Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов

Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи

Жан-Жак Руссо Об Общественном Договоре — Книга 1

Dicantus leges Foederis aequas.

Aeneid. XP

ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ ЗАМЕЧАНИЕ

Этот небольшой трактат извлечен из более обширного сочинения, которое я некогда предпринял, не рассчитав своих сил, и которое давно уже оставил. Из различных отрывков, которые можно было извлечь из того, что было уже сделано, предлагаемый отрывок — самый значительный и, как мне казалось, наименее недостойный того, чтобы быть опубликованным. Остальное уже более не существует.

КНИГА ПЕРВАЯ

Я хочу исследовать, может ли существовать в гражданском строе, — если брать людей такими, каковы они суть, а законы такими, какими они могут быть, — какой-нибудь принцип законного и устойчивого управления. В этом исследовании я всегда буду стараться соединить то, что дозволяет право, с тем, чего требует выгода, дабы польза и справедливость не оказались разделенными.

Я приступлю прямо к изложению предмета, не доказывая предварительно его важности. Меня могут спросить: разве я государь или законодатель, что пишу о политике? На это я отвечаю: Нет, я не государь и не законодатель, и именно поэтому-то я и пишу о политике. Если бы я был тем или другим, я не стал бы терять времени для того, чтобы сказать, что нужно делать: я бы делал или молчал.

Как бы ни было слабо влияние, которое может оказать мой голос на общественные дела, для меня, рожденного гражданином свободного государства, и члена суверенного народа, достаточно самого права голоса уже возлагающего на меня обязанность вникать в эти дела; и всякий раз когда я размышляю о правительствах, я счастлив, что в своих изысканиях нахожу все большее основание любить образ правления своей страны.

ГЛАВА I ПРЕДМЕТ ПЕРВОЙ КНИГИ

Человек рожден свободным, а между тем везде он в оковах. Иной считает себя повелителем других, а сам не перестает быть рабом в еще большей степени, чем они. Каким образом произошла эта перемена? Я не знаю. Что может сделать эту перемену законной? Думаю, что я могу разрешить этот вопрос.

Если бы я принимал во внимание только силу и последствия, из нее проистекающие, я бы сказал: «Пока народ, принужденный повиноваться, повинуется, он поступает хорошо; но как только, имея возможность сбросить с себя ярмо, народ сбрасывает его, он поступает еще лучше: так как народ, возвращая себе свою свободу по тому же праву, по какому она была у него отнята, был вправе вернуть себе ее — или же не было никакого основания отнимать ее у него». Но общественный строй есть священное право, служащее основанием для всех других прав.

Однако право это не дано природой; оно, следовательно, основано на соглашениях. Вопрос только в том, каковы эти соглашения. Но, прежде чем перейти к их рассмотрению, я должен обосновать то, что я здесь высказал.

ГЛАВА II О ПЕРВОНАЧАЛЬНЫХ ОБЩЕСТВАХ

Древнейшее из всех обществ и единственно естественное — это семья; но и в семье дети остаются привязанными к отцу только до тех пор, пока они нуждаются в нем для самосохранения. Как только исчезает эта необходимость, естественные узы рушатся. Дети, свободные от обязанности повиноваться отцу, и отец, свободный от обязанности заботиться о детях, становятся равно независимыми. Если же они и продолжают жить в единении, то это происходит уже добровольно, а не естественно, и целостность самой семьи поддерживается только путем соглашения.

Эта общая свобода есть следствие человеческой природы. Ее первый закон — забота о самосохранении, ее первые заботы — те, которые человек обязан иметь по отношению к самому себе; и как только человек достигает разумного возраста, он становится своим собственным господином, будучи единственным судьей тех средств, которые пригодны для его самосохранения.

Семья есть, таким образом, если угодно, первый образец политических обществ: начальник походит на отца, а народ на детей, и все, рожденные равными и свободными, отчуждают свою свободу только для своей личной пользы. Разница заключается лишь в том, что в семье любовь отца к детям вознаграждает его за заботы о них, в государстве же удовольствие быть повелителем заменяет любовь, которой не чувствуют властелины к подчиненным им народам.

Гроций отрицает, что всякая человеческая власть установлена в пользу управляемых; в качестве примера он приводит рабство. Наиболее постоянной манерой рассуждения у Гроция является установление права на факте2. Можно было бы применять метод более последовательный, но нельзя найти метода, более благоприятного для тиранов.

