Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов

Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи

В. В. Розанова с Н. Н. Страховым — часть 2

Многоуважаемый Василий Васильевич,

Покорно благодарю за письмецо. Мне же давно следовало бы написать Вам: я читал Вашу статью134 о Достоевском (Берг спрашивал моего совета), очень ею заинтересовался, и должен был и похвалить, и побранить Вас. Похвалить за глубину и тонкость понимания – как верно Вы угадали его мучения и отсутствие в нем135 веры! Помните ли Вы место о любви к ближнему?136 Вы считаете его обмолвкою, неудачною страницею, – а оно выражает точнейшим  образом  чувства Достоевского137, – Вы много в нем поняли, но до этого еще не дошли. Да вообще, там много превосходного, и много такого, что, по-моему, не вполне верно. Но все это любопытно и достойно чтения. Если что требует поправки, то, я думаю, толкование на Апокалипсис в конце статьи – это чересчур, и нет ни малейшей надобности прямо истолковывать его, как Откровение138. От этого пропадает сила мысли, примешивается посторонний элемент.

Как бы то ни было, я поздравил Берга с Вашею статьею. Между тем она написана пренеудобно. Ведь это целая книга, ее придется разбить на три книжки, не соблюдая естественного деления, и я предсказываю Вам, что ее немногие прочтут и немногие поймут.

Все-таки спасибо Вам.

От Толстого еще не было письма, после выхода «Вопросов философии» с Вашей статьей139. Он был болен припадком своей весенней болезни, но, слава Богу, поправился, и я жду, что скоро мне напишет. А вот Вам моя просьба: есть у Вас оттиски статьи обо мне? Пошлите один Пл. А. Кускову, а другой Ее Пр-ву Ольге Александровне Данилевской по адресу: Таврич. губ., Ялтинского уезда, станция Байдары.

Кусков пишет то продолжение, о котором Вы меня спрашиваете, и очень хорошо пишет.

Сам я чувствую себя очень недурно, и теперь усердно работаю над статьею: «О законе сохранения энергии» для январской книжки «Вопросов». Это будет все на тему о времени, числе и пространстве.

Вы спрашиваете, можно ли написать в «Русском Вестнике» в защиту Толстого? Нельзя, – такой уж редактор. А почему Вам не попробовать в «Русское Обозрение»? Я бы был очень доволен. Сам я собираюсь писать о нем уже несколько лет – да вот никак не соберусь. Впрочем, защита ему не нужна, – никто повредить ему не может, все он опрокинет.

Пока простите меня и дай Бог Вам всего хорошего.

Ваш душевно преданный Н. Страхов.

1890, 16 окт. Спб.

Дорогой Василий Васильевич,

Вы пишете мне такие умные и милые письма, а между тем все спрашиваете, не замечаю ли я у Вас умственного расстройства? По совести – ни теперь, ни когда видел Вас здесь, я ничего не находил у Вас, кроме очень обыкновенной нервности, притом ничуть не бросающейся в глаза. Вы пишете про Ваше расположение уходить в себя, – конечно, это не хорошо, но опять самое обыкновенное дело. Конечно, владеть своим вниманием140, быть совершенно свободным от внутреннего беспокойства и самоуглубления – вот нормальное состояние человека. Но до серьезного расстройства еще бесконечно далеко. Впрочем, вот Вам совет: Вы сами должны знать, чем Вы себя расстроили, и вперед избегать этого самого. Главное – отдых, отсутствие всяких напряжений и излишеств во всем, – в сне, бдении, пище, питье и т. д. Будьте только воздержаны и спокойны: здоровье само придет, если не будете злоупотреблять своим телом. Если вспомните, то не раз я упрекал Вас в беспорядочном образе жизни141. Еще раз прошу Вас – поберегите себя. Будьте терпеливы, и увидите, что через год, два, все пройдет. Какая-то таинственная сила поддерживает наше тело и направляет в нем все к наилучшему содействию душе142.

Простите меня. Я очень занят своею статьею об энергии, письмо Ваше очень огорчило меня – и я запоздал ответом. Пожалуйста, не забывайте писать ко мне, а я на днях пришлю Вам свою книгу.

Ваш душевно преданный Н. Страхов.

1890, 15 ноября. Спб.

Многоуважаемый Василий Васильевич, Одну карточку я уже Вам достал, при самых трудных условиях, причем укорял Вас и даже подсмеивался. Теперь Вы опять просите карточку – другого писателя, – нет, уж извините, я хлопотать не стану. А книга К. Н. Леон­тьева143 замечательна, и я рад, что Вы ее прочитали и что она Вам понравилась. Это – эстетический славянофил, который увлекается и религиею, и народностью, и гордостью, и смирением, и всем на свете. Он очень чуток, и пишет изящно; беда у него одна: много вкуса и мало денег и здоровья. Впрочем, не стану осуждать.

Книгу же инока Парфения я Вам, пожалуй, пришлю. Она называется «Сказание о странствовании и путешествии по России, Молдавии, Турции и Святой Земле – инока Парфения»144. Вышла в Москве в 1855 году, и было второе издание. У меня была ссылка на эту книгу в «Поездке на Афон».

Статью свою «О законе сохранения энергии» я кончил, отослал и уже успел получить из Москвы корректуру, продержать и отослать. Она выйдет 5-6 января. Пожалуйста, прочитайте. Ваша статья о Достоевском начнется с января. Берг говорил, что нужно бы кой-что сократить, по его мнению, но я посоветовал ему оставить так, как есть. Сокращать – мудреное дело. Итак, Вы перестали писать – не кручиньтесь. Времени перед Вами много, только берегите себя. Вышла недавно «История новой философии» – Ибервега; переводчик Колубовский прибавил статью об русской философии, и там есть параграф и о Вас – перечислены все Ваши сочинения, сделана характеристика строках в сорока, чуточку больше, чем обо мне. Довольны ли Вы, что попали в историю? К несчастию, соседей множество, и со многими из них ничуть не лестно стоять рядом.

А Соловьев написал еще статью против меня в декабр. кн. «В. Европы». Если Вы прочтете и напишете Ваше мнение – очень одолжите. Он разозлен донельзя и ругается. Не стану отвечать, по крайней мере долго промолчу.

Здоровьем могу похвалиться, если не считать маленьких простуд. Бронхита не было ни разу – это чудо. Если же что мне тяжело – так одиночество, и то лишь в дурные минуты.

От души желаю Вам здоровья, и всякого добра. Если писать письма Вам не вредно, то сделайте дружбу – пишите. А я постараюсь послезавтра послать Вам инока Парфения.

Простите меня. Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1890, 12 дек. Спб.

Леонтьева я давно знаю, но не описываю Вам его, чтобы не согрешить; он очень не дурен был собою и великий волокита; несчастным он быть не способен145; живет в Оптиной Пустыне и получает пенсию по месту цензора.

Вы спрашиваете, дорогой Василий Васильевич, отчего я не пишу к Вам. Да некогда мне. О, простите меня и не думайте, что я не считаю себя виноватым. Но переписка у меня накопилась большая; писать легко и быстро я не умею; продолжаю еще читать, т. е. учиться, и замышляю еще писать, т. е. обдумываю. Все это вместе так меня поглощает, что, несмотря на мое полное невежество в отношении к знакомым (я не плачу им визитов и ко многим вовсе не показываюсь), времени у меня нет146. Между тем Ваши письма так мне интересны и отрадны, что совесть меня мучит за мое молчание. А отвечать на все очень трудно. Да и пишу я очень мешкотно. Вот Вы так быстро пишете, что, напр., имя «кончающего в Спб. университете» я и не мог разобрать. Шперк, что ли. Но я вообще очень радуюсь Вашему успеху. Статью Вашу заметили, и говорят о ней и спорят. Ю. Николаев147 написал недурно. Конечно, Вы гораздо обильнее его мыслями, но, правда, он опытнее и больше знает. Я его тоже постоянно читаю, и только радуюсь, что у нас теперь явились такие критики, каких давно не слыхать было148.

