Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов

Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи

Жан-Жак Руссо Об Общественном Договоре — Книга 2

КНИГА ВТОРАЯ

ГЛАВАI О ТОМ, ЧТО СУВЕРЕНИТЕТ НЕОТЧУЖДАЕМ

Первый и самый важный вывод из установленных выше принципов тот, что только общая воля может управлять силами государства сообразно с целью, для которой последнее учреждено и которая есть общее благо. Ибо если противоположность частных интересов создала необходимость в установлении обществ, то самое установление их стало возможным только путем соглашения тех же интересов. Что есть общего в различных частных интересах, то и образует общественную связь, и если бы не было такого пункта, в котором бы сходились все интересы, то никакое общество не могло бы существовать. Единственно на основании этого общего интереса общество и должно быть управляемо.

Я утверждаю, что суверенитет, будучи только осуществлением общей воли, не может никогда отчуждаться и что суверен, будучи не чем иным, как коллективным существом, может быть представлен только самим собой; власть может, конечно, передаваться, но не воля. В самом деле, если нет ничего невозможного в том, чтобы частная воля совпадала в каком-нибудь отношении с общей волей, то, во всяком случае, невозможно, чтобы это совпадение было продолжительным и постоянным, потому что частная воля, по самой своей природе, стремится к преимуществам, а общая воля к равенству. Но еще более невозможно установить гарантию этого совпадения; хотя бы даже оно и существовало постоянно, это было бы результатом случая, а не искусства. Суверен может смело сказать: «я желаю в данный момент того, чего такой-то человек желает или, по крайней мере, выдает за свою волю», но он не может сказать: «то, чего пожелает этот человек завтра, будет и моим желанием», так как была бы нелепо, чтобы воля связывала самое себя на будущее время, так как ничью волю нельзя заставить дать согласие на что-либо, противное благу существа, которое обладает волею. Таким образом, если народ обещает просто повиноваться, он уничтожает себя этим актом и теряет свое свойство народа, раз есть повелитель, то нет более суверена, и политический организм разрушен.

Это не значит, однако, что приказания

начальников не могут считаться выражениями общей воли, до тех пор пока суверен, имеющий возможность противостать этому, не противостает. В таком случае общее молчание должно быть понимаемо как согласие народа. Дальше это будет выяснено более подробно.

ГЛАВА II О ТОМ, ЧТО СУВЕРЕНИТЕТ НЕДЕЛИМ

По тем же самым основаниям, по каким суверенитет неотчуждаем, он и неделим, ибо одно из двух: или воля всеобща7, или нет; или это воля всего народа, или это воля только части его. В первом случае эта объявленная всеобщая воля есть акт суверенитета и составляет закон; во-втором — это только частная воля или акт магистратуры (должностных лиц), самое большее-это декрет.

Но наши политики, не будучи в состоянии разделить суверенитет в его принципе, делят его в объекте; они делят его на силу и волю; на власть законодательную и власти исполнительную; на право обложения налогами, право суда и войны; на внутреннюю администрацию и, на право вступать в договоры с иностранными державами: то они смешивают все эти составные части, то они их отделяют друг от друга; из суверена они делают какое-то фантастическое существо, составленное из различных кусков. Это похоже на то, как если бы они составляли человека из различных тел, из которых одно имело бы только глаза, другое только руки, третье только ноги. Говорят, что японские факиры разрубают на глазах зрителей ребенка на части, затем бросают в воздух все члены его один за другим, и ребенок падает на землю живым и целым. Таковы приблизительно и приемы наших политиков: расчленив достойным ярмарки фокусом социальное тело, они неизвестно каким образом собирают вновь куски.

Эта ошибка происходит оттого, что политики недостаточно уяснили себе сущность суверенной власти и сочли за составные части этой власти то, что было только ее проявлением. Так, например, акты объявления войны и заключения мира рассматривали как акты суверенитета; в действительности это не так; потому что каждый из этих актов не есть вовсе закон, а лишь одно из применений закона, частный акт, являющийся случаем применения закона, как это будет ясно видно, когда будет выяснена идея, связанная со словом закон.

Разбирая точно так же другие деления, можно заметить, что ошибаются каждый раз, когда думают иайти суверенитет разделенным; права, которые считают частями этого суверенитета, все подчинены ему и предполагают существование верховной воли, выполнением велений которой и являются эти права.

Нельзя и представить себе, насколько эта неточность затемнила выводы писателей по политическому праву, когда они стали судить на основании установленных ими принципов о взаимных правах королей и народов. Каждый может заметить в третьей и четвертой главах первой книги Гроция, как этот ученый муж и его переводчик Барбейрак запутываются и сбиваются в своих софизмах из боязни сказать по их соображениям или слишком много или слишком мало и из боязни столкнуть интересы, которые они хотели согласовать. Гроций, недовольный своим отечеством, бежавший во Францию и желавший угодить Людовику XIII которому и посвящена его книга, не щадит усилий, чтобы отнять у народов все их права и чтобы снабдить этими правами королей. Таково же было известное желание Барберака, который посвятил свой перевод английскому королю Георгу I. Но, к несчастью, изгнание Якова II, которое Барберак называет отречением, заставило его быть осторожным, не договаривать, вилять, для того чтобы не сделать из Вильгельма Оранского узурпатора. Если бы эти писатели держались правильных принципов, все трудности были бы устранены, и они сказали бы тогда правду и могли бы понравиться только народу. Истина, однако, не ведет к богатству, а народ не дает ни посольства, ни кафедр, ни пенсий.

ГЛАВА III МОЖЕТ ЛИ ОБЩАЯ ВОЛЯ ОШИБАТЬСЯ

Из предыдущего следует, что общая воля всегда справедлива и стремится к общественному благу, но из этого не следует, что решения народа всегда одинаково правильны. Всегда хотят собственного блага, но не всегда его ясно видят. Подкупить народ нельзя, но его можно обмануть, да и то только тогда, когда можно думать, что он хочет недоброго.

Часто существует большое различие между волей всех и общей волей; последняя имеет в виду только интересы общие; первая, составляющая лишь сумму воль отдельных людей, — интересы частные; но отнимите от суммы этих самых воль крайние в одну и в другую сторону, взаимно друг друга уничтожающие3, и остаток даст вам общую волю.