Таким образом, по Гроцию, остается под вопросом, кто кому принадлежит: человеческий ли род сотне людей, или эта сотня людей человеческому роду, и кажется, что во всей своей книге Гроций склоняется к первому мнению; таково также мнение Гоббса. Итак, человечество оказывается разделенным на стада скота, имеющие каждое своего хозяина, который охраняет свое стадо, чтобы сожрать его.

Как пастух по природе своей стоит выше своего стада, так и пастыри, стоящие во главе людей, принадлежат к породе высшей, чем их народ. Так рассуждал, по словам Филона, император Калигула, делая довольно искусно из такой аналогии тот вывод, что цари — боги, народы — скоты.

Рассуждение Калигулы походит на рассуждения Гоббса и Гроция. Аристотель, задолго до них, тоже сказал, что люди по природе вовсе не равны, но что одни рождаются для рабства, а другие для господства.

Аристотель был прав; но он принимал следствие за причину. Всякий человек, рожденный в рабстве, рождается для рабства, — нет, конечно, ничего более верного. Рабы теряют все в своих оковах, вплоть до желания освободиться от этих оков; они довольны своим рабским состоянием, точно так же как товарищи Улисса были довольны своим превращением в скотов5. Итак, если есть рабы по природе, то это потому, что до этого были рабы вопреки природе. Сила создала первых рабов, трусость увековечила их.

Я ничего не сказал о царе Адаме, ни об императоре Ное, отце трех великих монархов, которые разделили между собой вселенную, как это сделали и дети Сатурна, в которых думали узнать первых. Я надеюсь, что мне будут благодарны за мою умеренность; потому что, происходя по прямой линии от одного из этих государей и, может быть, даже от старшей линии, кто знает, не мог ли бы я, поверяя свои права, очутиться законным государем человеческого рода? Как бы то ни было, нельзя не согласиться, что Адам был повелителем мира, как Робинзон был повелителем своего острова, пока он был на нем единственным обитателем; и одно было удобно в этой империи, это то, что монарх, уверенный в безопасности своего трона, не должен был бояться ни возмущений, ни войн, ни заговорщиков.

ГЛАВА III О ПРАВЕ СИЛЬНОГО

Самый сильный никогда не бывает достаточно силен, чтобы быть постоянно господином, если только он не превращает своей силы в право, а повиновения в долг. Отсюда и проистекает право сильного; право, как будто принятое в ироническом смысле, однако в действительности возведенное в принцип. Но разве нам никогда не объяснят этого слова? Сила есть мощь физическая, и я не вижу, какую мораль можно вывести из ее применения. Уступать силе является актом необходимости, но не воли; самое большее, такую уступку можно счесть актом благоразумия. В каком же смысле может уступка силе быть долгом?

Предположим на мгновение, что это мнимое право существует. Я утверждаю, что из такого предположения получается только необъяснимая галиматья; потому что если сила создает право, то следствие ставится на место причины: всякая сила, которая превосходит другую силу, наследует и право последней. Если можно не повиноваться безнаказанно, значит, можно это сделать на законном основании; и так как более сильный всегда прав, то все дело сводится к тому, чтобы постараться быть более сильным. Что же это за право, которое гибнет, как только прекращается сила? Если приходится повиноваться насильно, то нет необходимости повиноваться по долгу, и если кто-нибудь не вынуждается более к повиновению, то он не обязан более повиноваться. Из этого видно, что слово право ничего не прибавляет к силе; оно ровно ничего не означает в данном случае.

Повинуйтесь властям. Если этим хотят сказать: уступайте силе, то правило это хорошее, но излишнее; я утверждаю, что оно никогда не будет нарушено. Всякая власть происходит от бога; согласен. Но и всякая болезнь тоже происходит от бога; но разве это значит, что нельзя позвать врача? Если разбойник нападает на меня в глухом лесу, я силой вынужден буду отдать ему свой кошелек; но если бы я мог скрыть его от разбойника, то разве я был бы все-таки обязан по совести отдать ему этот кошелек? Ибо в конце концов пистолет, который он держит, тоже власть.