В полемике с Гротом он был очень хорош; одно только место в конце, где он назвал Грота чиновником, – не совсем литературно. Впрочем, Грот Бог знает что понаписал.

Что я думаю о нынешнем царствовании? Конечно, многому радуюсь, а Вышнеградскому в особенности, – мы с ним приятели, были товарищами в Институте (Педагогическом), так что я отлично знаю не только его способности, но и то, что сердце у него чистое и высокое. Но ведь одного человека мало. Государь удивительный, а людей все нет. Да, потом, я так хорошо знаком с нашим фанатическим, узким, щепетильным ретроградством. Впрочем, – возьмите предисловие к 2-му изданию 2-го тома «Борьбы»149, – там есть мое мнение о современных делах. Прогресс у нас есть – усердно наблюдаю малейшие его черты; но хотелось бы крупных явлений, в роде Вышнеградского, – а их не видно.

Статья моя об энергии, видно, не очень заняла Вас; но здесь есть на это Кутузов150, очень чуткий как умственным вещам; он для меня, как термометр, и я вижу по нему, что «Из истории нигилизма»151 не может возбудить большого одобрения, напротив, закон энергии – привел его в восхищение, какого я почти ни от кого и не ждал. Грот в своем письме не написал даже простой вежливой похвалы.

Ну, каждый думает о своем. Вашей статьи я еще не читал в печати, нужно будет перечесть. Кутузов очень заинтересовался и нетерпеливо ждет продолжения.

П. А. Кусков сегодня читал мне свои «прозаические отрывки» под заглавием «Наше место в вечности». Есть превосходные и важные мысли.

Пока, простите. Здоровье мое вполне хорошо. Прошу Вас, не забывайте меня своими письмами и не взыскивайте за мое молчание.

Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1891, 30 янв. Спб.

Многоуважаемый Василий Васильевич,

Так я вовсе не хочу, чтобы Вы мне не писали. Мне очень хочется знать, как Вы поживаете, что думаете и что делаете. Я только просил не сердиться, если не на каждое письмо отвечу. Да мне писать о себе нечего: как Вы меня видели в доме Стерлигова152, так я там и теперь сижу.

Сообщу Вам новость, которая теперь всего меня наполняет, хоть и знаю, что она займет Вас гораздо меньше, чем меня. Не раз я удивлялся тому, что и Вы, и Говоруха-Отрок, и другие пишущие не питаете того удивления и расположения к Л. Н. Толстому, как чувствую я153. Что за причина? Казалось бы явление до того блистательное и глубокое, что люди умные и чуткие должны очень заинтересоваться. Новость вот в чем: жена Л. Н. Толстого была 13 апреля принята Государем и Государыней. Разговор был долгий – почти час, и все ее просьбы были уважены. «Крейцерова соната» явится в полном собрании, и с этих пор сам Государь будет цензором Толстого – того, что он вперед задумает напечатать. Государь был очень милостив, а графиня очень оживлена, и если бы Вы имели о ней понятие, то могли бы представить, как сильно ее чистосердечие и прямота должны были подействовать на Государя, не терпящего фальши. Графиня просила избавить мужа от утеснения цензуры, которое мешает ему предаваться       писанию     художественных произведений. Государь заметил, что Толстой пишет против Церкви. Графиня отвечала, что ничего подобного он не хотел печатать и что вообще он не занимается распространением этих своих мыслей, например в простом народе, и даже в своей семье, где некоторые члены (сама графиня, Андрюша и пр.) очень преданы Церкви. Графиня жаловалась, что про ее мужа Бог знает что рассказывают и печатают, что у него утащили некоторые рукописи и без спросу литографировали, перевели и пр. Государь спрашивал: «Каков он в семье?» и графиня описывала весь свой быт, положение детей, характер мужа и пр. Она выразила все то великое уважение, которое к нему питает вся семья154.

Вот Вам новость, которую посылаю вместе с поздравлением с праздником.

Дай Вам Бог всего хорошего.

Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1891, 19 апр. Спб.

Многоуважаемый Василий Васильевич, Вы спрашиваете, можете ли жить литературным трудом? По вашему таланту в этом деле, конечно, можете; но по неуменью справляться с своим талантом и с собою, – едва ли. Вам нужны перила, чтобы не упасть и знать надежную дорогу, – говорю в денежном отношении, а не в умственном. Впрочем, я Вас так мало знаю в этом отношении, что право не могу судить155.

Например, в последнем письме Вы обещались не ждать моего письма, и писать. Вместо того Вы принялись ждать и бранить меня, несмотря на мои усердные извинения. Вам хотелось моего письма, – но лучшее для этого средство – написать ко мне.

Ах, как это скучно! Вот и теперь, – я не могу понять Вашего положения и состояния, Вы почти ничего об нем не пишете.

Бергу об оттисках напишите сами. Эти поручения решительно ни к чему не ведут. За что он может на Вас сердиться? Кроме похвал, он ничего не слышал об Вашей статье.

Бога ради, не волнуйтесь и не отдавайтесь мыслям, для которых нет никакого основания.

Например: уже с июля 1890 года редактором «Журнала   Министерства  Народного Просвещения» состоит Василий Гоигорьевич Васильевский, знаменитый византист, а Вы пишете, что Майков должен на Вас сердиться. Разумеется, ни тот, ни другой и не думают об Вашем Аристотеле. Теснота в Журнале великая.

Ваше восхищение от К. Н. Леонтьева меня очень трогает, как знак Вашей горячей преданности всему умному и изящному. Но не знаю содержания Вашего восторга; думаю, что Вы преувеличиваете, а главное думаю, что самому Леонтьеву это вредно. Вы пишете: «Сколько изящества в его «Национальной политике, как орудие всемирной революции!» Да, он хорошо пишет, но мысль несообразна и расползающаяся.

Все народы теперь стремятся к политической самостоятельности, а когда ее достигнут, принимаются усиленно подражать Франции и Англии. Факт верный, – что культурная самостоятельность (притом как будто на время) убывает при достижении политической самостоятельности. Но ведь тут два течения независимые, одно идущее поверх другого, а вовсе одно не составляет (каким-то тайным образом, чуть ли не при пособии сатаны) орудие другого156. По пословице: «Cum

hoc поп est propter hoc»157. А впрочем, все его рассуждения интересны – ведутся с воодушевлением и живым воображением.

Дай Вам Бог здоровья. Сам я могу похвалиться, что уже давно не хворал. Работы, которые у меня на уме, вот какие:

«Воспоминания о ходе философской литературы».

«О геометрических понятиях». «Логика естественной системы». Кажется, есть и немножко бодрости. От души и Вам ее желаю. Не забывайте меня, не браните, и верьте искреннему расположению Вашего преданного Н. Страхова.

1891, 5 мая. Спб.

Что Вы читаете? Читали ли «Сочинения» Шелгунова и «Историю новейшей русской литературы» – Скабичевского?