Если бы в то время, когда решение принимает достаточно сознательный народ, граждане не имели никаких сношений между собой, то из большого числа незначительных различий проистекла бы всегда общая воля, и решение было бы всегда правильным. Но когда, в ущерб великой ассоциации, образуются партии и частичные ассоциации, то воля каждой из последних становится общей по отношению к своим членам и частной по отношению к государству, можно в таком случае сказать, что голосующих уже не столько, сколько людей, а лишь сколько ассоциаций. Различия становятся менее многочисленными и дают менее общий результат. Наконец, когда одна из этих ассоциаций настолько велика, что она оказывается сильнее всех остальных, то результат есть уже не сумма небольших различий, но одно единственное различие; и тогда общей воли не существует, и мнение, которое побеждает, есть только частное мнение.

Чтобы получить проявление общей воли, очень важно, следовательно, чтобы в государстве не было отдельных обществ и чтобы каждый гражданин решал только по своему усмотрению9. Таково было единственное в своем роде и возвышеннейшее установление великого Ликурга. Если же отдельные общества существуют, то число их надо увеличить и предупредить таким образом неравенство между ними, как сделали Солон, Нума, Сервий. Эти предосторожности — единственно пригодные для того, чтобы общая воля была всегда осведомленной и чтобы народ не ошибался.

ГЛАВА IV О ПРЕДЕЛАХ СУВЕРЕННОЙ ВЛАСТИ

Если государство, или община, есть только моральная личность, жизнь которой заключается в объединении членов ее, и если наиболее важной его заботой является собственное сохранение, то ему нужна общая и побудительная сила, чтобы двигать и располагать каждой частью наиболее удобным для целого образом. Как природа дает каждому человеку абсолютную власть над всеми его членами, так общественный договор дает политическому организму абсолютную власть над всеми членами последнего; эта власть, управляемая общей волей, называется, как я уже сказал, суверенитетом.

Но кроме личности общественной мы должны рассмотреть составляющие ее частные личности, жизнь и свобода которых, естественно, независимы от нее. Необходимо поэтому тщательно отличать как взаимные права граждан и суверена10, так и обязанности, которые должны выполнять первые в качестве подданных, от естественного права, которым они должны обладать в качестве людей.

Надо согласиться, что все то, что в силу общественного договора каждый отчуждает из своих сил, имущества и свободы, является только частью всего того, что необходимо общине; но надо также согласиться и с тем, что только суверен может судить о том, что ей необходимо.

Все услуги, которые гражданин может оказать государству, он должен оказать по первому требованию суверена; но и суверен, с своей стороны, не может налагать на подданных никаких оков, если это бесполезно для общества; он не может даже хотеть этого, потому что под действием закона разума, как и под действием естественного закона, ничего не делается без причины.

Обязательства, связывающие нас с общественным организмом, необходимы лишь потому, что они взаимны, и их природа такова, что, выполняя, их, нельзя работать для другого, не работая в то же время и для самого себя, общая воля всегда права, и все постоянно хотят счастья каждого из граждан только потому, что нет человека, который не относил бы к себе этого слова каждый и который не думал бы о себе, голосуя за всех. Это доказывает, что равенство в правах и сознание справедливости, из него вытекающее, происходят из предпочтения, отдаваемого каждым самому себе, и, следовательно, проистекают из существа человеческой природы; что общая воля, чтобы быть таковой, должна быть общей и в отношении своего объекта и в отношении своей сущности, что она должна исходить от всех, чтобы быть применяемой ко всем, и что она теряет свою естественную правоту, когда она направлена на какой-нибудь определенный и индивидуальный объект, потому что в таком случае, произнося суждение о том, что нам чуждо, мы перестаем руководиться  истинным  принципом справедливости.

В самом деле, вопрос становится спорным, как только дело идет о факте или частном праве по вопросу, который не был предварительно регулирован общим соглашением. В таком случае возникает как бы процесс, где заинтересованные частные лица являются одной стороной, а общество — другой, но где я не вижу ни закона, которому должно следовать, ни судьи, который должен принять решение. Было бы смешно желать при этом ссылаться на специальное для данного случая решение общей воли, которая может быть только решением одной из сторон и которая, следовательно, для другой стороны являлась бы только волей чуждой, частной, склонной в данном случае к несправедливости и ошибкам. Поэтому как частная воля не может представлять общую волю, так и общая воля, имея своим объектом частный случай, меняет свою природу и не может как воля общая принимать решения ни относительно отдельного человека, ни относительно отдельного факта. Когда, например, афинский народ назначал или сменял своих начальников, награждал почестями одного, налагал наказания на другого, и путем бесчисленного количества частных декретов выполнял без различия все правительственные акты, то у этого народа, собственно говоря, общей воли уже не было: он действовал в этих случаях не как суверен, а как правительство. Это покажется противоречащим общераспространен- ному мнению; но пусть мне дадут время изложить мое собственное.

Отсюда необходимо вывести заключение, что волю делает не столько количество голосов, сколько общий интерес, который объединяет их, так как при этом установлении каждый по необходимости подчиняется условиям, которые он предписывает другим. Удивительное сочетание интереса и справедливости! Оно придает характер справедливости решениям общим. Напротив, справедливость эта исчезает при обсуждении всякого частного дела за отсутствием общего интереса, который бы объединял и отождествлял положение судьи с положением стороны.

С какой бы стороны мы ни подошли к основному принципу, мы всегда придем к одному и тому же заключению, а именно: общественный договор устанавливает между всеми гражданами такое равенство, что они вступают в соглашение на одних и тех же условиях и должны все пользоваться и теми же правами. Таким образом, из самой природы договора вытекает, что всякий акт суверенитета, т.е. всякий подлинный акт общей воли, обязывает или благодетельствует одинаково всех граждан, так что верховная власть знает только совокупность народа и не делает различия между теми, кто ее составляет. Что же собственно такое акт суверенитета? Это не есть соглашение начальника с подчиненным, но соглашение целого с каждым из его членов, соглашение законное, потому что оно покоится на общественном договоре, справедливое, потому что оно относится ко всем, полезное, потому что предметом его не может быть что-либо иное кроме общего блага, и прочное, потому что оно обеспечено общественной силой и верховной властью. И пока подданные подчинены только такого рода соглашениям, они не повинуются никому кроме своей собственной воли. Спрашивать поэтому, до какого предела простираются взаимные права суверена и граждан, это значит спрашивать до какого предела последние могут обязывать самих себя, каждый по отношению ко всем и все по отношению к каждому.