Согласимся же, что сила не создает права и что человек должен повиноваться только законным властям. И мы вновь возвращаемся, таким образом, к моему первому вопросу.

ГЛАВА IV О РАБСТВЕ

Поскольку ни один человек не имеет естественной власти над себе подобными и поскольку сила не создает никакого права, то в качестве основы всякой законной власти среди людей остаются соглашения.

Если частный человек, говорит Гроций, может отчудить свою свободу и стать рабом какого-нибудь господина, то почему целый народ не мог бы отчудить своей свободы и стать подданным какого-нибудь короля? Здесь много двусмысленных слов, которые нуждаются в объяснении; но остановимся на слове отчудить. Отчудить значит отдать или продать. Человек же, делающийся рабом другого, не отдает себя: он продает себя, по меньшей мере, для обеспечения своего существования; но для чего стал бы продавать себя народ? Король не только не доставляет средств к существованию своим подданным, а, напротив, сам живет всецело на их счет; а, как замечает Рабле, королю не мало надо для жизни. Выходит, что подданные отдают свою личность под условием, что у них отнимут и их имущество? Я не понимаю, что же останется им самим.

Скажут, что деспот обеспечивает своим подданным гражданское спокойствие; пусть так, но что выигрывают они, если войны, которые навлекает на них его честолюбие, если его ненасытная жадность, если притеснения — разоряют их больше, чем могли бы это сделать взаимные несогласия между ними? Что выигрывают они, если и спокойствие это есть одно из их бедствий? Живут спокойно и в тюрьмах; достаточно ли этого, однако, чтобы чувствовать себя в них хорошо? Греки, запертые в пещере Циклопа, жили в ней спокойно — в ожидании, пока наступит их очередь быть съеденными.

Говорить, что человек даром отдает себя, это значит говорить нечто нелепое и непостижимое; такой акт беззаконен и недействителен по одному тому, что тот, кто его совершает, не в здравом уме. Говорить то же самое о целом народе, это значит предполагать, что народ состоит из сумасшедших: безумие не есть, однако, источник права.

Если даже каждый и может отчудить самого себя, то он не может отчудить своих детей; они рождаются людьми свободными; их свобода принадлежит им, и никто, кроме них, не может распоряжаться ею. Пока дети не достигли еще разумного возраста, отец может от их имени вступать в соглашения, направленные к их сохранению и благу, но он не может отдавать их безусловно и безвозвратно; такой дар противен целям природы и превосходит права отца. Необходимо было бы, значит, для того, чтобы произвольное правительство стало законным, чтобы в каждом поколении народ был волен принять или отвергнуть это правительство; но тогда оно не было бы уже произвольным.

Отказаться от своей свободы — это значит отказаться от своего человеческого достоинства, от прав человека, даже от его обязанностей. Нет такого вознаграждения, которое могло бы возместить отказ от всего. Такой отказ несовместим с человеческой природой; отнять всякую свободу у своей воли равносильно отнятию всяких нравственных мотивов у своих поступков. Наконец, соглашение, в котором, с одной стороны, выговорена абсолютная власть, а с другой — безграничное повиновение, есть пустое и противоречивое соглашение. Не ясно ли, что не обязываются ничем по отношению к тому, от кого имеют право требовать всего? И это единственное условие без эквивалента, без возмещения, не влечет ли за собой недействительности акта? В самом деле, какое право имел бы мой раб по отношению ко мне, раз все, чем он владеет, принадлежит мне и раз его право есть в то же время и мое право; а право, исходящее от меня и направленное против меня же, есть слово, не имеющее никакого смысла?

Другим основанием мнимого права рабства Гроций и другие считают войну. Так как, по их мнению, победитель имеет право убить побежденного, последний может купить себе жизнь ценою свободы; условие тем более законное, что оно выгодно для обоих.

Ясно, однако, что это мнимое право убивать побежденных ни в коем случае не вытекает из состояния войны. Уже по одному тому, что люди, живя в своей первоначальной независимости, не имеют между собой достаточно постоянных сношений, чтобы создать состояние мира или состояние войны, они не являются естественными врагами друг друга. Войну создает отношение вещей, а не отношение людей, и так как состояние войны не может произойти из простых личных отношений, а только из отношений вещных, то война частная, т.е. война человека с человеком, не может существовать ни в состоянии естественном, где совсем нет постоянной собственности, ни в состоянии общественном, где все подчиняется власти законов.