Бедный, бедный Василий Васильевич! Вот какую мерзость Вам приходится перенести. Хуже всего тут то, что невозможно не волноваться, что нужно напрягать всю твердость, чтобы выдерживать нелепые представления о потере чести и т. д. Пьяный дурак158 хорошо знал, что он хочет сделать, и, в сущности, не его удар, а это злое намерение, этот расчет на людские предрассудки – вот что гнусно, вот за что стоило бы его больно прибить. Но Вы поступили так, как и я, вероятно, поступил бы при подобном случае.

А что теперь делать? Да идти обыкновенным, открытым путем. Конечно, объяснить все директору, даже если бы никто не знал об Вашей обиде. А потом, искать наказания обидчика. Лучше всего, если бы Вы могли обратиться к административной власти, а не к суду. Вот где случай, когда общие юридические формы не годятся и где следует поступить патриархально, по существу дела. Я не хочу сказать, что Вам нужно отмстить за себя; Вы хорошо сделаете, если простите обидчика, но прощение имеет полный смысл только тогда, когда есть возможность и не простить159.

О, Боже мой, как трудно жить на свете! Не ропщите, что Вам выпали на долю беды, которые других минуют, – у других есть, может быть, более тяжкие160. От всей души мне жаль Вас. Да что это за поганый город161 Ваш Елец? Что за нравы, что за люди! В Министерстве, как мне случилось слышать, Елецкая гимназия почему-то на очень дурном счету162.

Ну, будьте же мужественны. Или – учитесь мужеству, твердой уверенности в себе, если не тверда у Вас вера в Бога. У Сенеки есть такое рассуждение:

«А что станет делать мудрец, когда ему надают пощечин? То, что сделал Катон, когда получил оплеуху: не вспылил, не стал мстить за обиду: он даже не прощал ее, а сказал, что обиды не было» («De constantia» [«О выдержке» (лат.)] С. XIV163.

Но я чувствую, что, что бы я ни писал, все может показаться Вам холодным и посторонним рассуждением, обидным в минуту глубокого огорчения. Лучше повторю, что душевно сострадаю Вам, что жалею, что не могу быть при Вас и всячески выразить Вам свое сердечное участие, ободрить, утешить Вас в Вашей обиде, хоть и мнимой, но очень тяжкой. Дай Вам Бог сил. Ему нужно быть преданным до конца.

Ваш Н. Страхов.

P. S. Конечно, и без моего совета Вы не станете делать лишнего шума, будете избегать внимания зевак и глупцов. Не ясно Вы пишете: никто не был свидетелем. Обидчик может отречься?

Ах, проклятая злоба. Что меня возмущает, так это коварство бешеной собаки164.

Бедный мой Василий Васильевич, Вполне (кажется мне) понимаю Ваше положение и очень об Вас жалею. Употреблю все старания, чтобы помочь Вам, и Майков согласен хлопотать вместе со мною. Сегодня я просил за Вас Аничкова165, но тут открылось, что в Министерстве нет списков вакансий учителей, а бывают известны только вакансии директоров. Следовательно,  все зависит от попечителей166, и нужно к ним обращаться. Киевский скоро будет здесь и можно будет налечь на него. Вообще, нужно будет разыскать всякие пути. Хотя мы с Майковым и стоим тут близ центра, но силы у нас нет никакой, кроме кой-какого личного влияния. Пишу Вам наскоро, чтобы только уверить Вас в своем живейшем участии.

Не падайте духом – летом Вас непременно переведем167. Не в беде главное, а хуже беды наши мысли. И меня-то уже никак не опасайтесь. Скоро напишу Вам больше. Ваш Н. Страхов.

1891,13 мая. Спб.

Дорогой Василий Васильевич,

План мой вот каков: по моей просьбе мне сейчас дадут знать о приезде киевского попечителя и я приму все меры, чтобы он устроил Вам место у себя. Будете мне писать, то напишите, что Вы знаете о харьковском и казанском попечителе; очень возможно найти здесь, в Петербурге, средства подействовать на того или другого. Аполлон Николаевич Майков принимает в Вас самое живое участие.

Извините меня за то, что я так резко указывал Вам на беспорядочность Ваших писем. Вы меня избаловали Вашим добрым расположением ко мне, но верьте, что я очень ценю это доброе расположение и от сердца отвечаю на него.

Вы жалуетесь на неустройство Вашей жизни, на то, что все у Вас не по-людски, и стараетесь устроить себя, как другие устроились. Мне очень хотелось бы сказать Вам что-нибудь успокоительное, например так: не жалуйтесь и не завидуйте. Вам суждено навсегда жить среди таких волнений, такова Ваша натура, и Вашими жалобами и внутреннею досадою Вы только ухудшите все дело.

Сейчас получил Ваше письмо от (неизвестно от какого числа – Вы не наблюдаете времени, но, к счастью, на почтовом штемпеле стоит 18 мая). Благодарю Вас за сообщение Ваших интимных обстоятельств168, и, разумеется, еще усерднее желаю Вам помочь. Даст Бог все устроится. Как нарочно, я решил до августа не трогаться из Петербурга и, следовательно, мне можно будет следить и хлопотать. Смотрите же, сообщите все сведения, какие получите от округов, где Вы предполагаете поменяться местами169. Мне кажется, Ваше место хорошее, 24 урока и 1200 рублей в год – ведь так? (а не так, то напишите все точнее и подробнее); следовательно, найти заместителя не должно быть трудно. В случае надобности могу обратиться и к министру, хотя от него не легко добиться прямого решения.

Дай Вам Бог здоровья и бодрости. Сам я не могу жаловаться и на несколько лет, кажется, меня еще хватит. Простите Вашего искренно преданного Н. Страхова.

P. S. О Скабичевском и Шелгунове я спрашивал только ради шутки. Об К. Н. Леонтьеве замечу, что его мысль (упрощение и смешение разнородного есть разложение, а усложнение и выделение особенного есть развитие) есть ничто иное, как приложение органических категорий, которые сознательно употреблять стал Шеллинг, der grosse Philosoph170 (как стоит на памятнике в Мюнхене). У Гегеля это дело взято всего глубже. Впрочем, посмотрите «Россия и Европа», глава 6-я – «Отношение народного к общечеловеческому». Леонтьев очень даровит и изящен, но вкус у него несколько развращен, а идей у него, в строгом смысле слова идея, нет.

1891,21 мая.Спб.

Многоуважаемый Василий Васильевич,

Неужели я виноват, что от Вас нет никакого отзыва? А я так жажду читать Вашу обильную и согретую чистым чувством речь. Имею право просить Вас написать: мне любопытно знать, что с Вами делается. Сам же я как был, так и есть. Всякие события проходят лишь мимо. Даже досадно, что голод тревожит меня только в известиях и в размышлениях, и что я все сижу по-прежнему у своего стола.

Простите меня. От души желаю получить от Вас одни благополучные известия.

Ваш искренно преданный Н. Страхов.

Вы пишете о К. Н. Леонтьеве? Очень рад за его память. Никто не способен написать такого тонко сочувственного отзыва, как Вы.

Для «Русского Вестника» готовлю статью «Итоги современного знания» (это все – борьба с Западом).

Многоуважаемый

Василий Васильевич,

Получил я Ваше письмо очень радостное171 и очень загадочное. От души я обрадовался Вашему счастливому настроению, и дай Бог, чтобы оно продолжалось и чтобы мои опасения за Вас оказались пустыми бреднями. Но почему Вы не написали мне, что такое неожиданно случилось? Ведь Вы меня уже много посвятили в свои тайны.

