить это зло? Сделали короны наследственными в известных семьях и установили порядок наследия, предупреждающий всякий спор после смерти королей. Это значит, что, заменяя неудобства выборов неудобствами регентства, народы предпочли наружное спокойствие мудрому управлению и сочли лучшим иметь в качестве глав государства детей, чудовищ, дураков, чем спорить о выборе хороших королей;

при этом не обратили внимания на то, что, подвергая себя, таким образом, риску случая, народы имеют почти все шансы против себя. Очень разумным был ответ молодого Дионисия, которому отец, упрекая его в каком-то постыдном поступке, сказал: «Разве я тебе дал пример? — Ах, — ответил сын, — твой отец не был царем».

Все способствует тому, чтобы отнять и справедливость и разум у человека воспитанного для того, чтобы повелевать другими. Говорят, что прилагается много стараний, чтобы научить молодых принцев искусству управлять; не видно однако, чтобы это воспитание принесло им пользу. Гораздо лучше было бы начать с обучения их искусству повиноваться. Величайшие монархи, которых прославила история, не были воспитаны для того, чтобы царствовать; это — наука, которою обладают тем менее, чем больше ее изучают, и которая гораздо лучше усваивается путем повиновения, чем путем властвования. «Nam utilissimus idem ас brevissimus bonarum malarumque rerum delectus, cogitare quid aut nolueris sub alio principe, aut volueris» (Tacit, Hist., L.I.).

Следствием этого отсутствия последовательности является непостоянство королевского правительства, которое, действуя то по одному плану, то по другому, сообразно с характером государя или лиц, правящих вместо него, не может долго заниматься определенным предметом, ни вести себя последовательно. Эта изменчивость заставляет всегда государство колебаться, переходить от одного правила к другому, от одного проекта к другому, что не имеет места в других правительствах, в которых государь всегда один и тот же. Поэтому в общем можно заметить, что если двор проявляет больше хитрости, то сенат обнаруживает больше мудрости, и что республики идут к своим целям по более последовательным и более постоянным планам; тогда как каждая революция в министерстве производит революцию в государстве, потому что правило, общее для всех министров и почти для всех королей, — это во всяком деле принимать решения, противоположные решениям  их предшественников.

Из этой непоследовательности проистекает также и софизм, к которому очень склонны королевские политики. Софизм этот заключается не только в φ ав нении гражданского правительства с управлением домашним и государя с отцом семейства, ошибка уже опровергнутая, но и в щедром наделении этого правителя всеми добродетелями, которые необходимы для него, и в постоянном предположении, что государь всегда таков, каким он должен быть: предположение, при котором королевское правительство является, очевидно, предпочтительнее всякого другого, потому что оно неоспоримо наиболее сильное, и для того, чтобы быть еще и наилучшим, ему недостает только корпоративной воли, более согласной с общей волей. Но если, как уверяет Платон23, король по природе есть существо весьма редкое, во многих ли случаях природа и судьба совпадут для его коронования? И если королевское воспитание по необходимости развращает тех, которые его получают, то чего ожидать от целого ряда людей, воспитанных для того, чтобы царствовать? Итак, только ценою самообмана можно смешивать королевское управление с управлением хорошего короля. Чтобы видеть, что такое это управление само по себе, необходимо его рассмотреть при государях ограниченных или злых, потому что или они вступят такими на трон, или трон сделает их таковыми.

Эти трудности не ускользнули от внимания наших авторов, но они этим не смутились. Выход, говорят они, заключается в том, чтобы повиноваться безропотно. Бог посылает дурных королей в гневе своем, и их следует переносить, как небесную кару. Это поучение, без сомнения, очень назидательно, но оно, пожалуй, уместнее с кафедры проповедника, чем в политической книге. Что бы вы сказали о враче, который обещает чудеса и все искусство которого заключается в увещевании своего больного терпеть? Всем хорошо известно, что нужно терпеть плохое правительство, раз оно существует, но вопрос ведь в том, чтобы найти хорошее правительство.

ГЛАВА VII О ПРАВИТЕЛЬСТВАХ СМЕШАННЫХ

Собственно говоря, правительства простого не существует. Необходимо, чтобы единственный глава государства имел подчиненных чиновников; необходимо, чтобы народное правительство имело главу. Таким образом, при разделении исполнительной власти существует всегда градация от большего числа к меньшему с той разницей, что иногда большее число зависит от меньшего, а иногда меньшее от большего.

Иногда происходит равное разделение, когда, например, составные части находятся во взаимной зависимости, как в английском правительстве, или когда власть каждой части независима, но не совершенна, как в Польше. Эта последняя форма — дурна, так как в правительстве нет единства, а у государства нет связи.

Какое из правительств лучше: правительство простое или правительство смешанное? Этот вопрос очень оживленно обсуждался политиками, и на этот вопрос нужно дать тот же ответ, который я дал выше относительно всякой формы правительства.

Правительство простое — самое лучшее само по себе, хотя бы по одному тому, что оно простое. Но когда исполнительная власть не зависит в достаточной степени от законодательной, т.е. когда между государем и сувереном существует большее отношение, чем между государем и народом, то этот недостаток пропорциональности следует исправить, разделив правительство, потому что тогда все части его, вместе взятые, имеют не меньше власти по отношению к подданным, разделение же этих частей делает их всех вместе менее сильными по отношению к суверену.

То же самое неудобство можно устранить путем учреждения посредствующих должностей, которые, оставляя правительство в целости, служат лишь для уравновешивания обеих сил и для поддержания их взаимных прав. В таком случае правительство будет не смешанным, а умеренным.