Частные столкновения и поединки, стычки суть акты, не создающие состояния войны или мира; а что касается частных войн, разрешенных учреждениями Людовика IX, короля французского, и приостанавливаемых институтом божьего мира, то они составляли только злоупотребления феодального правительства, самой нелепой из когда-либо существовавших систем, противной одинаково и принципам естественного права и всякому благоустроенному государственному порядку.

Итак, война не есть отношение человека к человеку, но отношение государства к государству, в котором частные лица становятся врагами только случайно, не как люди вовсе и даже не как граждане4, а как солдаты; не как члены одного и того же отечества, а как его защитники. Наконец, каждое государство может иметь в качестве врагов только другие государства, а не людей, потому что между вещами различного рода нельзя установить никакого правильного соотношения.

Этот принцип находится в соответствии и с правилами, установленными во все времена, и с постоянной практикой всех цивилизованных народов. При объявлении войны имеется в виду предварить не столько власть, сколько подданных. Иностранец, будь то король, частный человек, или народ, который грабит, убивает или берет в плен подданных без объявления войны государю, — не враг, а разбойник. Даже в самом разгаре войны справедливый государь овладевает, конечно, во вражеской стране всем, что принадлежит обществу, но он не трогает личности и имущества частных лиц; он относится, с уважением к правам, на которых основаны его собственные права. Так как цель войны — разрушить неприятельское государство, то противник имеет право убивать защитников государства, пока у них имеется в руках оружие: но как только последние складывают его и сдаются в плен, переставая таким образом быть врагами или орудиями врага, они становятся вновь просто людьми, и противник не имеет более права на их жизнь. Иногда можно убить государство, не убивая ни одного из его членов; война же не предоставляет никакого другого права, кроме тех, которые необходимы для ее цели. Эти принципы не те, что у Гроция; они не основаны на авторитетах поэтов, но они проистекают из природы вещей и основаны на разуме.

Что касается права завоевания, то оно не имеет другого основания, кроме права более сильного.

Если война не дает победителю права избивать побежденных, то это право, которого у него нет, не может служить основанием для права обращать их в рабство. Право убивать врага существует в том только случае, если невозможно превратить его в раба; значит, право обращать врага в раба не проистекает из права убить его: было бы, таким образом, несправедливо обманом заставлять врага покупать ценою свободы свою жизнь, на которую противник не имеет права. Не ясно ли, что, основывая право жизни и смерти на праве рабства, а право рабства — на праве жизни и смерти, мы впадаем в заколдованный круг?

Предполагая даже, что это ужасное право все убивать существует, я утверждаю, что военнопленный, превращенный в раба, или покоренный народ не обязан ничем по отношению к своему господину и должен повиноваться ему, только поскольку он вынуждается к этому. Отнимая у него ценность, равную его жизни, победитель вовсе не помиловал его: вместо того только, чтобы убить его бесполезно, он убил его с пользой для себя. Никакой иной власти, кроме власти силы, победитель не приобрел над пленным, состояние войны продолжает существовать между ними, как и раньше, и их отношения даже являются только следствием этого состояния; а применение права войны не предполагает существования мирного договора. Они заключили соглашение; пусть так, но это соглашение, вместо того чтобы уничтожить состояние войны, предполагает ее продолжение.

Итак, с какой точки зрения ни рассматривать вещи, право рабства ничтожно, и не только потому, что оно беззаконно, но и потому, что оно нелепо и ничего не означает. Слова раб и право противоречивы; они исключают одно другое. Все равно, обращается ли один человек к другому или человек к народу, всегда одинаково безумной была бы следующая речь: «Я заключаю с тобой соглашение, вся тяжесть которого ложится на тебя, а вся польза от которого принадлежит мне; это соглашение я буду соблюдать, доколе мне это угодно, и ты его будешь соблюдать тоже, доколе мне угодно».