А об месте Вы ничего не пишете. Значит, дело Вашего перевода172 стоит на той же точке. Не так ли? В этом отношении скажу Вам, что послать прошения к попечителям, как Вы это предполагали, очень полезно, даже совершенно нужно. С нашей стороны, т. е. со стороны Απ. Н. Майкова и моей, могу сообщить Вам, что за Вас очень прошены:

1) директор Департамента Аничков,

2) московский попечитель граф Капнист и

3) киевский попечитель. Они с радостью сделают, что можно, и от Капниста, может быть, Вы получите предложение перейти из Ельца на другое место. Между тем, сообщите мне, если что-нибудь и как-нибудь начнется – с этой стороны или с какой другой. Здесь можно посодействовать и поторопить.

Что касается до Женских курсов, то они теперь так исправлены и сокращены, что не представляют опасности сами по себе, без тех общих опасностей, какие свойственны Петербургу. Начальник Василий Петрович Кулин очень хороший и очень уважаемый человек. Одним словом, благонадежность курсов теперь равняется благонадежности всякого другого петербургского заведения173.

Собираюсь прислать Вам свою статью о Л. Н. Толстом, уже давно странствующую между органами печати и органами цензуры. Успеется.

Простите меня. Здоровьем я нынче все хвалюсь, и Вам того же желаю.

Ваш искренно преданный П. Страхов.

1891,13 июня. Спб.

P. S. Не успел заклеить своего письма, и получил Ваше из Москвы. Если мы будем ждать один другого, то дело никогда не кончится. Разумеется, когда Вы примете какое-нибудь место, то нужно известить всех Вами и за Вас прошенных лиц, что дело сделано. Тут обиды никакой не будет. Но решить дело вместо Вас никто не может. Если Царицын Вам не нравится, то и не берите его. А так как гр. Капнист на сих днях обещал Вас со временем или сейчас же перевести, то   понаведайтесь к

Высотскому174 и подайте гр. Капнисту прошение о том, чтобы он дал Вам в своем округе другое место, напишите ваши желания – какое. Словом, не торопитесь и не переставайте действовать. Здесь, в Петербурге, можно достичь одного непременно – оставить за Вами место, которое Вам удобно; но найти это место, – вот что трудно, а здесь и едва ли возможно. Найдите – и все будет сделано. Напишите прошение киевскому попечителю – действительно Киевский округ самый благодатный.

Простите Вашего искренно преданного Н. Страхова.

Прошения Ваши напомнят попечителям их обещания, и Вас эти прошения ничем ведь не свяжут.

Вот что мне пишет директор Департамента, Николай Милиевич Аничков: «Я говорил с гр. Капнистом о желании г. Розанова перейти на юг, в другой округ. Гр. Павел Алексеевич хотя не имел случая познакомиться с литературным трудом г. Р., ставит его, как преподавателя, очень высоко, и потому жалеет о его возможном уходе175 из Моск. уч. округа. Граф Капнист весьма ясно намекнул мне, что если г. Р. предпочтет не оставлять Московского округа, то он может получить место инспектора прогимназии, напр. в Рязани.

По словам гр. К., для Р. всего необходимее иметь мало уроков176, т. е. не быть только учителем, а потому место инспектора значительно облегчило бы его, дав ему казенную квартиру и оклад жалованья по должности, причем уроки его могли бы ограничиться 6-ю в неделю, вместо» и пр. «Недавно я встретился с Απ. Н. Майковым и услышал полное сочувствие такой мысли. Вследствие сего и чтобы устроить судьбу достойного человека, я полагал бы, что было бы всего лучше, если бы Вы написали ему о таком разговоре гр. Капниста, и если г. Р. найдет, что это – лучше, чем перемещение на юг, то съездил бы он в августе, когда гр. К. вернется из отпуска, в Москву, переговорил бы с попечителем и, вероятно, дело устроилось бы, а предварительно можно было бы г. Розанову написать к гр. Капнисту, послать свои литературные труды и проч. Граф человек очень внимательный к подчиненным177 и вполне готов помогать им»178.

Вот, дорогой Василий Васильевич, по-моему, прекраснейший план. Что Вы скажете? И действительно, Вы выиграете в досуге и в почете, если и не выиграете в климате.

Черкните мне, что Вы получили это письмо – направляю его в Москву179.

Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1891,14 июня, Спб.

Многоуважаемый Василий Васильевич, Порядочно Вы напутали. Зачем было не подождать? Зачем показывать письма? Такие люди, как Майков и я, не имеют никакого значения ни для какого округа, и всякое влияние новых неприятно для людей распоряжающихся округами и желающих властвовать беспрекословно180.

Напишите Вы два письма, одно к Капнисту, другое к Вейнбергу (так ведь? он управляет округом?) и выскажите в этих письмах, что Вам известно (напр. через меня и Аничкова) полное расположение графа дать Вам место инспектора (и пр.) в Рязани, вероятно свободное или имеющее открыться, и что Вы с великою радостию готовы взять это место. Притом благодарите графа за его внимание и желание способствовать Вашим трудам и т. д.

Итак, два письма – одно графу, другое Вейнбергу (чтобы он знал, что Вы хлопочете). Оба письма пришлите мне, Страхову. Аничков сказал, что эти письма нужно доставить ему к 3 июля, когда он вернется откуда-то; тогда он пошлет к тем, кому они писаны, с приложением собственных писем и к графу, и к Вейнбергу. С улыбкой прибавил он, что надеется на успех181.

Держитесь тех выражений, которые найдете в выдержке из письма Аничкова, я ведь Вам ее прислал.

Да! Напишите, что Вы согласились на перевод в Белый, еще не зная о разговоре графа с Аничковым, но что, узнав, не можете не желать этого лучшего места и не благодарить графа.

Ваш Высотский, очевидно, над Вами важничает и Вас притесняет. Зачем Вы с ним связались182. А Вас я браню от всей души – ну можно ли так пассивно183 поддаваться.

Очень желаю, чтобы это письмо застало Вас еще в Москве, и, несмотря на все Ваши грехи, прошу Вас напишите о том, как пойдет дело и известите, где Вы, куда, когда и пр.

Ваш (Вы видите) искренно преданный Н. Страхов.

1891,20 июня, Спб.

 

Многоуважаемый Василий Васильевич, Пожалуйста, справьтесь в Лоскутной: дня через два после Вашего письма

(т. е. 20 или 21 июня?) я Вам отвечал, бранил Вас и давал наставления, как действовать. Ради этих наставлений я ходил к Аничкову, рассказал ему, что Вы сделали, и он научил меня, как поправить184. Когда Вы не отвечали, я подумал (уж извините), что Вы уехали из Москвы, не оставивши в гостинице нового адреса. Вы видите, что я и теперь считаю возможным обвинять Вас в такой нераспорядительности. Если мое письмо пропало, то это истинная беда. Теперь время ушло и нужно будет ждать.

Да напишите, прошу Вас, в каком же положении дела? Что Вы хотите делать? Почему остаетесь в Москве?

Фельетоны Ваши185 читаю с жадностью; какая чудесная тема, какой бесподобный тон. Слышится человек доброй и честной души. Но Ваша страсть к отвлеченности, по-моему, много портит. Я думаю, Вы никогда не скажете «Русский Вестник», а всегда: один из журналов, не скажете в июньской книжке, а непременно: недавно. Конечно, оно красивее, напр. так: одно из наших повременных изданий, или так: мы недавно читали186… А между тем, я готов рассердиться.

Первая статья драгоценна по фактам, выставленным в их точном свете. Вторая очень хороша по философской мысли; но на любопытный вопрос не дает – или, скорее, почти не дает – ответа. Слишком обща. А потом есть смешение понятий и неточности: вода разлагается при высокой температуре. Вообще образование элементарных веществ есть какой-то другой процесс, не похожий на образование сложных веществ.