Отсюда очевидно, что, как бы ни была суверенная власть абсолютна, священна и неприкосновенна, она не может все-таки переступить и не переступает границ общих соглашений и что всякий человек может всецело располагать из своего имущества и свободы тем, что данными соглашениями оставлено в его распоряжении; так что суверен ни в коем случае не вправе отягощать одного подданного более, чем другого, потому что дело переходит тогда на частную почву и власть суверена уже не компетентна.

Раз мы допустим эти различия, то было бы неправильно утверждать, что общественный договор обусловливает какое-либо действительное отречение со стороны частных лиц; в сущности же положение последних, благодаря действию этого договора, становится гораздо более выгодным, чем оно было раньше, так как вместо отчуждения они сделали только выгодный для себя обмен; неопределенное и необеспеченное существование они заменили лучшим и более безопасным; естественную независимость — свободой, возможность вредить другим — своей собственной безопасностью, и свою силу, которую другие могли преодолеть, — правом, которое общественный союз делает непобедимым. Даже жизнь, которую они посвятили государству, постоянно охраняется последним; и если они рискуют ею для защиты государства, то разве они не возвращают ему только то, что они от него же и получили? Разве в таком случае они не делают то же самое, что они должны были бы делать и с гораздо большим риском; в естественном состоянии, когда, вступая в неизбежную борьбу, они защищали с опасностью для жизни то, что служит для ее сохранения? Верно, что все в случае необходимости должны сражаться за отечество, но зато никто не должен сражаться для защиты самого себя. Разве нельзя считать выигрышем то, что для защиты собственной безопасности нам приходится рисковать только частью того, чем нам пришлось бы рисковать, если бы безопасность эта была у нас отнята?

ГЛАВА V О ПРАВЕ ЖИЗНИ И СМЕРТИ

Возникает вопрос, как могут частные люди, не имея права располагать собственной жизнью, передать суверену право, которого у них нет? Этот вопрос кажется трудно разрешимым только потому, что он неправильно поставлен. Каждый человек имеет право рисковать своей жизнью для ее сохранения. Разве можно сказать, что человек бросающийся из окна, чтобы спастись от пожара, виновен в самоубийстве? Разве обвиняли когда-либо в этом преступлении того, кто погибает во время бури, опасность которой он сознавал при отплытии?

Общественный договор имеет целью сохранение договаривающихся. Кто одобряет цель, тот одобряет и средства, ведущие к цели, а эти средства связаны безусловно с некоторым риском, даже с некоторыми потерями. Кто хочет сохранить свою жизнь при помощи других, должен также отдать ее за других, когда это нужно. Гражданин уже не может быть судьей опасности, которой закон велит ему подвергнуться, и когда государь говорит ему: «для государства необходимо, чтобы ты умер», он должен умереть, так как только под этим условием он жил до сих пор в безопасности и так как жизнь его не есть уже только благодеяние природы, но условный дар государства.

Смертную казнь, применяемую к преступникам, можно рассматривать почти с той же точки зрения: чтобы не стать жертвами убийцы, люди соглашаются умереть, если сами становятся убийцами. В этом договоре заключающие его вовсе не располагают своею жизнью, а думают только о ее сохранении, и вряд ли можно считать, чтобы кто-нибудь из них вперед соглашался на то, чтобы его повесили.

Впрочем, каждый преступник, нападая на общественное право, становится благодаря своим преступлениям бунтовщиком и изменником отечества; нарушая законы последнего, он перестает быть его членом; он даже вступает с ним в войну. В таком случае сохранность государства становится несовместимой с сохранностью преступника; необходимо, чтобы один из них погиб; и когда казнят виновного, то его лишают жизни скорее как врага, чем как гражданина. Судебный процесс и приговор суть доказательства и объявление того, что преступник нарушил общественный договор и, следовательно, не состоит более членом государства. И раз он признавал себя раньше таковым, по крайней мере, своим пребыванием в обществе, он должен быть извергнут из него путем изгнания как нарушитель договора или путем смертной казни как враг общества; ибо такой враг не моральная личность, а человек: и тогда-то право войны позволяет убить побежденного.

Но, скажут, осуждение преступника есть частный акт. Согласен, и потому-то осуждение не относится вовсе к функциям суверена; это право, которое суверен может передавать другим, не имея возможности осуществлять его сам. Все мои идеи взаимно связаны, но я не могу их изложить все сразу.

В конце концов, частое повторение казней есть всегда признак слабости или бездеятельности правительства. Нет такого испорченного человека, который не годился бы на что-нибудь. Даже для примера другим можно умерщвлять лишь того, кого нельзя сохранить в живых без опасности для общества.

Что касается права помилования или освобождения виновного от наказания, назначенного законом и указанного судьей, то право это принадлежит только тому, кто выше и судьи и закона, т.е. суверену, да и то принадлежащее ему право помилования недостаточно определенно, и случаи применения его очень редки. В хорошо управляемом государстве приходится мало применять наказания не потому, что в нем часто милуют, а потому, что в нем мало преступников; когда же государство погибает, то увеличивающееся в огромной степени количество преступлений обеспечивает их безнаказанность.

Во времена Римской республики ни сенат, ни консулы не пытались миловать; даже народ не прибегал к праву помилования, хотя он часто и отменял сам свой собственный приговор. Частые помилования указывают на то, что в скором времени преступники более не будут нуждаться в помиловании, а каждый понимает, к чему это приводит. Но я чувствую, как сердце мое ропщет и удерживает мое перо: предоставим обсуждение этих вопросов справедливым людям, которые никогда не грешили и которые сами никогда не нуждались в прощении.

ГЛАВА VI О ЗАКОНЕ

Общественным договором мы дали бытие и жизнь политическому организму, теперь необходимо дать ему движение и волю посредством, законодательства, потому что первоначальный акт, посредством которого этот организм образуется и объединяется, не определяет нисколько того, что он должен предпринять, чтобы сохранить свое существование.