 

ГЛАВА V О ТОМ, ЧТО НЕОБХОДИМО ПОСТОЯННО ВОСХОДИТЬ ДО ПЕРВОНАЧАЛЬНОГО СОГЛАШЕНИЯ

Если бы я согласился со всем, что я опровергал до сих пор, защитники деспотизма немного бы выиграли. Всегда будет существовать большая разница между порабощением массы и управлением обществом. Пусть отдельные люди будут последовательно порабощаться одним человеком, каково бы ни было их число, я все-таки вижу в данном случае только господина и рабов, но я не вижу народа и главы его: это, если угодно, агрегация, но не ассоциация; здесь нет ни общественного блага, ни политического тела. Этот человек, хотя бы он поработил полмира, остается тем не менее только частным лицом; его интересы, отделенные от интересов других, остаются только частными интересами. Если этот самый человек погибнет, его империя после его смерти останется рассеянной и ничем не связанной, как распадается и превращается в кучу пепла дуб, после того как его уничтожил огонь.

Народ, говорит Гроций, может отдать себя под власть короля. Итак, Гроций признает его народом и до его подчинения королю. Самое это подчинение — акт гражданского характера; он предполагает общественное обсуждение. Прежде чем рассматривать акт, в силу которого народ избирает короля, не мешает исследовать акт, посредством которого народ становится народом; ибо этот акт, необходимо предшествуя другому, составляет действительное основание общества.

В самом деле, если бы не было предварительного соглашения и если только избрание не было единогласным, откуда могло бы явиться обязательство, для меньшинства подчиниться выбору большинства? и по какому праву сто человек, которые хотят иметь повелителя, голосуют за тех десять человек, которые никакого повелителя иметь не желают? Самый закон большинства голосов установлен по соглашению и предполагает единогласие, хотя бы на один только раз.

 

ГЛАВА VI ОБ ОБЩЕСТВЕННОМ ДОГОВОРЕ

Я предполагаю людей на той ступени, когда препятствия, мешающие сохранению их в естественном состоянии, берут перевес над силами, которые каждый индивид может приложить, чтобы удержаться в этом состоянии. При таких условиях первобытное состояние не может более существовать; и род человеческий погиб бы, если бы не изменил способа существования.

Но так как люди не могут создать новых сил, а могут только объединять и направлять, силы уже существующие, остается другого средства самосохранения, как образовать путем соединения сумму сил, которая могла бы преодолеть сопротивление, пустить эти силы в ход помощью единого двигателя и заставить их действовать согласно.

Эта сумма сил может возникнуть лишь благодаря совместному участию многих; но раз сила и свобода суть первые средства самосохранения для всякого человека, то каким же образом он может отдать и ту и другую, не вредя себе и не пренебрегая в то же время заботами о самом себе? Эта трудность, заключающаяся в предмете моего исследования, может быть выражена в следующих словах:

«Найти такую форму ассоциации, которая защищала бы и охраняла совокупной общей силой личность и имущество каждого участника и в которой каждый, соединяясь со всеми, повиновался бы, однако, только самому себе и оставался бы таким же свободным, каким он был раньше». Вот основная проблема, которую разрешает общественный договор.

Статьи этого договора настолько определены природою акта, что малейшее видоизменение сделало бы их пустыми и недействительными; поэтому, не будучи никогда, может быть, формально выражены, они везде одинаковы, везде молчаливо допущены и признаны. Так продолжается вплоть до момента нарушения общественного договора; тогда всякий вновь вступает в свои первоначальные права, и возвращает себе вновь свою естественную свободу, утратив свободу условную, для которой он отказался от первой.

Эти условия договора, правильно понятые, сводятся в сущности к одному условию, а именно, к полному отчуждению каждого члена со всеми своими правами в пользу всей общины (communauttt), так как, во-первых, раз каждый отдает всего себя целиком, то условие оказывается одинаковым для всех, а раз условие одинаково для всех, ни у кого нет интереса делать его тягостным для других.

Кроме того, так как отчуждение производится без оговорок, то союз становится совершенным, насколько вообще, он может быть таким, и ни у одного из участников нет более особых требований; ибо, если бы у отдельных личностей остались некоторые права, то, за отсутствием высшей власти, которая могла бы решать споры между ними и обществом, каждый, будучи в некоторых вопросах своим собственным судьей, скоро начал бы претендовать стать судьей во всех других вопросах. Таким образом естественное состояние продолжало бы существовать, и ассоциация по необходимости стала бы или тиранической или тщетной.