С нетерпением жду третьей статьи. Да Вы не читали моей статьи: «Толки о Л. Н. Толстом»? Ее не пустила цензура. Если не читали, то, вероятно, мы с вами сойдемся в чем-нибудь.

Прошу Вас, напишите мне поскорее. Через неделю, т. е. 24-го, 25-го, – я еду в Москву и дальше.

Простите Вашего преданного Н. Страхова.

1891, 17 июля, Спб.

 

Отзовитесь, дорогой Василий Васильевич! Что Вы поделываете? Как поживаете? А если что нужно, я готов и отвечать, и помогать как умею. Но теперь так тороплюсь, что пишу Вам только эти несколько строк. Так ли я написал Ваш адрес? Дай вам Бог всего хорошего! Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1891, 17 сент. Спб.

P. S. Я Вам напишу и упреки, но только после.

Многоуважаемый Василий Васильевич,

Душевно благодарю Вас за письмо; как Вы все тонко понимаете. Ваши похвалы моей статье так верны и точны! И Вы справедливо пишете, что до сих пор «добрые, наивные сердца» не хотят знать моих писаний. А знаете ли еще отчего? Вот Вы похвалили у меня «элементарную простоту»; я очень бьюсь из-за этой простоты, много из-за нее стараюсь; а «добрым, наивным сердцам» она-то и не нужна187 – им хочется возвышенного, туманного, не рассуждать, а восторгаться.

Очень радуюсь, что Вы благополучно себя чувствуете, и дай Вам Бог всего хорошего. Вашего брата я уважаю, по Вашим словам и по тому, что он для Вас сделал. Один упрек у меня есть и Вам и ему: это – показывание писем. Какая наивность! Да вообще, употреблять в дело чужие письма можно лишь с разрешения писавшего; а эти письма уж никак для того не годились. Вот и теперь, Вы приходите в умиление от хлопот, на которые готовился один из здешних начальников. Но ведь он это делал вовсе не для Вас – он Вас не знает, не читал ни одной строчки, и очень бы удивился, если бы получил от Вас растроганное послание.

Несмотря на то, все это ужасно мило с Вашей стороны, и вообще сердиться на Вас нет никакой возможности. Но почему это Вы обрекаете себя на молчание? Н. Я. Грот спрашивает Ваш адрес и очень желает Ваших статей. Научитесь только справляться с собою; пишите так, как написано «Место христианства», не длинно, содержательно, с началом и концом. Ваши статьи в «Моск. Вед.» я читал все и не скажу, чтобы был доволен, хотя есть в них превосходные темы. В Москве я познакомился с Говорухою и с Лопатиным (с ним, впрочем, сперва в Рязанской губернии). И тот, и другой – интересные люди, Лопатин, кроме того, очень симпатичен. Говоруха написал презлые и умные статьи об Скабичевском и Андреевском. Но все это тема для длинного письма, которое некогда писать.

А что я пишу? Ничего – говорю с сокрушением. Несколько статей начаты – ни одной не продолжаю. Может быть, почти наверное, скоро поеду в Крым на месяц, и когда вернусь – тогда уже примусь серьезно за дело.

Что такое Белый? Вы хоть бы чуточку описали. Об Ельце я имею понятие – проезжал еще тогда, когда не было железной дороги188.

Простите. Дай Бог всего хорошего. Ваш искренно преданный Η. Страхов.

1891, 29 сент. Спб.

Ректор Моск. Дух. Академии Антоний пишет Гроту, что он в восторге от моей статьи. Он прислал мне свою брошюру о Л. Н. Толстом.

Многоуважаемый Василий Васильевич, Вот сколько времени я не отвечал на Ваше милое письмо. Но с Вами я беседовал, – читал Вашу статью в корректуре, а теперь гляжу на нее уже в первой книжке «Русск. Вестника». Простите, я ждал больше, именно больше Леонтьева, больше ссылок на его исторические взгляды и всякие писания. У него можно найти много тонких и остроумных вещей, так что читатели были бы поражены и побеждены189. Кроме того, пример из развития болезни, по-моему, вовсе не удачен; в сущности не болезнь усложняется, а только сначала врач не умеет ее рассмотреть190, а потом видит все яснее и яснее, по мере более сильных проявлений.

Видите, какой я придирчивый; но верность главной мысли и прелесть Вашего изложения все у Вас искупают, и я с нетерпением жду Вашей второй части191.

Не согласен я и с той мыслью, будто бы в Анне Карениной меньше реалистических излишеств, чем в «Войне и мире». Именно в Анне много страниц (напр. смерть брата Николая), где рассказ как будто вовсе останавливается, получает совершенно неестественную медленность и дробность. Конечно, мало связи между романом Левина и романом Вронского; одним словом, нет свободного и широкого художественного приема, который в «Войне и мире» вообще господствует и часто достигает бесподобной живости. Возьмите хоть Бородинскую битву, или Шенграбенскую. Но Леонтьев обманулся тем, что в Карениной взят спокойный идиллический тон, взяты светлые и красивые стороны быта, и не заметил трагедии, которая кроется под этой идиллиею. Он не верит и в Каратаева; но разве он может сказать, что этот мужик изображен не верно? Или что Пьер не просто к нему относится, а под влиянием славянофильской теории? Леонтьеву, как и Норову, показалось, что у Толстого унижено дворянство, изображено не довольно красиво, да вдобавок поставлено ниже простого народа. Но Толстой всюду, и прежде и после, ставит простой народ, солдат, мужиков, образцом доблестей, ничуть не думая особенно обличать дворян. Он был тогда даже очень предан аристократизму. Да не выдержала его душа, и безмерно гордая и безмерно нежная. Он отказался от всякой мысли о превосходстве своей породы, или о своем особом достоинстве перед другими людьми.

Простите меня. Все это время я был занят большими хлопотами, так что не успел написать

Вам. Да притом, Вы видите, я разом явился в двух журналах, в «Русск. Вестн.» и в «Вопросах». Маленькая статья «Ответ» очень дорога мне по мыслям; жаль, что я не выразил их сильнее.

Благодаря Бога, я довольно здоров. Желаю и Вам всякого благополучия. Простите, что не исполнил Ваших просьб; но я об них подумываю и пришлю Вам свою «Борьбу».

Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1891, 6 янв. Спб.

Многоуважаемый Василий Васильевич,

Сегодня только прочел в корректуре Вашу статью для мартовской книжки и – простите меня! – вычеркнул последние две строчки, где Вы говорите о «блаженстве безумия»192. Не нужно читателю знать, что Вы так мало цените193 разум. А статья вообще194 удивительная, увлекательная, горящая умом и чувством. Вас подкупают обобщения, Вы слишком любите трагические и идиллические картины, – и, несмотря на то, нельзя не признать верности многих черт, бесподобно схваченных и выраженных. Но есть и ужасные преувеличения и неточности. В каком розовом свете является у Вас послепетровская история! В действительности она195 отвратительна по убийствам, жестокости, разврату. Вы пишете, что мы занимались поэзиею, искусствами, науками196, а государство и церковь охраняли милых детей, преданных таким прекрасным занятиям197. Да, это удивительно! – можно и так взглянуть на дело. Но в действительности совершенно другие черты стоят на первом плане, и горько подумать, как ничтожны были наши занятия поэзиею, искусствами и науками198.