Подобными же средствами можно устранить и противоположные неудобства и создать трибунал для его концентрации, когда правительство слишком слабосильно. Это практикуется во всех демократиях. В первом случае правительство делят, чтобы его ослабить, во втором — чтобы усилить его, потому что высшая степень и силы и слабости встречается в простых правительствах, тогда как смешанные формы дают среднюю силу.

 

ГЛАВА VIII О ТОМ, ЧТО НЕ ВСЯКАЯ ФОРМА ПРАВИТЕЛЬСТВА ПРИГОДНА ДЛЯ ВСЯКОЙ СТРАНЫ

Так как свобода не есть плод, свойственный всем климатам, то и не все народы могут ею пользоваться. Чем больше думаешь над этим принципом, установленным Монтескье, тем более убеждаешься в его истинности: и чем более он оспаривается, тем более можно найти случаев для его подтверждения путем новых доказательств.

При всех правительствах мира общественная личность потребляет, но ничего не производит. Откуда же она получает потребляемые ею предметы? Очевидно, от труда своих членов. Из излишка частных лиц составляется необходимое для общества. Откуда вытекает, что гражданское состояние может существовать не иначе, как поскольку труд людей производит больше, чем им самим нужно.

Но этот излишек одинаков во всех странах мира: во многих странах он значителен, в других — не особенно велик; в третьих — излишка вовсе нет; а в иных — не хватает и необходимого. Это отношение зависит от качеств климата, от свойств труда, требуемого почвой, от природы ее произведений, от силы жителей, от необходимого для последних большего или меньшего потребления и от многих других подобных отношений, из которых слагается основное отношение между необходимым и излишком.

С другой стороны, не все правительства имеют одну и ту же природу: есть более или менее прожорливые; различия между ними основаны на том принципе, что чем более общественные повинности удалены от своего источника, тем более они отяготительны. Эту тяжесть следует измерять не количеством налогов, но длиною пути, который они должны пройти, чтобы вновь возвратиться в те руки, из которых они вышли. Когда это обращение хорошо установлено и происходит быстро, то неважно, платит ли народ много или мало: он всегда остается богатым, и финансы находятся в хорошем состоянии. Напротив, как бы мало народ ни платил, когда и это немногое вновь к нему не возвращается, то, продолжая постоянно давать, народ скоро истощается: государство в таком случае никогда не будет богато, а народ всегда будет нищим.

Отсюда следует, что чем более увеличивается расстояние между народом и правительством, тем тягостнее становятся налоги; таким образом, в демократии народ менее всего отягощен, в аристократии он отягощен в большей степени, а в монархии он несет наибольшую тягость налогов. Итак, монархия пригодна только для наций богатых, аристократия — для государств посредственных как по богатству, так и по величине, а демократия — для государств бедных и небольших.

В самом деле, чем больше мы размышляем, тем более мы найдем различий в данном отношении между государствами свободными и монархическими: в первых все направлено к общей пользе, во вторых силы общественные и частные взаимно противоположны и одни из них увеличиваются путем ослабления других. Наконец, вместо того чтобы управлять подданными с целью сделать их счастливыми, деспотизм делает их несчастными, дабы управлять ими.

Таковы во всяком климате те естественные причины, по которым можно определить форму правительства, предуказываемую для данной страны характером климата, и даже указать, какой род жителей эта страна должна иметь.

Места неблагодарные и бесплодные, где продукт не стоит затраченного на него труда, должны остаться необработанными и пустынными или населенными одними дикарями; места, где человеческий труд доставляет только самое необходимое для существования, должны быть населены народами варварскими; всякая государственная жизнь была бы там невозможна; страны, где излишек продукта над затраченным трудом средний, пригодны для свободных народов. Те места, где плодородная и обильная почва дает много продуктов при малой затрате труда, могут управляться монархически, чтобы, благодаря роскоши государя, потребить излишек, остающийся у подданных, потому что лучше, чтобы этот излишек был поглощен правительством, чем растрачен частными лицами. Бывают исключения, я это знаю, но и в этих исключительных случаях общее правило находит подтверждение, ибо исключения кончаются рано или поздно революциями, которые восстановляют естественный порядок вещей.

Будем всегда различать общие законы от тех частных причин, которые могут изменить их следствия. Если бы даже весь юг был покрыт республиками, а весь север деспотическими государствами, тем не менее оставалось бы верным то, что по климатическим условиям деспотизм пригоден для теплых стран, варварство

для стран холодных, а правильная государственная жизнь — для стран промежуточных. Я понимаю, что, соглашаясь с принципом, можно спорить о его применении: могут сказать, что есть страны холодные очень плодородные и страны южные — весьма бесплодные. Но эта трудность является таковой только для тех, которые не исследуют вещи во всех ее отношениях. Необходимо, как я уже сказал, принять во внимание отношения труда, сил, потребления и т. д.

Предположим, что из двух равных участков земли один приносит пять, а другой десять. Если жители первого участка потребляют четыре, а жители последнего девять, то излишек первого составит одну пятую часть всех продуктов, а второго — одну десятую. Поскольку отношения между этими излишками обратны отношению между продуктами, участок, который производит только пять, дает двойной избыток сравнительно с участком, который приносит десять.

Но вопрос идет не о двойном продукте, и я не думаю, чтобы кто-нибудь решился сравнить в общем плодородие стран холодных с плодородием стран теплых. Тем не менее допустим это равенство. Сравним, если угодно, Англию с Сицилией и Польшу с Египтом. Далее, на юг у нас останется еще Африка и Индия, а на север у нас дальше ничего нет. При всем равенстве в продукте, какое различие в культуре! В Сицилии нужно только поцарапать землю, а в Англии сколько забот надо употребить для того, чтобы возделать почву! А ведь там, где нужно больше рук, чтобы получить тот же продукт, излишек должен быть по необходимости меньше.