Все хорошее и согласное с порядком является таковым по природе вещей и независимо от человеческих соглашений. Справедливость исходит от бога, он один источник ее; но если бы мы умели получать ее свыше, то мы не нуждались бы ни в правительстве, ни в законах. Без сомнения, есть одна абсолютная всеобщая справедливость, проистекающая исключительно из разума, но эта справедливость, чтобы иметь возможность осуществляться среди нас, должна быть взаимной. Если рассматривать вещи с точки зрения человеческой, то при отсутствии естественной санкции законы справедливости не применимы среди людей; они служат лишь ко благу злого и ко злу справедливого, коль скоро последний соблюдает их в отношении всех, тогда как никто не соблюдает этих законов в отношении к нему. Итак, для того чтобы соединить права с обязанностями и осуществлять справедливость, необходимы соглашения и законы. В естественном состоянии, когда все общее, я не обязан ничем по отношению к тем, кому я ничего не обещал; я признаю принадлежащим другому только то, что для меня бесполезно. Не так обстоит дело в состоянии общественном, где все права определены законом.

Но что же такое, наконец, закон? До тех пор пока будут ограничиваться тем, что с этим словом будут связывать исключительно метафизические идеи, будут продолжать рассуждать, не понимая друг друга, и если даже будет определено, что такое закон природы, то все-таки останется совершенно неизвестным, что такое закон государственный.

Я уже сказал, что не может быть общей воли, направленной на частный объект. В самом деле, этот частный объект может быть или в государстве, или вне государства. Если он вне государства, то чуждая для него воля не может быть общей по отношению к нему, а если этот предмет находится в государстве, то он составляет часть его: тогда между всем и его частью устанавливается отношение, делающее из них два отдельных существа, из которых одно составляет часть, а другое — целое за исключением этой части. Но целое за исключением части не есть уже целое; и пока это отношение существует, нет более целого, а есть только две неравные части; отсюда следует, что воля одной части не может более считаться общей волей по отношению к другой части.

Но когда весь народ устанавливает что-либо относительно всего народа, тогда он имеет дело только с самим собой; и если тогда образуется отношение, то оно устанавливается между целым объектом, рассматриваемым с одной точки зрения, и целым же объектом, только рассматриваемым с другой точки зрения, без какого бы то ни было разделения этого целого. И тогда предмет, относительно которого делается постановление, так же общ, как и воля, которая постановляет. Этот-то акт я и называю законом.

Когда я утверждаю, что предмет законов всегда общ, то я подразумеваю под этим, что закон рассматривает подданных как составляющих одно целое, а действия, — как отвлеченные; никогда закон не касается ни человека как индивида, ни частного поступка. Так, закон может, конечно, установить привилегию, но он не может дать привилегий именно тому-то или тому-то; закон может разделить граждан на несколько классов, может даже обозначить признаки, которые дают право на принадлежность к этим классам, но он не может зачислять данных граждан в тот или другой класс; закон может учредить королевское правительство и наследственную преемственность, но он не может ни избрать короля, ни назначить династии; одним словом, всякая функция, которая относится к индивидуальному объекту, не есть дело законодательной власти.

Из этого определения сразу видно, что нет нужды спрашивать ни о том, кто должен издавать законы, так как они являются актами общей воли; ни о том, стоит ли государь выше законов, так как он член государства; ни о том, может ли быть закон несправедлив, потому что никто не может быть несправедливым по отношению к самому себе; ни о том, как можно быть одновременно и свободным и подчиненным законам, так как последние только регистрируют нашу волю.

Понятно также и то, что повеления, делаемые одним человеком, кто бы он ни был, от своего имени, не суть законы, так как закон соединяет всеобщность воли с всеобщность объекта. Даже то, что постановляет верховная власть относительно частного предмета, не есть ни в коем случае закон, а лишь декрет. Это акт не суверенитета, а администрации.

Итак, я называю республикой всякое государство, управляемое законами, какова бы ни была форма управления, потому что только в этом случае управляет общественный интерес и общественное дело имеет какое-нибудь значение. Всякое законное правительство есть правительство республиканское11: я объясню ниже, что такое правительство.

Собственно говоря, законы суть только условия гражданского общежития. Народ, подчиненный законам, должен быть и автором этих законов; только те, которые вступают в союз, должны регулировать его условия. Но каким образом урегулируют они их? Произойдет ли это по общему соглашению или по внезапному вдохновению? Имеет ли политический организм орган для выражения своей воли? Кто наделит его необходимой предусмотрительностью для создания решений и их обнародования в соответствующее время? Или как возвестит он эти акты в тот момент, когда это будет нужно? Каким образом слепая толпа, часто не знающая, чего она хочет, потому что она редко сознает то, что для нее хорошо, выполнит сама по себе такое большое и такое трудное дело, как система законодательства? Сам по себе народ хочет, всегда блага, но сам он не всегда его различает. Общая воля всегда права, но суждение, которое руководит ею, не всегда просвещенно. Нужно показать ей предметы такими, каковы они в действительности, иногда такими, какими они должны ей казаться: нужно указать ей правильный путь, который она ищет, гарантировать ее от увлечения волей отдельных лиц, приблизить к ее глазам место и время; и уравновесить привлекательность наличных и ощутимых для нее преимуществ опасностью скрытых и отдаленных зол. Отдельные лица видят отвергаемые ими блага; общество стремится к благу, которого оно не видит. Все одинаково нуждаются в проводниках. Надо заставить одних согласовать их волю с разумом, а иного научить узнавать то, чего он хочет. Тогда просвещенное общественное сознание создаст в социальном организме единство понимания и воли, отсюда же явится правильное соревнование частей и, наконец, величайшая сила целого. Вот откуда возникает необходимость в законодателе.

ГЛАВА VII О ЗАКОНОДАТЕЛЕ

Чтобы найти наилучшие правила общественной жизни для народов, был бы нужен высший разум, который видел бы все человеческие страсти и не испытывал бы ни одной из них, который не имел бы никакого отношения к нашей природе и в то же время в совершенстве знал бы ее, счастье которого было бы независимо от нас и который в то же время охотно заботился бы о нашем счастье, который, наконец, уготовляя себе отдаленную славу в будущем, мог бы работать в одном веке и видеть результаты своих трудов в другом12. Нужны боги, чтобы давать законы людям.

Калигула применил к факту то же рассуждение, которое Платон применял к праву, чтобы определить свойства того гражданского или царственного человека, которого он ищет в своей книге о царстве. Но если верно, что великий государь — редкость, то какая еще большая редкость — великий законодатель. Первый должен только следовать тому образцу, который должен выработать другой; один — тот механик, который изобретает машину, другой — только рабочий, который собирает ее и пускает в ход. «При возникновении обществ, — говорит Монтескье, — главы республик создают учреждения, но потом учреждения образуют глав республик».