Наконец, каждый, отдавая себя всем, не отдает себя никому; и так как нет ни одного участника, по отношению к которому остальные не приобретают того же права, какое они ему уступают по отношению к себе, то каждый снова приобретает все, что он теряет, и приобретает больше силы для сохранения того, что он имеет.

Если, таким образом, мы устраним из общественного соглашения то, что не составляет его сущности, то мы найдем, что оно сводится к следующему:

Каждый из нас отдает свою личность и всю свою мощь под верховное руководство общей воли, и мы вместе принимаем каждого члена как нераздельную часть целого.

Вместо отдельной личности каждого договаривающегося этот акт ассоциации немедленно создает моральное и коллективное целое, составленное из стольких членов, сколько собрание имеет голосов, целое, которое получает путем этого самого акта свое единство, свое общее я, жизнь и волю. Эта общественная личность, составленная путем соединения всех остальных личностей, получала в прежнее время название гражданской общины5, а теперь называется республикой или политическим телом, которое именуется своими членами государством, когда оно пассивно, и сувереном, когда оно активно, державой — при сопоставлении ее с ей подобными. По отношению к участникам они коллективно принимают имя народа, а в отдельности называются гражданами, как участники суверенной власти, и подданными, как подчиненные законам государства. Но эти термины иногда смешиваются и принимаются один за другой; достаточно, однако, уметь их различать, когда они употребляются во всем точном их значении.

ГЛАВА VII О СУВЕРЕНЕ

Эта формула показывает, что акт ассоциации заключает взаимное обязательство между обществом и частными лицами и что каждый индивид, заключая, так сказать, договор с самим собой, оказывается связанным двояко, а именно: как член суверена по отношению к частным лицам и как член государства по отношению к суверену. Но здесь неприменимо положение гражданского права, что никто не может быть связан обязательством, принятым по отношению к самому себе, потому что существует глубокая разница между обязательством по отношению к самому себе и обязательством по отношению к целому, часть которого составляет обязывающийся.

Необходимо заметить еще, что общественным решением может быть установлено обязательство всех подданных по отношению к суверену, так как каждый из подданных рассматривается с различных точек зрения; но, по противоположному основанию, не может быть установлено обязательство для суверена по отношению к нему самому и что, следовательно, противно природе политического организма, чтобы суверен связал самого себя законом, которого он не мог бы нарушить. Так как суверен может рассматривать себя только в одном и том же и притом единственном отношении, то он оказывается в положении частного лица, вступающего в договор с самим собой; отсюда видно, что нет и не может быть никакого обязательного для совокупности народа основного закона; для него не обязателен даже общественный договор. Это не значит, однако, чтобы этот общественный организм не мог принять на себя обязательств по отношению к другим во всем, что не противоречит общественному договору, ибо по отношению к иностранцам он становится простым существом, индивидом.

Но политический организм или суверен, обязанный своим существованием только святости договора, не может никогда обязываться даже по отношению к другому ни в чем, что посягало бы на этот первоначальный акт, как, например, отчудить какую-нибудь часть самого себя или подчиниться другому суверену. Нарушить акт, благодаря которому он существует, значило бы уничтожить самого себя; а ничто и породить ничего не может.

Как только толпа объединилась таким образом в одно целое, нельзя оскорбить одного из ее членов, не нанося оскорбления целому, и тем более нельзя оскорбить целое, так чтобы этого не почувствовали все члены. Итак, и долг и интерес одинаково обязывают обе договаривающиеся стороны взаимно помогать друг другу, и одни и те же люди должны стремиться в двояком отношении объединить все преимущества, которые вытекают из этого взаимоотношения.

Суверен, будучи образован из составляющих его частных лиц, не имеет и не может иметь интересов, противоположных их интересам; поэтому подданные не нуждаются в гарантии против суверенной власти, ибо невозможно предположить, чтобы организм захотел вредить всем своим членам, и мы увидим ниже, что он не может вредить никому в отдельности. Суверен есть всегда то, чем он должен быть, по тому одному, что он существует.

Но дело обстоит не так с отношениями подданных к суверену, несмотря на общий интерес, ничто не ручалось бы за выполнение ими принятых на себя обязательств, если бы суверен не нашел средств обеспечить себе их верность.