Заметьте, кроме того, что то же количество людей потребляет гораздо меньше в странах жарких. Климат этих стран требует, чтобы жители были умеренны в еде, для того чтобы быть здоровыми.

Европейцы, которые желают жить там, как у себя, гибнут от дизентерии и несварения. «Мы, — говорит Шарден, — плотоядные животные, волки, в сравнении с азиатами. Некоторые приписывают умеренность персиян тому, что их страна менее обработана, а я, напротив, полагаю, что их страна менее изобильна припасами потому, что жителям их надо меньше. Если бы их умеренность, — продолжает он, — была результатом неурожайности страны, то ели бы мало только бедняки, между тем как в действительности там все едят мало, и ели бы больше или меньше в каждой провинции сообразно с плодородием местности, между тем одна и та же умеренность господствует во всем государстве. Они сильно хвалятся своим образом жизни, говоря, что достаточно только посмотреть на их цвет лица, чтобы признать, насколько их образ жизни лучше образа жизни христиан. В самом деле, цвет лица персиян ровный, кожа у них красивая, тонкая и гладкая, тогда как цвет лица у армян и подданных, которые живут по-европейски, грубый, нечистый, а тела их толсты и тяжелы».

Чем ближе к экватору, тем меньше нужно людям. Они почти не едят мяса; рис, маис, кускус, маниона служат обыкновенной их пищей. В Индии есть миллионы людей, пища которых не стоит и одного су в день. Мы замечаем даже в Европе чувствительную разницу в аппетите между народами севера и юга. Испанец проживет восемь дней обедом одного немца. В странах, где люди более прожорливы, роскошь обращена, главным образом, на предметы потребления. В Англии роскошь проявляется в нагромождении на стол мясных блюд; в Италии вас угощают сахаром и цветами.

Роскошь в одеждах представляет подобное же различие. В климатах, где перемены времен года быстры и резки, одежда лучше и проще. В странах, где одеваются только для украшения, стремятся больше к блеску, чем; к пользе, самая одежда является роскошью. В Неаполе вы можете увидеть каждый день на Позилиппо людей, прогуливающихся в затканном золотом кафтане, но без чулок. То же самое надо заметить и о зданиях: когда нечего бояться непогоды, тогда все внимание обращается на великолепие. В Париже, в Лондоне стремятся устраивать теплые и удобные квартиры; в Мадриде устраивают великолепные салоны, но зато нет закрывающихся окон, а спят в крысиных норах.

В теплых странах пищевые продукты более существенны и питательны; это — третье различие, которое не может не оказать влияния на второе. Почему едят столько овощей в Италии? Потому что овощи там доброкачественны, питательны и очень вкусны. Во Франции, где овощи питаются только водой, они сами не питательны и не имеют почти никакого значения в обеде, а тем не менее они занимают не меньшие участки земли, а возделывать их стоит, по крайней мере, такого же труда. Опыт показал, что хлебные растения Берберии к тому же низшего качества, чем хлебные растения Франции, дают тем; не менее гораздо больше муки; а хлебные растения Франции, в свою очередь, дают больше муки, чем хлебные растения севера. Отсюда можно вывести заключение, что подобная постепенность наблюдается вообще по направлению от экватора к полюсу. А разве это не очевидная невыгода получать из равного количества продуктов меньшее количество пищи?

Ко всем этим различным соображениям я могу прибавить еще одно, которое из них вытекает и их подкрепляет: теплые страны менее нуждаются в обитателях, чем страны холодные, кормить же могут больше. Это дает в результате двойной избыток, к выгоде опять-таки деспотизма. Чем большее пространство занимает одно и то же количество жителей, тем труднее становятся восстания, потому что нельзя собраться ни быстро, ни тайно и потому что правительству всегда легко расстроить проекты восстания и отрезать пути сообщения. Но чем теснее живет многочисленный народ, тем менее правительство может узурпировать права суверена: главари совещаются в своих квартирах так же безопасно, как государь в своем совете, и толпа так же быстро собирается да площадях, как войско в своих казармах. Преимущество тиранического правительства проявляется в том, что оно действует на больших расстояниях. С помощью имеющихся в его распоряжении точек опоры сила его на больших расстояниях увеличивается, как сила рычага24. Сила же народа, напротив, может иметь значение лишь в том случае, если она сконцентрирована; она испаряется и теряется, расширяясь, напоминая, таким образом, действие пороха, рассыпанного по земле и воспламеняющегося отдельными зернами. Страны наименее населенные наиболее пригодны для тирании. Дикие звери царят только в пустынях.

ГЛАВА IX О ПРИЗНАКАХ ХОРОШЕГО ПРАВИТЕЛЬСТВА

Когда ставят ребром вопрос, какое правительство наилучшее, то задают вопрос в такой же степени неразрешимый, как и неопределенный; или же, если угодно, вопрос этот имеет столько же верных решений, сколько есть возможных комбинаций в абсолютных и относительных положениях народов.

Но если бы спросили, по каким признакам можно узнать, что данный народ хорошо или плохо управляется, то это было бы уже нечто другое, и вопрос действительно мог бы быть разрешен.