Тот, кто задается смелой мыслью дать учреждения народу, должен чувствовать в себе силы для изменения, так сказать, человеческой природы, для превращения всякого индивида, который сам по себе составляет совершенно и одинокое целое, в часть более великого целого, от которого этот индивид получает некоторым образом обратно свою жизнь и свое существование. Он должен уметь изменить склад человека, чтобы его укрепить; заменить частичным и нравственным существованием физическое и независимое существование, которое мы все получили от природы. Одним словом, необходимо, чтобы он отнял у человека его собственные силы и заменил их силами ему чуждыми, применять которые человек не мог бы без посторонней помощи. Чем более эти естественные силы умерщвлены и уничтожены, чем значительнее и постояннее силы приобретенные, тем более крепко и совершенно созданное учреждение: так что если каждый гражданин сам по себе ничто и не может ничего сделать иначе, как через посредство всех остальных, и если приобретенная целым сила равна или больше суммы естественных сил всех индивидов, тогда можно сказать, что законодательство достигло наивысшего совершенства, какого только оно может достигнуть.

Законодатель во всех отношениях есть лицо чрезвычайное в государстве. Если он должен быть таким по своему гению, то в неменьшей степени он таков по своему назначению. Последнее не есть ни функция правительства, ни суверенитет. Эта функция, которая кладет основание республики, не входит в ее конституцию. Это — особенная и высшая функция, которая не имеет ничего общего с человеческим ничего общего с человеческим владычеством, потому что, тот кто повелевает людьми, не должен повелевать законами, то с другой стороны, и тот, кто повелевает законами не должен повелевать людьми; иначе его законы, слуги его страстей, часто лишь увековечат его несправедливости, и никогда он не сумеет избежать того, чтобы частные интересы не извратили святости его труда.

Когда Ликург дал законы своему отечеству, он начал с того, что отрекся от царской власти. В большинстве греческих городов обычным явлением было доверять иностранцам установление законов. Современные итальянские республики часто подражали этому обычаю; точно так же поступила Женевская республика, и хорошо сделала13.

В лучшие времена Рим видел, как возникли в его среде все преступления тирании, и был близок к гибели, потому что он соединил в одних и тех же руках законодательную и суверенную власти. Тем не менее, даже и децемвиры никогда не присваивали себе права издавать законы только собственною властью. «Ничто из того, что мы вам желаем, — говорили они народу, — не может стать законом без вашего согласия. Будьте сами, римляне, авторами законов, которые должны составить ваше счастье».

Тот, кто сочиняет законы, не имеет или не должен иметь никакой законодательной власти, и народ сам не может, даже если бы он этого захотел, лишить себя неотчуждаемого права издавать законы, потому что, согласно основному договору, только общая воля может обязывать отдельных лиц; а нельзя никогда быть уверенным в том, что отдельная воля согласна с общей волей, ранее чем эта отдельная воля не будет по подвергнута свободному голосованию народа; я уже сказал это, но считаю небесполезным повторить то же самое.

Итак, в деле законодательства мы находим две стороны, которые кажутся несовместимыми: задачу, превосходящую человеческие силы, а для ее выполнения — авторитет, который есть ничто.

Еще одна трудность заслуживает внимания. Мудрецы, которые хотели бы заговорить с простым человеком своим языком, вместо того чтобы говорить с ним его языком, не могли бы заставить себя понять. Между тем есть тысяча разнообразных идей, которые невозможно передать на народном языке. Слишком общие взгляды и слишком отдаленные предметы точно так же выше народного понимания: каждый индивид, одобряя только тот план правительства, который имеет отношение к его частным интересам, с трудом понимает преимущества, которые он должен извлечь из постоянных лишений, налагаемых на него хорошими законами. Для того чтобы возникающий народ мог одобрить мудрые максимы политики и следовать основным правилам государственного разума, необходимо, чтобы, следствие могло стать причиной; чтобы общественный дух, который должен быть создан учреждением, предшествовал ему и чтобы люди были до законов такими, какими должны их сделать законы. Итак, законодатель, не будучи в состоянии пустить в ход ни силу, ни рассуждение, по необходимости прибегает к власти другого порядка, которая может увлечь без насилия и убедить без убеждения.

Вот что принуждало во все времена отцов наций прибегать к вмешательству неба и наделять богов собственною мудростью, дабы народы, подчиняясь законам государства, как законам естественным, и признавая, что та же власть, которая создала человека, создала и гражданскую общину, повиновались свободно и покорно несли бы иго общественного благополучия.

Этот высший разум, который находится вне сферы понимания заурядных людей, и есть тот разум, решение которого законодатель влагает в уста бессмертных, чтобы увлечь авторитетом божества тех, на кого не могло бы подействовать человеческое благоразумие14. Но не всякий человек может заставить говорить богов, ни заставить верить себе, когда он объявляет себя их толкователем. Великая душа законодателя есть единственное чудо, которое должно доказывать его миссию. Каждый человек может вырезать на камнях таблицы, или подкупить оракул, или делать вид, что он имеет таинственное сношение с божеством, или выдрессировать птицу, чтобы говорить с ней на ухо, или найти другие грубые средства для влияния на народ. Тот, кто сумеет сделать только это, может случайно собрать стадо безумцев, но никогда не сумеет основать государство, и его экстравагантный труд погибнет скоро вместе с ним. Пустые обманы образуют скоропреходящую связь, только мудрость делает эту связь длительной. Иудейский закон, существующий и поныне, закон сына измаилова, который вот уже 10 веков управляет половиной мира, доказывают еще и теперь, что их создали великие люди, и тогда как гордая философия или слепой партийный дух видят в этих людях только счастливых обманщиков — истинный политик удивляется в их созданиях великому и могучему гению, который присутствует в долговечных учреждениях.

Не следует, однако, заключать отсюда вместе с Варбуртоном, что политика и религия имеют для нас общий объект, а только то, что при рождении нации религия служит орудием политики.

ГЛАВА VIII О НАРОДЕ

Подобно тому как архитектор, прежде чем построить большое здание, изучает и зондирует почву, чтобы узнать, может ли она в ыд ер жать тяжесть здания, так и мудрый законодатель не начинает с написания хороших законов, а исследует предварительно, сможет ли народ, для которого он эти законы предназначает, вынести их. Вот почему Платон отказался дать законы ар кадя нам и киренейцам, зная, что оба эти народа были богаты и не потерпели бы равенства; вот почему на Крите были хорошие законы и дурные люди: Минос пытался подчинить порядку народ, отягощенный пороками.