Но я не кончу, если стану писать хоть сотую долю того, что приходит в голову по поводу Вашей возбудительной статьи. Одно прибавлю: аналогия между смертью организма и тем однообразием, в котором Леонтьев видел смерть народов, решительно не верна. Смерть организма есть нечто быстрое, трагическое; она бывает очень разнообразна, никакого упрощения и уравнения при ней не происходит. Иное дело смерть, иное дело – вымирание, происходящее медленно199. Вообще, когда проводятся слишком далекие аналогии и слишком высокие обобщения, – у меня руки опускаются: ну что и как тут рассудить? Все и верно, и неверно, и на правду похоже, и противоречит ясным фактам.

Но я напрасно так Вас критикую; никогда тому не бывать, чтобы исполнилось мое усердное желание, чтобы Вы стали владыкою200 Вашего чудесного таланта. Не Вы им владеете, а он Вами, и когда он капризничает – ничего не поделаешь. Фельетонов Ваших я ждал, но не дождался: верно »Моск. Вед.» нашли их слишком отвлеченными201. Об моих «Итогах» Вы пишете слишком кратко и неясно. За что Вы меня хвалите? И чем первая половина лучше второй?

Насчет издания Ваших статей скажу, что давно бы Вам нужно издать отдельно «Легенду о великом инквизиторе». Издавать же сборники – дело трудное; можно не выручить своих денег.

Покойный К. Н. Леонтьев не имел успеха – а почему? Ни одна повесть, ни одна статья не имела стройности и законченности202. Все у него было то, что называется плетением мыслей203. Был и талант, и вкус, и образованность; недоставало душевной чистоты204 и добросовестного труда. Читателей иногда очень трудно обмануть.

Простите меня! Дай Бог Вам всего хорошего!

Вам душевно преданный Н. Страхов.

P. S. Пришлю Вам и «Вечные истины», и «Основные понятия» – чуточку погодите. Недавно я узнал приятную новость: «Россия и Европа», 2000 четвертого издания, опять на исходе, и нужно будет готовиться к новому изданию. Недаром такой успех этой книги; я уверен, что читатели в ней ищут понимания России – и как много находят!

1892,20 февр. Спб.

Многоуважаемый Василий Васильевич,

Давно уже я все сокрушаюсь об Вас, об разных Ваших неудачах, о том, что Вам отказали в «Московск. Вед.» и в «Вопросах», о том, что бестолково Вас печатают в «Русск. Вестнике», о том, что не имела успеха Ваша статья об Леонтьеве, что не напечатана особой книжкой статья об «Легенде», и т. д. К Вам нужно бы приставить литературную няньку, которая за Вами бы ходила, выправляла бы Ваши статьи, держала бы корректуру, издавала бы отдельно и вела бы переговоры с журналами; некоторое время я исполнял должность этой няньки, но я думал, что воспитание конечно. А вот Вы на своих ногах как нетвердо ходите!

Ваше последнее письмо уже совсем огорчило меня. Что же это за напасть! В какую трущобу205 Вы попали! Конечно, Вам можно бы выйти в отставку, приехать в Петербург и здесь жить писанием, пока не найдется места в какой-нибудь гимназии. Я к Вашим услугам, несмотря на свою хилость и на разные затеи, которые хотелось бы выполнить, пока есть силы. Да почему Вам бы не устроиться и в Москве при «Москов. Вед.» и «Русском Обозрении»? Да и при «Вопросах Фил.»? Да и при «Православном Обозрении». Нужно бы только подыскать Вам няньку – уж Вы меня простите, мне кажется это довольно точным выражением.

О Леонтьеве я все очень хорошо знал206, но не хотел говорить Вам; знаете: de mortuis etc. Вот он Вас обольстил своим умом и своею эстетичностью; между тем это одно из отвратительных явлений. Религия, искусство, наука, патриотизм – самые высокие предметы вдруг подчиняются самым низменным стремлениям, развратной жажде наслаждения и услаждения себя.

И все это получает особый оттенок; в религии «священное волшебство», как прекрасно выразился Αρχ. Антоний, и сладострастная борьба между грехом и страхом; в науке – дилетантизм с подчинением любимым целям; в искусстве – услаждение всякою пакостью, мужеложством, роскошью, всякою внешнею красотою (интересно, что Леонтьев не имел никакого понятия о достоинстве стихов и даже о размере); в патриотизме – мечтания об аристократии, о всякой власти и гордости и т. п.207.

Мне известно немало людей подобного направления; таковы процветающие до сих пор кн. Мещерский, поэт Апухтин и пр. Другие идут в эту же сторону, но на полпути удерживаются совестью и умом. Лучше не буду никого наказывать. Меня очень возмущает это нравственное уродство, и я с ним никак не в силах помириться. И подобные господа осмеливаются нападать на Л. Н. Толстого и выставлять его заблудившимся и вредным. Эти сгнившие сифилитики приходят в ужас от человека, у которого иногда на полчаса высыпает крапивная лихорадка.

Будет мне, однако, злобствовать. Посылаю Вам свою статью. Ну! какова же глушь, если нельзя найти даже «Нового Времени»!

Рецензию на «Мир как целое» Вы, пожалуйста, пишите. Как возможно, чтобы для нее не нашлось места!

От души желаю Вам здоровья и всего истинно хорошего. Платон Александрович208 постоянно об Вас спрашивает и Вам кланяется. У него все благополучно, хоть он и не очень весел.

Простите Вашего искренно преданного Н. Страхова.

22 апр. 1892 г. Спб.

Многоуважаемый Василий Васильевич,

Ваши печальные размышления о некоторой ненависти между людьми, может быть, пришли Вам на ум также от моих резких суждений о разных литературных явлениях. Когда я вспомню, как Вы расположены к нежности и к идеализации, то живо представляю, что на Вас мои порицания должны действовать неприятно. Но не думайте, прошу Вас, что во мне говорит ненависть, – нет, скорее простая трезвость взгляда. Есть вещи дорогие, которыми поступаться никогда нельзя. Грехи К. Н. Леонтьева его личное дело и не в них важность. Кто же свят, кто может бросать камни в других? Но важно развращение мысли, грех против Духа Святого.

Пишу Вам наскоро, и, главное, вот по какому поводу. Если Т. И. Филиппов читал Ваши статьи и очень хорошего о них мнения, то вот Вам покровитель, который может Вас совершенно устроить. Он великий любитель литературы и постоянно благотворит писателям. Он может дать Вам место в контроле, притом такое, что оно не будет Вас обременять. Говорю Вам наверное: если Вы к нему обратитесь, он самым усердным образом примется Вас устраивать.

Да, слава Богу, есть у нас Леонтьевы, Филипповы и многие другие – люди с талантом, с большими душевными силами, мало известные большой публике. Хорошо и то, что есть и переизвестный Соловьев (он написал против моей Справедливости и пр. преехидную статью в «Русск. Обозрении»); теперь Вам раздолье – есть кого судить, есть чем восхищаться – что Вы особенно любите. Но только стойте крепко на своих ногах, а не то все будет ни к чему209.

Простите меня! Дай Вам Бог всего хорошего!

Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1892,11 мая.Спб.