Тем не менее вопрос этот не разрешается, потому что каждый хочет разрешить его по-своему. Подданные хвалят общественное спокойствие; граждане — свободу частных лиц;

один предпочитает неприкосновенность имущества, а другой неприкосновенность личности; один уверяет, что лучшее правительство должно быть и самым суровым, а другой — что оно должно быть самым мягким; один требует, чтобы преступления наказывались, а другой — чтобы они предупреждались; один находит прекрасным, чтобы соседи боялись его, а другой предпочитает быть неизвестным; один доволен, когда деньги находятся в обращении, а другой требует, чтобы у народа был хлеб. Даже если бы и пришли к соглашению по этим пунктам и другим подобным, подвинулось ли бы от этого дело вперед? Раз нет точной мерки для моральных качеств, то если бы и состоялось соглашение относительно признаков, как притти к соглашению относительно оценки этих признаков?

Что касается меня, то я всегда удивляюсь тому, что не обращают внимания на следующий простой признак или что по недобросовестности не хотят признать его. Какова цель политической ассоциации? Сохранение и благоденствие ее членов. А какой наиболее верный признак того, что они сохраняются и благоденствуют? Количество их и рост населения. Не ищите в другой месте этого столь оспариваемого признака; при равных прочих условиях правительство, при котором без иностранной помощи, без натурализации, без колоний граждане размножаются и расселяются все больше и больше, — и есть бесспорно наилучшее правительство. То правительство, при котором народ уменьшается и погибает, — наихудшее. Математики, теперь дело за вами: считайте, измеряйте и сравнивайте!25

ГЛАВА Х О ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИИ ПРАВИТЕЛЬСТВ А И О НАКЛОННОСТИ ЕГО К ВЫРОЖДЕНИЮ

Как частная воля беспрестанно противодействует воле общей, так и правительство постоянно направляет свои усилия против суверенитета. Чем значительнее это усилие, тем более подвергается порче конституция, и так как в данном случае нет другой корпоративной воли, которая, сопротивляясь воле государя, уравновесила бы последнюю, то рано или поздно должен наступить момент, когда государь подавит, наконец, суверена и нарушит общественный договор. Это и есть тот неизбежный и прирожденный порок, который с момента рождения политического организма стремится беспрестанно к его разрушению, точно так же как старость и смерть разрушают, наконец, человеческое тело.

Есть два общих пути, следуя по которым правительство вырождается, а именно: или когда оно концентрируется, или когда государство распадается.

Правительство концентрируется, когда оно переходит от большого количества людей к небольшому, т.е. когда оно переходит от демократии к аристократии и от аристократии — к королевству, это его естественный уклон26. Если бы правительство переходило от малого числа лиц к большому, то можно было бы сказать, что оно ослабляется; но этот обратный ход невозможен.

В самом деле, правительство изменяет свою форму только тогда, когда, использовав все свои силы, оно оказывается слишком слабым для того, чтобы быть в состоянии сохранить прежнюю форму. Если бы, расширяясь, оно продолжало, таким образом, ослабляться, то его сила стала бы совершенно ничтожной, и оно просуществовало бы еще меньшее количество времени. Итак, необходимо вернуться назад и сжать пружины государства, по мере того как они ослабляются, иначе государство, которое это правительство поддерживает, рухнет. Распадение государства может наступить двояким образом.

Во-первых, когда государь перестает управлять государством согласно законам и узурпирует верховную власть. Тогда происходит замечательная перемена; не правительство, а государство суживается: я хочу сказать, что большое государство распадается и в его среде образуется новое государство, состоящее только из членов правительства, которое по отношению ко всему остальному народу является только его повелителем и тираном. Таким образом, в тот самый момент, когда правительство узурпирует суверенитет, общественный договор расторгнут, и все простые граждане, вернувшись по праву в состояние естественной свободы, вынуждаются, но вовсе не обязаны повиноваться.

Тот же случай наступает и тогда, когда члены правительства, каждый отдельно, узурпируют власть, которой они должны пользоваться только совместно; такая узурпация является не меньшим нарушением законов и производит еще больший беспорядок. Тогда появляется, так сказать, столько же государей, сколько есть должностей, и государство, разделенное на части не менее чем правительство, гибнет или изменяет свою форму.

Когда государство разлагается, то злоупотребление правительства, каково бы оно ни было, носит общее имя анархии. В отдельности демократия вырождается в охлократию, аристократия — в олигархию.; я мог бы прибавить, что монархия вырождается в тиранию, но последнее слово двусмысленно и нуждается в объяснении.

В вульгарном значении тиран — это король, который управляет, применяя насилие и не обращая никакого внимания ни на справедливость, ни на законы. В своем точном смысле слово тиран обозначает частного человека, присваивающего себе королевскую власть, не имея на это права. В этом именно смысле понимали слово тиран греки. Они присваивали его безразлично и добрым и злым государям, власть которых не была законной 27. Итак, тиран и узурпатор — вполне синонимы.

Чтобы дать различные имена различным вещам, я называю тираном узурпатора царской власти, а деспотом — узурпатора суверенной власти. Тиран — это тот, кто внедряется в государство вопреки закону, для того чтобы управлять по законам. Деспот же — это тот, кто ставит себя выше самих законов. Таким образом, тиран может и не быть деспотом, но деспот в то же время всегда и тиран.

ΓЛАВА XI О ГИБЕЛИ ПОЛИТИЧЕСКОГО ОРГАНИЗМА

Таково естественное и неизбежное падение наилучше устроенных правительств. Если Спарта и Рим погибли, то какое государство может надеяться вечно существовать? Если мы желаем образовать прочное учреждение, не будем думать, что мы можем сделать его вечным. Чтобы иметь успех, не следует стремиться к невозможному, не льстить себя надеждой дать человеческому творению такую прочность, какая человеческим делам не свойственна.