Тысяча наций, которые никогда не потерпели бы хороших законов, блистали на земле, и даже те, которые могли бы управляться хорошими законами, за все время своего существования имели их лишь очень короткое время. Большая часть народов, как и людей, покорны только в юности; старея, они становятся неисправимыми. Раз обычаи установились и предрассудки укоренились, было бы опасным и бесполезным предприятием их реформировать. Подобно глупым и трусливым больным, которые дрожат при виде врача, народ не может вынести даже прикосновения к своим язвам, хотя бы и с целью их уничтожения.

Как некоторые болезни производят переворот в головах людей и отнимают у них память о прошедшем, так и в течение жизни государств встречаются иногда бурные эпохи, когда революции производят на народы то же действие, какое известные кризисы производят на отдельных индивидов, когда ужас прошлого заменяет забвение, и государство, охваченное междоусобными войнами, возрождается, так сказать, из собственного пепла и вновь приобретает силу юности, вырвавшись из рук смерти. Таково было состояние Спарты во времена Ликурга, таково было состояние Рима после Тарквиниев, а в наше время — Голландии и Швейцарии после изгнания тиранов.

Но такие события редки; это — исключения, причины которых лежат всегда в особенном устройстве такого исключительного государства. События эти не могут даже повториться два раза среди одного и того же народа, потому что народ может стать свободным до тех пор, пока он еще народ варварский; но он уже не может стать свободным, когда иссяк дух гражданственности. В таких случаях смуты могут совершенно его уничтожить, и революция не в силах его восстановить. И как только оковы такого народа разбиты, он распадается и более не существует; отныне ему нужен повелитель, а не освободитель.

Свободные народы, помните следующее правило: «можно завоевать свободу, но вновь приобрести ее нельзя никогда».

Юность — не детство. У народов, как и у людей, есть юношеский период, или, если угодно, период зрелости, которого надо ждать, прежде чем подчинить их законам. Но зрелость народа не всегда легко распознать, и если она вызывается преждевременно, то весь труд пропал. Один народ способен к дисциплине при самом своем рождении, другой не становится таким и по истечении десяти веков. Русские никогда не будут народом истинно цивилизованным, потому что их цивилизовали слишком рано. Петр имел только подражательный гений; истинного гения, который создает и делает все из ничего, у него не было. Некоторые из проведенных им реформ были сделаны хорошо, большая же часть была неуместна. Он видел, что его народ — народ варварский, но он не видел того, что он не зрел для истинного управления; он хотел его цивилизовать, когда его надо было обучить войне. Он хотел сначала сотворить из своих подданных немцев, англичан, когда надо было начать с того, чтобы сделать из них русских. Он помешал им стать когда-либо тем, чем они могли бы быть, убеждая их, что они то, чем они в действительности не были; он поступил, подобно французскому учителю, который старается, чтобы его ученик блистал в детстве, а затем оставался бы навсегда ничтожеством. Русская империя захочет покорить Европу, и будет покорена сама. Татары, ее подданные или соседи, станут и ее и нашими господами: эта революция кажется мне неизбежной. Все короли Европы согласно работают над тем, чтобы ее ускорить.

ГЛАВА IX О НАРОДЕ (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

Как природа установила предельный рост для хорошо сложенного человека, вне которого она производит только великанов или карликов, точно так же и по отношению к лучшей конституции государства существует предел территории, которую оно может занимать и при которой оно не было бы ни слишком большим, чтобы хорошо управляться, ни слишком малым для того, чтобы поддерживать свое существование собственными силами. Для всякого политического организма существует максимум силы, которого оно не должно было бы превышать и от которого оно часто удаляется вследствие своего увеличения. Чем далее простираются общественные узы, тем более они ослабляются; и, в общем, маленькое государство пропорционально сильнее, чем большое.

Тысяча доводов доказывает это положение. Во-первых, администрация становится более затруднительной при больших расстояниях, как тяжесть становится более тяжелой на конце более длинного рычага. Администрация делается также более обременительной, по мере того как множатся ее ступени, потому что каждый город имеет свою администрацию, оплачиваемую народом, каждый округ — свою, опять-таки оплачиваемую народом; потом каждая провинция, а затем большие области, сатрапии, наместничества, которые нужно оплачивать все дороже и притом всегда за счет несчастного народа, наконец, высшая администрация, которая давит все. Такое бремя непрестанно истощает подданных: вместо того чтобы быть лучше управляемыми всеми этими различными начальствами, подданные управляются гораздо хуже, чем если бы над ними была одна единственная инстанция. В то же время едва-едва остается средств для случаев чрезвычайных, и когда к таким средствам приходится прибегнуть, то государство всегда оказывается накануне разорения.

Это не все: не только у правительства оказывается менее силы и подвижности для того, чтобы заставить соблюдать законы, помешать притеснениям, искоренять злоупотребления, предупреждать восстания, которые могут возникнуть в отдельных местах; но и народ чувствует меньше привязанности к своим начальникам, которых он никогда не видит, к отечеству, которое в его глазах так же велико, как и мир, и к своим согражданам, большинство которых ему чуждо. Одни и те же законы не годятся для многих различных провинций, нравы которых различны, которые расположены в противоположных климатах и не могут быть подогнаны под одну форму правительства. Различные же законы вносят только смуту среди людей, которые, живя под властью одних и тех же начальников, соприкасаясь постоянно друг с другом, перемещаются или вступают в браки одни с другими и, будучи подчинены разным обычаям, никогда толком не знают действительно ли их достояние принадлежит им. Таланты погребены, добродетели пребывают в неизвестности, пороки остаются безнаказанными в этой толпе незнакомых друг другу людей, которых собирает воедино лишь резиденция высшей администрации. Начальники, обремененные делами, сами ни в чем разобраться не могут; их чиновники управляют государством. Наконец, все заботы государства поглощаются мерами для поддержания общей власти, от которой находящееся в отдалении чиновники хотели бы избавиться или которую они хотят обмануть; для служения народному благу уже более не оказывается сил; с трудом хватает их на его защиту, в случае необходимости; и таким-то образом организм, слишком большой для своей конституции, ослабляется и гибнет, задавленный собственной тяжестью.