Многоуважаемый Василий Васильевич,

Если Вы сердились на меня, то Вы были не правы. Тысячу раз я думал об Вас и собирался писать к Вам. Нужно было и благодарить Вас за две Ваших статьи, за разбор «Мира» и за «Фазисы» в «Русск. Обозрении». Сколько тут для меня приятного. Предполагаю, что «пленка благоразумия», в которой Вы меня упрекаете в «Русск. Вестн.», есть опечатка, хотя и не мешающая понять Ваш упрек. Но я все больше начинаю дивиться, каким образом я успел привлечь Ваше сочувствие. Ведь я пишу сухо, холодно, рассудительно; а Вы так и порываетесь ко всему теплому, увлекающему чувство и воображение. В разборе «Мира» весь параграф V принадлежит Вам, хотя Вы эти мысли приписываете мне: так Вам не хочется остановиться на той границе, где я остановился! Немножко удивило меня, что Вы говорите о прихотливости моих очерков, о прихотливом перебегании от одного предмета к другому. Уверяю Вас, что ничего подобного у меня нет, а напротив, слишком много последовательности и связности. Но, простите, не стану Вам возражать и подробно разбирать Вашего разбора. В письме это сделать невозможно, а можно только сказать, что я Вам душевно благодарен. 1 ноября появится разбор «Мира», писанный Лопатиным – жду не без нетерпения.

А вот Вам новая пища: в «Вестн. Европы» за октябрь статья С. Трубецкого о К. Н. Леонтьеве. Статья жестокая: в отношении к Леонтьеву она меня почти радует; но ведь она писана, чтобы посредством Леонтьева уронить славянофилов и чтобы поднять знамя вселенской правды Соловьева. «Борьба с Западом», уверяет Трубецкой, теперь уже опошлилась. Данилевский – зоолог в славянофильстве и т. д. Очень неприятно все это велеречие московских пророков, за которым не стоит ничего ясного.

Но скоро и мне, кажется, придется просить Вашего снисхождения. Я пишу «Несколько слов об Ренане» и, правду сказать, пишу без особенной охоты210.

Пока – простите! Не забывайте меня Вашими письмами. Как Вы верно заметили, что Соловьев втайне211 меня ненавидит! Но Вашей похвалы, что я «встал выше минуты», я не принимаю; ничего такого я не делал, не заметил за собою (я поправляю стал вместо встал и говорю в этом смысле). Что касается до оттисков, то тут трудно водворить порядок, и при всех моих стараниях

Берг успевает обижать и меня.

Все это я отвечаю на Ваше письмо 12 мая; мне помешало отвечать наступление каникул; а второе Ваше письмо пришло, когда меня не было в Петербурге.

Прошу прощения за все это и от души желаю Вам всякого благополучия.

Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1892, 7 окт. Спб.

Многоуважаемый Василий Васильевич,

Письмо Ваше очень огорчило меня. Во-первых, оно так сухо и нелюбезно, что я подумал, Вы недовольны мною за что-нибудь, но не могу догадаться за что, потому что ни в чем не виноват перед Вами. Вы ни слова не пишете о себе, и ни о чем другом, кроме моих недостатков.

Тут какое-то недоразумение; мне показалось странным выражение пленка благоразумия 212 но я очень хорошо понял, что Вы хотели сказать. Все-таки за указание моих недостатков я Вам благодарен – Вы правы, хотя я смотрю на дело несколько иначе. Но всего хуже то, что Вы просите, – нет, не просите, а просто желаете или требуете от меня совета об деньгах. Деньги величайшее зло потому, что кто не умеет их держать в руках, тому они вечно бывают нужны, тот осужден на то, что их никогда у него хватать не будет, и он постоянно будет мучиться мыслями об их добывании. Мне очень приятно было узнать, что Вам хорошо платят; 80 рублей за лист и 10 коп. за строчку – хорошая плата, по моему мнению. Правда, я получаю 100 руб. за лист и 15 коп. за строчку, но только недавно, не более пяти-шести лет, а прежде получал меньше Вашего. Поаво. не умею Вам посоветовать: может быть, при нынешнем развитии печати, Вам можно получать и больше, но все-таки незначительно больше. Вы заработали 1000 руб. в 10 месяцев, и Вам кажется это мало213. Мне не кажется. Прежде, когда я жил исключительно литературой, я зарабатывал до 2000 и более, но я их зарабатывал преимущественно переводами, больше всего с немецкого. Вообще же я всю жизнь прожил на очень малые деньги. За редакцию «Зари», и прежде – «Отечественных Записок», я получал только 100 рублей в месяц214. Что делать. Умственный труд не такое дело, чтобы можно было точно перекладывать его на деньги.

Ваш фельетон «Еще о мозаичности»215 и проч. привел меня в восхищение. Вот величавый и спокойный тон, вот философское течение мыслей. Но, уж извините, конец я нахожу скомканным и темным.

«Он и не подозревает, к какому трудному вопросу подошел» и проч.

Отсюда и до конца – так смутно и неразборчиво, что страх. Дон-Жуан мало помогает, а химера, убитая во Фригии, – чистая загадка.

С самою мыслью, которую Вы высказываете в этом конце, я, конечно, не согласен. Во временном воплощается вечное, и между ними нет коренного раздора, нет вражды на смерть, и все это не лежит за пределами ума.

Скоро пришлю Вам мою книжку «Воспоминания и отрывки»216.

Простите, от души желаю Вам здоровья и всего хорошего.

Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1892, 25 окт. Спб.

Многоуважаемый Василий Васильевич,

Истинно утешили Вы меня своим письмом. Наконец-то! Да тут какая-то телепатия: все последние дни я думал писать Вам и как-нибудь затронуть Вас за живое. А Вы вдруг отвечаете мне на мои мысли. Очень грустно иногда оканчиваются самые лучшие отношения217. Сперва люди сближаются своими общими сторонами, и это им очень радостно; но потом они узнают друг у друга и другие стороны – связь слабеет и даже переходит во вражду218. Ваши первые письма ко мне были для меня большою радостью; потом я убедился в Вашем прекрасном таланте – новая радость. Откуда могли возникнуть неудовольствия? Но вот Вы пишете, что из-за К. Н. Леонтьева. Значит, Вы рассердились; потому что я ничуть не изменял своих чувств и ничего не мог понять в Вашем охлаждении. Я думал, что Вы обиделись за резкие мои мнения об Ваших статьях, что я взял слишком развязный тон. А выходит другое. Вот Вы какой ненадежный человек. По случаю денег, я и в мысли не имел подозревать Вас в жадности; напротив, я, как Вы знаете, подозревал Вас в избытке тароватости. Вообще я часто со страхом думаю об Вас. Что Ваши сношения с Т. И. Филипповым? Ведь Вы недовольны местом в Белом. Отчего Вы никогда не пишете о Ваших личных обстоятельствах.

Статья Ваша «Сумерки»219, конечно, очень хороша, из лучших Ваших статей, хотя я слышал жалобы на темноту изложения. Но статья «Цель жизни» (а ведь Вы у меня похитили заглавие?) я никак не могу похвалить – точно не Вы писали. Великое стремление к точности и раздельности, но в самом деле немало смутности и смешения220.

А я написал о Ренане, об Фете – все я поминаю покойников221. Теперь вдова Фета просит сделать издание всех его стихотворений. Принялся я собирать его письма – очень живо чувствуется, что жизнь прошла уже, кончена, что пора сводить последние счеты222. Вдобавок, я болен, болело ухо, и вот уже больше месяца сижу дома, один среди своих книг223 – свидетелей не исполненных замыслов и любознательности, превышающей меру моих сил. Не могу сказать, однако, чтобы дурно себя чувствовал.

Вы как-то напали на меня за сочувствие словам Тэна, и уверяете, что Вы ариец, а потому не сочувствуете нирване224. Но ведь буддизм – арийского происхождения; семиты именно отличаются жизнелюбием225 (несмотря на книгу Иова), и, очевидно, семитические влияния исказили некоторые из основных понятий наших о судьбе и назначении человека. Семиты поставили Бога так далеко от мира, что потом все усилия греческих мудрецов и подвижников не могли наполнить этой бездны, и наши религиозные взгляды составляют компромисс между пантеизмом арийцев и семитическим представлением Бога. Помните – неслиянно и нераздельно, – «dee природы», «две воли», «три ипостаси».