Политический организм точно так же, как и человеческое тело, начинает умирать с момента своего рождения и носит в самом себе причины своего разрушения. Но и тот и другой организм может иметь более или менее крепкую конституцию, приспособленную к тому, чтобы сохранить его более или менее продолжительное время. Конституция человека есть дело природы; конституция государства — произведение искусства. Не от людей зависит продолжить их жизнь, но от них зависит продолжить жизнь государства насколько возможно дольше, дав ему возможно лучшую конституцию. Наилучше устроенное государство придет к концу, но позже, чем другое, если какой-нибудь непредвиденный случай не погубит его преждевременно.

Принцип политической жизни заключается в суверенной власти. Законодательная власть есть сердце государства; исполнительная власть — его мозг, приводящий в движение все его части. Мозг может быть парализован, а индивид будет все еще жить. Человек становится идиотом и все-таки живет, но как только сердце прекратило свои функции — животное умирает.

Существование государства поддерживается не законами, а законодательной властью. Вчерашний закон не обязывает сегодня, но молчание понимается как молчаливое согласие, и считается, что суверен беспрестанно подтверждает законы, которых он не отменяет, хотя и в состоянии это сделать. Все, что суверен объявил как свою волю один раз, продолжает быть его волей, пока он ее не отменит.

Почему же относятся с таким уважением к старым законам? Именно по вышеизложенным основаниям. Надо думать, что только превосходство воли древних могло их сохранить в течение столь продолжительного времени: если бы суверен не признавал их постоянно полезными, то он тысячу раз отменил бы их. Вот почему в каждом хорошо устроенном государстве законы не только не теряют своей силы, но постоянно приобретают еще большую силу, предрассудок древности делает их каждый день все более и более почтенными; тогда как везде, где законы, старея, вместе с тем и ослабляются, ослабление это служит доказательством того, что законодательной власти там больше не существует и что государство больше не живет.

ГЛАВА XII О ТОМ, КАК ПОДДЕРЖИВАЕТСЯ СУВЕРЕННАЯ ВЛАСТЬ

Так как у суверена нет другой власти кроме законодательной, то он действует только через посредство законов; а так как законы суть только подлинные акты общей воли, то суверен может действовать, лишь когда народ собран. Скажут, что собранный вместе народ — химера. Да, это химера теперь, но это не было химерой две тысячи лет назад. Разве люди изменились по своей природе? Границы возможного в вещах моральных менее узки, чем это нам кажется; их суживают наши предрассудки, наши слабости, наши пороки. Низкие души не верят в великих людей; подлые рабы улыбаются с насмешливым видом при слове свобода.

На основании того, что было, посмотрим, что может произойти; я не буду говорить о древнегреческих республиках, но Римская республика была, кажется мне, большим государством, а город Рим — большим городом. Последняя перепись насчитала в Риме четыреста тысяч граждан, способных носить оружие, а последняя перепись империи более четырех миллионов граждан, не считая подданных, иностранцев, женщин, детей, рабов.

Каких только трудностей не приходилось испытывать, когда нужно было часто собирать огромный народ столицы и окрестностей! А между тем не проходило и нескольких недель, чтобы римский народ не был собран даже несколько раз. И он не только пользовался правами суверенитета, но и частью прав правительственных. Он решал известные дела, судил в известных случаях, и весь этот народ на общественной площади был так же часто правителем, как и гражданином.

Восходя к первым временам существования наций, мы найдем, что большая часть древних правительств, даже монархических, каковыми были правительства македонцев и франков, обладали подобными советами. Как бы там ни было, но этот единственный неопровержимый факт отвечает на все затруднения: заключение от существующего к возможному кажется мне логическим.

ГЛАВА XIII (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

Недостаточно, чтобы народ, собравшись, один раз установил государственное устройство, санкционировав свод законов; недостаточно также, чтобы он установил постоянное правительство или чтобы он раз навсегда озаботился выбором должностных лиц. Кроме чрезвычайных собраний, которые могут вызываться непредвиденными случаями, необходимо, чтобы были определенные периодические собрания, которых ничто не могло бы ни отменить, ни отсрочить, чтобы в определенный день народ был законно созываем по закону и чтобы для этого не было необходимости в каком-либо ином формальном созыве. Но вне этих собраний, законных уже по самому сроку их созыва, всякое народное собрание, не созванное властями, поставленными для выполнения этой функций, и состоявшееся вне предписанных форм, должно считаться незаконным, и все, что там будет сделано, должно считаться недействительным, так как самый приказ о собрании должен исходить от закона.

Что же касается того, как часто должны происходить законные собрания, то это зависит от стольких соображений, что дать точные правила по этому предмету было бы затруднительно. Можно в общем сказать только одно, что чем правительство сильнее, тем чаще должен проявлять себя суверен.

Скажут, что это может быть пригодно для одного города, но что делать, когда в государстве имеется много городов? Надо ли тогда разделить суверенную власть или же сконцентрировать ее в одном городе и поработить все остальное? Я отвечу, что не надо делать ни того, ни другого. Во-первых, суверенная власть проста и едина, и ее нельзя разделить, не разрушая ее. Во-вторых, один город, как и одна нация, не может законным образом быть подвластным другому городу, потому что сущность политического организма заключается в согласовании повиновения и свободы, а слова подданный и суверен, суть понятия и идентичные и соотносительные, идея их объединяется в одном слове гражданин.

Я отвечу также, что нецелесообразно соединять много городов в одну гражданскую общину и что если мы желаем учредить такой союз, то не надо обманывать себя, думая избегнуть проистекающего отсюда естественного неудобства. Не нужно выставлять большие государства в качестве возражения тому, кто желает, чтобы государства имели малые размеры. Но как придать небольшим государствам достаточно силы, чтобы они были в состоянии сопротивляться большим, как некогда греческие города противостояли персидскому царю и как еще недавно Голландия и Швейцария сопротивлялись австрийскому дому?