С другой стороны, государство должно построить для себя известное основание, чтобы обладать прочностью и сопротивляться потрясениям, которых ему не избежать и чтобы выдержаны усилия, необходимые для своего сохранения, потому что у всех народов существует нечто вроде центробежной силы, вследствие которой они постоянно выступают друг против друга и стремятся, подобно вихрям Декарта, к расширению за счет своих соседей. Таким образом, слабые подвергаются риску быть поглощенными, и никто не может сохраниться иначе, как образуя вместе со всеми другим своего рода равновесие, делающее давление повсюду приблизительно равным.

Отсюда видно, что существуют основания для расширения и основания для сужения границ; и немало таланта требуется от политика, чтобы найти между теми и другими основаниями пропорцию, наиболее выгодную для сохранения государства. Можно в общем сказать, что основания к расширению, будучи только внешними и относительными, должны быть подчинены основаниям обратного порядка — внутренним и абсолютным. Первая вещь, которую необходимо установить — это здоровая и прочная конституция; и всегда следует более рассчитывать на силу, создаваемую хорошим правительством, чем на средства, доставляемые большой территорией.

Впрочем, история знала государства, устроенные таким образом, что необходимость завоеваний входила в самую их конституцию, и которые для своего сохранения принуждены были постоянно увеличиваться. Быть может, они и были рады этой счастливой необходимости, но, полагая их росту естественный предел, эта же необходимость указывала и неизбежный момент их падения.

ГЛАВА Χ О НАРОДЕ (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

Политический организм можно измерять двояким способом, а именно: общностью территории и количеством населения. Для определения надлежащей величины государства нужно установить известное отношение между этими величинами. Люди составляют государство, а территория питает людей. Отношение между ними должно быть таково, чтобы земли было достаточно для поддержания жизни ее обитателей и чтобы было столько жителей, сколько земля может прокормить. В этой-то именно пропорции и заключается максимальная сила данного количества населения; потому что, если земли слишком много, охрана ее становится тягостной, культура недостаточной, а продуктов слишком много; во всем этом кроются ближайшие причины оборонительных войн; если же земли недостаточно, то государство для пополнения недостающего количества продуктов находится в зависимости от своих соседей, и отсюда возникают основания для войн наступательных. Всякий народ, который по своему положению принужден выбирать одно из двух — торговлю или войны, — слаб сам по себе; он зависит от своих соседей, он зависит от событий, существование его не устойчиво и кратковременно. Или он подчиняет себе других и изменяет свое положение, или он сам покоряется другим и становится ничем. Он может сохранить свою свободу только или в силу своей незначительности, или в силу своего величия.

Нельзя дать математически точного отношения между количеством земли и количеством населения, которые были бы достаточны одно для другого, как по причине различий в качествах почвы, в степени ее плодородности, в природе ее продуктов, во влиянии климатических условий, так и по причине различий в темпераменте людей, обитающих на этих землях, потому что одни люди потребляют мало, живя в плодородной стране, а другие потребляют много на бесплодной почве. Кроме того надо еще принять во внимание большую или меньшую плодовитость женщин, то, что страна имеет более или менее благоприятное населению количество жителей, которому законодатель может надеяться притти на помощь своими установлениями. Так что он должен основывать свое суждение не на том, что он видит, а на том, что он предвидит, и не столько должен останавливаться на настоящем положении населения, сколько на том, которого оно должно естественно достигнуть. Наконец, есть тысяча случаев, когда особенные условия места требуют или позволяют захват большего количества земли, чем это кажется необходимым. Так, сильное расширение неизбежно в горной стране, где естественные угодия, как леса, пастбища, требуют менее труда, где, как это указывает опыт, женщины более способны к деторождению, чем на равнинах, и где при огромном наклоне почвы остается только небольшая горизонтальная площадь, единственная, на которую следует рассчитывать для обработки. Напротив, можно сжаться на берегу моря, даже среди скал и почти бесплодных песков, потому что рыболовство может в значительной степени восполнить продукты почвы, потому что люди там должны жить более тесно для отражения пиратов, и к тому же там представляется большая возможность освободить страну от излишка населения путем колонизации.

К этим условиям, необходимым для организации народа, нужно прибавить еще одно, которое не может быть заменено никаким другим и без которого все условия бесполезны, а именно: необходимо, чтобы народ пользовался изобилием и миром, потому что государство в то время, когда оно образуется, подобно батальону, когда он выстраивается, наименее способно к сопротивлению, и его тогда легче всего разрушить. При абсолютном беспорядке гораздо легче сопротивляться, чем в момент брожения, когда каждый занимается своим положением, а не опасностью. Пусть во время кризиса случится война, голод, возмущение, и государство неизбежно падет.

Это не значит, чтобы не было правительств, установленных во время таких бурь, но тогда эти самые правительства и разрушают государство. Узурпаторы создают или выбирают всегда такие смутные времена, чтобы провести, пользуясь охватившим общество ужасом, разрушительные законы, которые народ никогда не одобрил бы в спокойном состоянии. Выбор момента для установления законов есть один из наиболее верных признаков, по которому можно отличить дело законодателя от дела тирана.

Какой же народ наиболее способен к законодательству? Тот, который, будучи уже связан известными узами происхождения, интересов или соглашения, не испытал еще настоящего ига законов; у которого нет ни обычаев, ни сильно укоренившихся предрассудков; который не боится подвергнуться внезапному вторжению врага; который, не вмешиваясь в споры своих соседей, может сопротивляться сам каждому из них или пользоваться помощью одного из них, для того чтобы отразить нападения другого: тот народ, каждый член которого может быть известен всем и которому нет необходимости обременять каждого человека большими тяготами, чем он может вынести; тот народ, который может обходиться без помощи других и без помощи которого может обходиться всякий другой народ15; народ, который ни богат, ни беден, но может обойтись собственными силами; который, наконец, соединяет устойчивость старого народа с послушанием нового. То, что нужно создать, ставит законодательству гораздо меньше затруднений, чем то, что подлежит разрушению. А что делает успех столь редким — это невозможность найти соединение естественной простоты с потребностями общества. Правда, все эти условия очень трудно найти соединенными вместе; поэтому-то так мало хорошо устроенных государств.

В Европе есть еще страна, способная к законодательству: это остров Корсика. Мужество и упорство, с какими этот храбрый народ сумел завоевать и защитить свою свободу, заслуживают того, чтобы какой-нибудь мудрый человек научил его сохранить эту свободу. У меня какое-то предчувствие, что этот маленький остров когда-нибудь изумит Европу.