В самом деле, каждый индивид, как человек, может иметь частную волю, противоположную или непохожую на общую волю, которую он имеет, как гражданин. Его частный интерес может подсказать ему нечто совершенно иное, чем интерес общий. Безусловность и естественная независимость его существования могут побудить его рассматривать то, что он должен уделить общему делу, как добровольную дань, потеря которой будет менее вредна для других, чем взнос ее тягостен для него; и если бы он рассматривал моральную личность, составляющую государство, как существо отвлеченное, потому что оно не человек, каждый индивид пользовался бы правами гражданина, не желая в то же время выполнять обязанности подданного; а развитие такой несправедливости привело бы к разрушению политического организма.

Поэтому, дабы это общественное соглашение не оказалось пустой формальностью, оно молчаливо заключает в себе следующее обязательство, которое одно только может придать силу другим обязательствам, а именно: если кто-нибудь откажется повиноваться общей воле, то он будет принужден к повиновению всем политическим организмом; а это означает лишь то, что его силой заставят быть свободным, так как соглашение в том и заключается, что, предоставляя каждого гражданина в распоряжение отечества, оно гарантирует его от всякой личной зависимости. Это условие составляет секрет и двигательную силу политической машины, и только оно одно делает законными гражданские обязательства, которые без этого были бы нелепыми, тираническими и давали бы лишь повод к огромным злоупотреблениям.

ГЛАВА VIII О ГРАЖДАНСКОМ СОСТОЯНИИ

Переход от естественного состояния к гражданскому производит весьма заметную перемену, заменяя в его действиях инстинкт — правосудием и сообщая его действиям нравственное начало, которого им прежде недоставапо.Только тогда голос долга следует за физическим побуждением, право — за желанием, и человек, обращавший до тех пор внимание только на самого себя, оказывается принужденным действовать согласно другим принципам и прислушиваться к голосу разума, прежде чем повиноваться естественным склонностям. Хотя в состоянии общественном человек и лишается многих преимуществ, которыми он обладает в естественном состоянии, но зато он приобретает гораздо большие преимущества: его способности упражняются и развиваются, мысль его расширяется, чувства его облагораживаются, и вся его душа возвышается до такой степени, что, если бы злоупотребления новыми условиями жизни не низводили его часто до состояния более низкого, чем то, из которого он вышел, он должен был бы беспрестанно благословлять счастливый момент, вырвавший его навсегда из прежнего состояния и превративший его из тупого и ограниченного животного в существо мыслящее — в человека.

Сведем весь этот итог к легко сравнимым данным. Благодаря общественному договору человек теряет свою естественную свободу и неограниченное право на все, что его прельщает и чем он может овладеть; выигрывает же он гражданскую свободу и право собственности на все, чем он владеет. Чтобы не ошибиться, в этих взаимных компенсациях, необходимо твердо различать естественную свободу, которая только силами индивида, от свободы гражданской, которая ограничена общей волей; необходимо различать также владение, которое является лишь следствием силы или есть простое право первого захватчика, от собственности, которая может быть основана только на положительном титуле.

Ко всему предшествующему активу гражданского состояния можно было бы прибавить моральную свободу, которая одна лишь делает человека господином над самим собой; потому что импульс одного только влечения равносилен рабству, а повиновение закону, предписанному самому себе, равносильно свободе.

Но я слишком уже долго остановился на этом пункте, а философское значение слова свобода не входит в предмет моего исследования.

 

ГЛАВА IX О ВЛАДЕНИИ

Каждый член общины отдает себя последней в тот момент, когда она возникает, таковым, каким он является в данное время; он отдает и себя и свои силы, часть которых составляет находящееся в его владении имущество. Это не значит, что благодаря указанному акту с переменой владельца изменяет свою природу и само владение и становится собственностью в руках суверена; но так как силы гражданской общины неизмеримо более велики, чем силы отдельного человека, то и, общественное владение фактически точно так же более крепко и более неотъемлемо, чем владение частное, не будучи; в то же время более законным, по крайней мере, для иностранцев. В самом деле, по отношению к своим членам государство становится хозяином всего их имущества в силу общественного договора, служащего в государстве основанием для всех прав, но с точки зрения других держав имущества подданных принадлежит государству только по праву первого захватчика, — праву, полученному им от частных лиц.