Тем не менее, если нельзя ввести государство в правильные границы, то остается еще один исход — это не допускать существования столицы, а обязывать правительство иметь местопребывание последовательно в каждом городе и собирать также в каждом из этих городов по очереди штаты страны.

Заселяйте равномерно территорию, предоставьте повсюду одни и те же права, внесите повсюду изобилие и жизнь, — и государство сразу станет таким сильным и столь хорошо управляемым, насколько это для него вообще возможно. Вспомните, что стены городов образуются только из развалин сельских домов.

При виде каждого дворца, который воздвигается в столице, мне кажется, что я вижу, как целая страна покрывается развалинами.

ГЛАВА XIV (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

Как только народ законно собрался как суверенный орган, всякая юрисдикция правительства прекращается, действие исполнительной власти приостановлено, и личность последнего гражданина так же священна и неприкосновенна, как и личность первого должностного лица, потому что там, где находится представляемый, нет более представителя. Большая часть смут, возникавших в Риме во время комиций, происходила оттого, что или не знали этого правила, или пренебрегали им. Консулы были тогда только председателями народа; трибуны — простыми ораторами28, а сенат не имел никакого значения.

Эти периодические приостановки действий власти, когда государь признает или должен признать действительного начальника, всегда страшили его; а народные, собрания, которые служат оплотом для политического организма и уздой для правительства, во все времена приводили в ужас глав государства; поэтому-то они никогда не щадили ни забот, ни возражений, ни затруднений, ни обещаний, чтобы отбить у граждан охоту к ним. Когда граждане скупы, трусливы, малодушны, более любят покой, чем свободу, то они недолго сопротивляются повторным усилиям правительства, а так как сила давления со стороны правительства беспрестанно увеличивается, то суверенная власть в конце концов исчезает, и большая часть гражданских общин приходит в упадок и погибает преждевременно.

Но между суверенной властью и произвольным правительством иногда становится средняя власть, о которой нужно поговорить.

 

ГЛАВА XV О ДЕПУТАТАХ, ИЛИ ПРЕДСТАВИТЕЛЯХ

Как только общественная служба перестает быть главным занятием граждан и они предпочитают служить своим кошельком, чем своей особой, государство близится к гибели. Нужно ли итти в сражение, они нанимают войска, а сами остаются дома; нужно ли итти в совет, они назначают депутатов и остаются дома. Наконец, вследствие лени и благодаря деньгам они приобретают солдат, чтобы поработить отечество, и представителей, чтобы его продать.

Хлопоты по торговле и ремеслам, жадный интерес к барышам, нега и любовь к удобствам переводят личные повинности на деньги. Уступают часть своей прибыли, для того чтобы спокойно увеличивать последнюю. Дайте денег, и скоро вы будете в оковах. Слово финансы есть слово рабское; оно неизвестно в гражданской общине. В стране действительно свободной граждане все делают своими руками, а не деньгами. Вместо того чтобы платить за освобождение их от обязанностей, они заплатили бы, чтобы иметь возможность самим их выполнить. Я очень далек от общераспространенных идей; я считаю натуральные повинности делом менее противным свободе, чем налоги.

Чем лучше государство устроено, тем более в сознании граждан общественные дела берут верх над частными. Да и частных дел в таких государствах гораздо меньше, потому что, раз сумма общего блага предоставляет каждому индивиду более значительную часть, уже нет такой необходимости добиваться благосостояния посредством: частных забот. В хорошо устроенной гражданской общине каждый стремится на собрание; при дурном правительстве никто не хочет сделать и одного шага, чтобы пойти на собрание, так как никто не интересуется тем, что там делается; а не интересуется потому, что можно заранее предвидеть, что общая воля не будет там господствовать, и потому, наконец, что домашние заботы поглощают все внимание. Хорошие законы ведут за собой еще лучшие; дурные законы еще худшие. Если кто-нибудь говорит о государственных делах: «какое мне дело?» то нужно считать, что государство погибло.

Охлаждение любви к отечеству, более яркое проявление частные интересов, огромные размеры государств, завоевания, злоупотребления правительства привели к учреждению депутатов, или представителей народа, в национальных собраниях. В некоторых странах смеют называть это третьим сословием (tiers-fttat). Таким образом, частный интерес двух сословий поставлен на первый и второй план, общественный же интерес -только на третий.

Суверенитет не может быть представлен по той же самой причине, по которой он не может быть отчуждаем. Он заключается исключительно в общей воле, а воля не может быть представлена: это — или та же самая воля, или другая; средины здесь нет. Народные депутаты не суть и не могут быть представителями народа, они только его комиссары; они ничего не могут постановлять окончательно; всякий закон, которого народ не ратифицировал самолично, недействителен; это даже не закон. Английский народ считает себя свободным; он горько ошибается; он свободен только во время выборов членов парламента; как только они выбраны, он становится рабом, он — ничто. То применение, которое он делает из своей свободы в краткие моменты пользования ею, заслуживает того, чтобы он ее терял.

Идея представительства — идея современная; она идет от феодального правления, этого несправедливого и абсурдного правления, в котором род человеческий унижен и в котором самое имя человека обесчещено, в древних республиках и даже монархиях народ никогда не имел представителей, и даже это слово не было известно. Замечательно, что в Риме, где трибуны были столь священны, нельзя было даже и представить себе, чтобы они могли узурпировать функции народа, и что среди такой огромной массы они никогда не попытались провести по собственному почину хотя бы один плебисцит. А какие затруднения причиняла иногда толпа, можно видеть хотя бы по тому, что происходило во времена Гракхов, когда одна часть граждан подавала свои голоса с крыш.