ГЛАВА XI О РАЗЛИЧНЫХ СИСТЕМАХ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА

Если исследовать, в чем именно состоит наибольшее благо всех, которое должно быть целью всякой системы законодательства, то мы, найдем, что благо это сводится к двум важнейшим вещам: свободе и равенству, свободе — потому что всякая частная зависимость равносильна отнятию у государственного организма некоторой силы; равенству — потому что свобода не может существовать без равенства.

Я уже указал, что такое гражданская свобода; под словам равенство не следует понимать того, чтобы степени власти и богатства должны быть абсолютно одни и те же; что касается власти, она не должна доходить до насилия и применяться иначе, как в силу определенного положения и законов; а что касается богатства — ни один гражданин не должен быть настолько богат, чтобы быть в состоянии купить другого, и ни один — настолько беден, чтобы быть вынужденным продавать себя16. Это предполагает со стороны знатных людей умеренность в пользовании имуществом и влиянием, а со стороны людей маленьких — умеренность в своей жадности и зависти.

Скажут, что это равенство — отвлеченная химера, которая не может существовать в действительности. Но если злоупотребление неизбежно, то следует ли из этого, что это злоупотребление не нужно хотя бы регулировать? Именно потому, что сила вещей стремится всегда разрушить равенство, сила законодательства должна быть постоянно направлена к его поддержанию.

Но эти общие всем хорошим установлениям цели должны видоизменяться в каждой стране сообразно с теми отношениями, которые возникают как из положения местности, так и из характера жителей, и на основе этих отношений необходимо дать каждому народу особую систему учреждений, быть может, и не лучшую вообще, но лучшую по отношению к государству, для которого она предназначена. Например, если почва бесплодна и неблагодарна или страна слишком мала для своих обитателей, то обратитесь к искусствам и промышленности, продукты которых вы обменяете на недостающий вам хлеб. Напротив, если вы занимаете богатые равнины и плодородные склоны и при хороших качествах почвы у вас недостает жителей, то обратите все свое внимание на земледелие, увеличивающее количество населения, и изгоните искусства, которые могут только обезлюдить страну, сосредоточивая в нескольких пунктах территории и то небольшое количество жителей, которое там есть17. Если вы занимаете удобные и длинные берега, то покройте море судами, занимайтесь торговлей и мореплаванием, вы будете иметь блестящее и короткое существование. Если море омывает у ваших берегов только почти недоступные скалы, то оставайтесь варварами и рыбоедами; вы будете жить более спокойно, может быть, лучшими и, наверное, более счастливыми людьми. Одним словом, кроме общих для всех народов правил, имеется для каждого народа в отдельности основание, по которому правила эти сочетаются особым образом и которое делает законодательство этого народа пригодным только для него. Таким образом когда-то евреи, а недавно арабы имели главным предметом своих забот религию, афиняне — литературу, Карфаген и Тир — торговлю, Родос — мореплавание, Спарта — войну, а Рим — доблесть. Автор «Духа законов» показал на огромном количестве примеров, как законодатель приспособляет устройство страны к лучшему достижению каждой из этих целей.

Конституция каждого государства становится действительно долговечной и прочной, если установившиеся обычаи настолько соблюдаются, что естественные отношения и законы совпадают по одним и тем же вопросам, и если действие законов заключается лишь, так сказать, в обеспечении, поддержании и исправлении естественных отношений. Но если законодатель, ошибаясь в своем предмете, берет принцип, отличный от того, который возникает из природы вещей, если один принцип направлен к рабству, а другой — к свободе, один — к богатству, а другой — к увеличению населения, один — к миру, а другой — к завоеваниям, тогда законы незаметно ослабятся, конституция исказится, и в государстве не прекратятся смуты до тех пор, пока оно не будет или разрушено или изменено и пока непобедимая природа не возьмет своего.

ГЛАВА XII ПОДРАЗДЕЛЕНИЕ ЗАКОНОВ

Для того чтобы устроить целое, или дать возможно лучшую организацию обществу, необходимо обратить внимание на различные отношения. Во-первых, сюда относится действие всего организма на самого себя, т.е. отношение целого к целому, или суверена к государству, а это отношение слагается из отношения промежуточных величин, как мы это увидим ниже.

Законы, которые регулируют это отношение, называются законами политическими, а также законами основными не без некоторого основания, если эти законы мудры; потому что если для каждого государства есть только один способ его правильно устроить, то народ, который открыл этот способ, должен его держаться. Но если установленный порядок плох, то зачем считать тогда основными те законы, которые мешают ему быть хорошим? Впрочем, при всяком положении вещей народ всегда волен изменять свои законы, даже наилучшие, ибо, если ему угодно причинять зло самому себе, то кто имеет право помешать ему в этом?

Второе отношение — это отношение членов между собой или к политическому организму в целом; отношение это в первом случае должно быть насколько возможно малым, во втором — оно должно быть возможно великим, так чтобы каждый гражданин находился в полной независимости от всех остальных и в полнейшей зависимости от гражданской общины. Это достигается всегда одними и теми же средствами, потому что только силой государства создается свобода его членов. Из этого второго отношения возникают гражданские законы.

Можно указать еще и на третий вид отношений между человеком и законом, а именно: отношение между неповиновением и наказанием, что ведет к установлению уголовных законов, которые в сущности являются скорее санкцией всех остальных законов, чем особым видом последних.

К этим трем видам законов необходимо присоединить четвертый, наиболее важный из всех: законы этого вида не вырезаны на мраморе и меди, а запечатлены в сердцах граждан; они составляют истинную конституцию государства; сила их возобновляется каждый день; они восполняют и возвращают к жизни другие законы, стареющие или угасающие, сохраняют в народе дух государственных учреждений и незаметно силой привычки заменяют силу власти. Я говорю о нравах и обычаях, а в особенности об общественном мнении. Эта часть законов неизвестна нашим политикам, но от нее зависит успех всех остальных законов. Великий законодатель втайне занимается этой частью законов, между тем как внешним образом он ограничивается изданием частных регламентов. Последние являются лишь дугою свода, прочную смычку которого образуют нравы, возникающие гораздо медленнее.

Между этими различными разрядами законов к моему предмету относятся лишь политические законы, определяющие форму правительства.

Написано: admin

Январь 28th, 2016 | 3:48 пп