Право первого захватчика, хотя и более действительное, чем право сильного, становится, однако, истинным правом лишь по установлении права собственности. Всякий человек, естественно, имеет право на все, что ему необходимо; но положительный акт, который делает его собственником какого-нибудь имущества, лишает его права на все остальное. Раз его доля отмежевана, он должен ею ограничиться и на общее имущество он уже более никакого права не имеет. Вот почему столь слабое в естественном состоянии право первого захватчика уважается всяким человеком, живущим в обществе. В этом праве люди уважают не столько то, что принадлежит другому, сколько то, что не принадлежит им.

В общем, для признания права первого захватчика на какой-нибудь участок необходимы следующие условия: во-первых, чтобы этот участок никем еще не был обитаем; во-вторых, чтобы захватчик занял только то количество земли, которое необходимо для его существования; и, в-третьих, овладение должно быть произведено не путем пустой церемонии, а посредством труда и обработки — единственного признака собственности, который за отсутствием юридических оснований должен быть уважаем другими лицами.

В самом деле, ограничить право первого захватчика пределами необходимости и труда не значит ли расширить это право насколько возможно далеко? Можно ли не ставить границ этому праву? Достаточно ли ступить на общий участок, чтобы считать себя тотчас же его хозяином? Достаточно ли иметь силу для отстранения на время других от владения, чтобы отнять у них этим самым право когда-либо вернуться на то же место? Каким образом один человек или целый народ могут овладеть огромной территорией и лишить возможности пользования ею весь род человеческий иначе, как путем достойной наказания узурпации, раз узурпация эта отнимает у других людей местопребывание и пищу, предоставленные природой сообща всему человечеству? Когда Нуньес Бальбоа, стоя на берегу моря, от имени кастильской короны принял под свою власть Южное море и всю Южную Америку, было ли этого достаточно, чтобы лишить всех жителей их владений и отнять у всех государей мира возможность претендовать на эти земли? Эти церемонии повторялись довольно тщетно, и католический король мог бы, сидя у себя в кабинете, сразу овладеть всем миром, с тем чтобы потом отделять от своей империи то, чем владели ранее другие монархии.

Отсюда можно понять, каким образом объединенные смежные земли частных лиц становятся государственной территорией и каким образом право суверенитета, простираясь не только на подданных, но и на землю, которую они занимают, становится одновременно вещным и личным; это ставит владельцев в гораздо большую зависимость и делает их собственные силы гарантией их верности. Древние монархи недостаточно, кажется, ценили это преимущество, так как, называясь только царями персов, скифов, македонцев, они, по-видимому, смотрели на себя скорее как на повелителей людей, чем как на владык страны. Современные короли называют себя более ловко королями Франции, Испании, Англии и т. д.; владея, таким образом, землей, они уверены и во власти над жителями.

Особенность данного отчуждения заключается в том, что община, принимая, имущества частых лиц, вовсе не обездоливает их, а, напротив, лишь обеспечивает за ними законное владение и превращает узурпацию в действительное право, а пользование — в собственность. Так как владельцы рассматриваются как хранители общественного достояния и так как права их уважаются всеми членами государства и охраняются всеми силами его против посягательств чужестранцев, то ясно, что благодаря передаче, выгодной для общества и еще более выгодной для самих владельцев, последние приобрели, так сказать, все то, что отдали; парадокс этот легко объясняется различием между правами суверена и правами собственника на одно и то же земельное владение, как это будет выяснено ниже.

Может также случиться, что люди начинают объединяться раньше, чем они овладеют чем-нибудь, и, овладев затем участком, достаточным для всех, они или пользуются им сообща, или делят участок этот между собой на равные доли, либо же по пропорциям, установленным сувереном. Но каким бы образом ни произошло это приобретение, право, которое каждый частный человек имеет на свое собственное земельное владение, всегда подчинено праву, которое община имеет на все владение; без этого не было бы ни прочности в общественной связи, ни действительной силы в осуществлении суверенитета.

Я закончу эту главу и эту книгу замечанием, которое должно служить основой для всей социальной системы, а именно: основное соглашение не только не разрушает естественного равенства, а, напротив, заменяет моральным и законным равенством то физическое неравенство между людьми, которое могла создать природа; люди, будучи неравны по силе и уму, становятся равными путем соглашения6 ив силу права.

Написано: admin

Январь 28th, 2016 | 3:44 пп