Там, где право и свобода — все, неудобства не имеют никакого значения. У такого мудрого народа, каким был римский, все было поставлено на свое истинное место; он позволял своим ликторам делать то, чего бы не осмелились сделать трибуны; он не боялся, что его ликторы захотят его представлять.

Чтобы объяснить, каким образом трибуны представляли иногда народ, достаточно понять, каким образом правительство представляет суверена. Так как закон есть не что иное, как объявление общей воли то ясно, что в своей законодательной власти народ не может быть представлен, но он может и должен быть представлен в своей исполнительной власти, которая есть лишь сила, примененная согласно закону. Это показывает, что, исследуя хорошо суть вещей, мы найдем, что очень немногие народы имеют законы. Как бы там ни было, несомненно, что трибуны, не обладая ни малейшей долей исполнительной власти, никогда не могли представлять римский народ на основании прав, присвоенных их должности, — они могли это сделать, лишь узурпируя права сената.

У греков все, что народ должен был делать, он делает сам; он беспрестанно собирался на площади. Он жил в мягком климате, он не был жаден; рабы выполняли все работы; его великим занятием была его свобода. Раз нет налицо тех же преимуществ, то как могут быть сохранены те же права? Ваш более суровый климат увеличивает число потребностей29. Шесть месяцев в году общественная площадь непригодна для собраний; звуки вашего языка так глухи, что они не могут быть расслышаны на открытом воздухе; вы заботились больше о вашей прибыли, чем о вашей свободе, и вы боитесь гораздо менее рабства, чем бедности.

Как! свобода поддерживается, только опираясь на рабство? Может быть. Крайности соприкасаются. Все, что не есть природа, имеет свои недостатки, а в гражданском обществе недостатков еще больше, чем во всем остальном. Есть такие несчастные положения, когда можно сохранить свою собственную свободу только за счет свободы других, и гражданин может быть истинно свободным, лишь когда раб находится — в крайне рабском положении. Таково было положение Спарты. Что касается вас, современные народы, то у вас нет рабов, но вы сами — рабы; вы оплачиваете их свободу своей свободой; вы можете хвастать этим преимуществом сколько вам угодно, я же нахожу, что в нем больше трусости, чем гуманности.

Я вовсе не хочу всем этим сказать, что нужно иметь рабов, ни что право рабства законно, так как я доказал противоположное; я указываю только причины, почему современные народы, которые считают себя свободными, имеют представителей и почему древние народы не имели таковых.

Как бы там ни было, как только народ дает себе представителей, он уже не свободен; как народ он уже не существует. Основательно исследовав все это, я вижу , что отныне возможно сохранить свои права лишь в том случае, если гражданская община очень мала. Но если она невелика, то не будет ли она покорена? Нет. Я покажу ниже30, как можно соединить внешнее могущество великого народа со счастливым управлением и хорошим порядком маленького государства.

ГЛАВ А XVI О ТОМ, ЧТО УЧРЕЖДЕНИЕ ПРАВИТЕЛЬСТВА НЕ ЕСТЬ ДОГОВОР

Раз установлена надлежащим образом законодательная власть, следует установить также власть исполнительную; ибо эта последняя, которая действует только частными актами и отличается по сущности своей от первой, естественно отделена от нее. Если бы возможно было, чтобы суверен, рассматриваемый как таковой, имел власть исполнительную, то право и действие были бы так смешаны, что нельзя было бы различить, что закон и что не-закон, и политический организм, таким образом искаженный, сделался бы жертвой насилия, для борьбы с которым он учрежден.

Так как все граждане, согласно общественному договору, равны, то все могут предписать то, что все должны исполнить; тогда как никто не имеет права требовать, чтобы, другой сделал то, чего он сам не сделает. Вот именно это право, необходимое для того, чтобы политический организм жил и двигался, суверен и передает государю, учреждая правительство.

Многие уверяли, что акт этого учреждения есть договор между народом и начальниками, которых он назначает себе, договор, посредством которого обе стороны устанавливают условия, причем одна сторона обязывается повелевать, а другая — повиноваться. Надо, я думаю, согласиться, что это довольно странный способ заключать договоры. Но посмотрим, насколько это мнение выдерживает критику.

Во-первых, верховная власть точно так же не может измениться, как и отчуждаться; ограничивать ее — это значило бы ее разрушать. Было бы нелепым противоречием, если бы суверен познал над собой начальника. Обязаться повиноваться господину — значит возвратиться в состояние полной свободы. Кроме того, очевидно, что подобный договор народа с определенными личностями был бы актом частным, откуда следует, что этот договор не мог бы быть ни законом, ни актом суверенитета, а, следовательно, он был бы незаконным.

Очевидно также, что договаривающиеся стороны находились бы между собой в подчинении исключительно закону природы и без всякого гаранта их взаимных обязательств, что во всех отношениях противно гражданскому состоянию: поскольку исполнителем всегда будет тот, в чьих руках сила, то он мог бы в такой же мере назвать договором акт человека, который сказал бы другому: «Я отдаю тебе все свое имущество с условием, что ты вернешь мне то, что захочешь».

Есть только один договор в государстве: это договор ассоциации; он сам по себе исключает возможность всякого другого. Нельзя себе представить никакого другого общественного договора, который бы не был нарушением первого.

ГЛАВА XVII ОБ УЧРЕЖДЕНИИ ПРАВИТЕЛЬСТВА

В каком смысле нужно понимать акт, по которому учреждается правительство? Я замечу прежде всего, что акт этот сложный и состоит, из двух других актов: во-первых, установления закона, во-вторых, исполнения его.

Посредством первого акта суверен постановляет,  что будет создан

правительственный орган в такой-то и такой-то форме. Ясно, что этот акт есть закон.

Посредством второго акта народ назначает начальников, на которых будут возложены функции установленного правительства. Так как это назначение есть акт частный, то это не новый закон, а лишь продолжение первого и в то же время правительственное действие.

Трудно только понять, каким образам возможен правительственный акт ранее, чем правительство существует, и каким образом народ, который есть только или суверен или подданный, может стать в известных случаях государем или правителем.

Здесь раскрывается перед нами еще одно из удивительных свойств политического организма, посредством которого он сочетает действия, по внешнему виду противоречивые. Эта операция производится посредством внезапного превращения суверенитета в демократию, так что без всякого чувствительного изменения, одним лишь новым отношением всех ко всем, граждане, став правителями, переходят от актов общих к актам частным и от закона — к его исполнению.

Это изменение отношений вовсе не есть плод тонкого умозрения без практического применения. Оно имеет место ежедневно в английском парламенте, где нижняя палата в известных случаях превращается в большой комитет, чтобы лучше обсудить дела, и становится, таким образом, из суверенного собрания, каким она была в предыдущий момент, простой комиссией; так что потом она делает доклад самой себе, как палате общин, о том, что она постановила в качестве большого комитета, и снова обсуждает на одном основании то, что она уже постановила на другом.

В том-то и заключается преимущество демократического правительства, что оно может быть установлено на деле простым актом общей воли, после чего это временное правительство продолжает владеть властью, если такова принятая форма, или учреждает именем суверена правительство, предписанное законом. Таким образом, все происходит правильно; нет возможности установить правительство каким-нибудь другим законным способом, не отказываясь от установленных выше начал.

 

ГЛАВА XVIII О СРЕДСТВАХ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ УЗУРПАЦИИ ПРАВИТЕЛЬСТВА

Из этих объяснений следует, в подтверждение высказанного в главе XVI, что акт учреждения правительства есть не договор, а закон; что хранители исполнительной власти являются не господами народа а его чиновниками; что народ может назначить их и отменить, когда ему угодно; что их роль вовсе не в том, чтобы договариваться, а в том, чтобы повиноваться, и что, принимая на себя функции, возлагаемые на них государством, они, выполняют свой гражданский долг, не имея ни в каком случае права спорить относительно условий.

Когда же случается, что народ устанавливает правительство наследственное, будь то монархическое в одной какой-нибудь семье, будь то аристократическое в одном сословии граждан, то это не значит, что он принимает на себя обязательства; он дает лишь временную форму администрации до тех пор, пока ему не будет угодно устроить ее иначе.

Правда, эти перемены всегда опасны, и не следует менять установленное правительство, если только оно не становится несовместимым с общественным благом. Но эта осмотрительность есть политическое правило, а не положение права, и государство точно так же мало обязано оставлять гражданскую власть в руках своих начальников, как военную власть в руках своих генералов.

Правда и то, что в подобном случае следует соблюдать наивозможно более заботливо все установленные формальности для отличия правильного и законного акта от мятежа и воли всего народа от возгласов одной какой-нибудь партии. В таких случаях опасных положений нужно предоставлять, лишь то, в чем нельзя отказать по всей строгости права; и из этого-то обязательства государь извлекает большие преимущества, служащие ему для сохранения своей власти вопреки народу, причем нельзя даже сказать, что он власть узурпировал, потому что, пользуясь внешним образом только своими правами, он очень легко может их расширить и помешать под предлогом общественного спокойствия собраниям, назначенным для восстановления истинною порядка; так что он извлекает пользу из молчания, которое он сам же мешает нарушить, или из неправильностей, которые он совершает, для того чтобы учесть в свою пользу согласие тех, кого страх заставляет молчать, и чтобы наказать тех, кто осмеливается говорить. Таким именно образом децемвиры, будучи сначала выбраны только на один год, затем, когда полномочия их были возобновлены еще на год, сделали попытку удержать свою власть навсегда, не позволяя больше комициям собираться; и этим же легким способом все правительства мира, раз облеченные общественными полномочиями, узурпируют рано или поздно суверенную власть.

Периодические собрания, о которых я раньше говорил, способны предупредить или устранить это несчастье, в особенности когда они не нуждаются в формальном созыве; потому что тогда государь не сумел бы помешать им иначе, как объявить себя открыто нарушителем законов и врагом государства.

Открытие таких собраний, которые имеют предметом только сохранение общественного договора, должно начинаться двумя предложениями, которых никогда нельзя отменить и которые должны голосоваться каждое отдельно.

Первое: «Угодно ли суверену сохранить существующую форму правительства?» Второе: «Угодно ли народу оставить управление в руках тех, на которых оно теперь возложено?» Я предполагаю здесь то, что, как мне кажется, я доказал, а именно: что нет в государстве ни одного основного закона, который не мог бы; быть отменен, не исключая и общественного договора; потому что если бы все граждане собрались, чтобы разрушить этот договор по взаимному соглашению, то нельзя сомневаться, что расторжение его произошло бы вполне законно. Гроций полагает даже, что каждый может отказаться от государства, членом которого он состоит, и получить обратно свою естественную свободу и свое имущество, удаляясь из страны31. Было бы нелепо думать, что все граждане вместе не могут сделать того, что может сделать отдельно каждый из них.

Написано: admin

Январь 28th, 2016 | 4:01 пп