Однако простите. Не сердитесь на меня никогда; если же рассердитесь, то прямо пишите, за что. Я же буду вперед подписываться так, как один из моих милых знакомых:

Ваш преданный и в чувствах неизменный Н. Страхов.

1893, 22 янв. Спб.

LX

«Детский лепет, детский лепет? Страйно и досадно читать, – так все незрело, слабо, косо! А какая жалость! Ведь дитя такое милое, доброе, горящее лучшими чувствами! А какой слог, какое прелестное течение речи, какая выразительность и образность, и в глубине – какое понимание высших задач жизни и вопросов мысли!»

Вот что я подумал, дорогой Василий Васильевич, прочитавши Вашу статью «О монархии». Меня просто сокрушают подобные явления. Я невольно вспомнил Влад. Соловьева. Разве не похоже? Разве не даровитый человек, разве дурно владеет словами? Но неисцелимая путаница мысли, не дающая ничему созреть и сложиться, сумбур самых высоких понятий, полная воля извержения всяких слов и мыслей, – погубили все плоды, которые мог бы принести этот талант. Вы мне во сто раз дороже и милее его, по Вашей сердечности и по свойству Вашего таланта, но Вам предстоит подобная же судьба226. Вы написали мне письмо об Ваших недостатках, а также и о Ваших достоинствах; все очень верно, одно худо – я вижу, Вы не плачете об Ваших недостатках227, Вы их себе простили; Вы ими чуть не хвастаетесь. Если так-беда.

Мне горько особенно потому, что дело зашло о таких предметах, как монархия, религия, наука. Я чувствую, что эти важные вопросы опять тонут, опять извращаются и распускаются в тумане. Гибнет работа мысли – то, чем я всего более дорожу, чего нам недостает, что одно крепко и может нас спасти.

Я с ужасом вижу, что русские умы движутся и управляются громкими словами228, сладкими чувствами, всякими соблазнами красивых и восторженных чувств и форм, но что серьезно мыслить они не способны. Как все трудно на свете, как мучительно трудно. Февраль «Русского Обозрения» весь пропитан каким-то фанатизмом, т. е. слепым и неумолимым пристрастием229. Удивительно, до чего мы дошли – никак я этого не ожидал! Качнулись в одну сторону230 и потом настолько же качнулись в противоположную! Спаси нас, Боже! Когда же это кончится? Часто одним утешаюсь:

Еще лежит ночная тень, Еще далек прекрасный день, Но благ Господь! Он знает срок, Он вышлет утро на восток!

Мне нужно бы написать Вам возражения на Вашу «Монархию», но послушайте, если можете слушать:

Вы верно поняли, что при истинном христианстве никакая политическая жизнь невозможна231, – и не видите, что и монархия равно не основывается на Евангелии232, как и республика233; Вы порочите древний мир и даже не упоминаете, что же представляет новый мир234, что он создал? Роль христианства у Вас только разрушение, и ничего иного, как разрушение. И тогда монархия есть диктатура, есть учреждение высшей и всемогущей безусловной полиции над людьми, над хаосом личностей, – есть наименьшее и неизбежное зло. То, что Вы написали про Грозного, про Николая I и про французских королей, – это ужасно, и потому что косо, и потому, что может быть не понято в духе Вашей мысли, разумеется, милой и хорошей. Нет, не созреть нам в смысле истинных граждан! Идеал наш чересчур высок, и мы будем только плакать о его недостижимости и услаждать себя терпением и всякими нежными мечтами и чувствами235. Мы слепы, решительно слепы, не можем видеть действительности; мы века останемся угорелыми, мечущимися куда попало. «Бородатые дети», – говорят об нас англичане.

Ну, простите меня, Бога ради, и не истолкуйте

в дурную сторону моих выходок. От души желаю Вам всего хорошего и прошу верить неизменным чувствам Вашего преданного Н. Страхова.

1893, 23 февр. Спб.

P. S. Все еще я нездоров, ношу повязку на ухе и боюсь много выходить. Пишите, сделайте милость.

LXI

Многоуважаемый Василий Васильевич,

Много, много хотелось бы мне сказать Вам, и очень жаль, что не могу видеться с Вами и поговорить. Когда переберетесь в Петербург, может быть, – это еще удастся. Получивши Ваше письмо, вспомнил я о том раздражении, с которым недавно писал Вам. Прошу Вас, если что-нибудь такое Вас огорчило, простите меня. Мрачные мысли и раздражение нападают на меня часто. Не знаю, успели ли Вы понять что-нибудь в моих упреках, и не надеюсь объяснить Вам лучше дело и теперь. Мне очень мило Ваше душевное настроение и в статьях, и в том, что Вы пишете об Вашем ребенке (с которым от души Вас поздравляю) и о себе, и т. п. Но когда Вы пренебрежительно смотрите на свою литературную деятельность, когда в конце статьи говорите, что не можете признать того, что утверждали вначале (так, я помню, писывал и Чернышевский), когда… Будет, будет! я чувствую, что раздражение во мне опять подымается.

Почему статья Волынского подлая?236 Я вполне убежден в его искренности и глупой восторженности. Поэт Мережковский в своей книге «Об упадке» и проч. сказал, что Волынский есть ныне единственный воодушевленный критик, от которого можно многого ждать.

Бога ради, простите меня. Дай Вам Боже здоровья и всякого благополучия.

Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1893, 28 февр. Спб.

Яков Петрович – есть Яков Петрович, – забыл Вам написать237.

LXII

Многоуважаемый Василий Васильевич,

«Формуляр  коллежского   советника В. В. Розанова отправлен был в канцелярию Государственного Контроля 15 марта за No 4658. Из полученного ныне отзыва Государственного Контроля видно, что Розанов с 16 марта перемещен на службу в контроль с назначением на должность чиновника особых поручений VII класса при государственном контролере».

Итак, что же Вы не едете? В чем беда? Верно, опять в том, что лежит где-нибудь давно пришедшее извещение о Вашем переводе. Во всяком случае, я душевно рад. Пожалуйста, приезжайте. Мне нездоровится всю зиму и теперь уже неделю сижу дома.

Дай Бог Вам всего хорошего.

Простите Вашего преданного Н. Страхова.

1893, 31 марта. Спб.

LXIII

Или Вы меня знать не хотите, или уж очень погрузились в писание. Не зайдете ли завтра, часу в 9-м вечера? Впрочем, и остальные утра и вечера (кроме вечера вторника) прошу Вас к себе и готов побывать у Вас. Мы совсем не видимся238. Но настали теплые дни, когда это непростительно; до июня я остаюсь в Петербурге, а потом уеду до холодных дней. Давайте видаться почаще. Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1893,15 мая. Спб.

LXIV

Вы говорили, дорогой Василий Васильевич, что по субботам свободны; если так, то не зайдете ли ко мне завтра около часу – пить чай и беседовать? А в воскресенье вечером я, по уговору, буду у Вас. Да и в другие дни – не удобно ли Вам будет заходить ко мне перед контролем? Тут так близко. Вот бы утешили, и мы перед отъездом, по крайней мере, наговорились бы. Ваш душевно. Н. Страхов.

1893, 4 июня. Спб.

LXV

Дорогой239 и многоуважаемый Василий Васильевич,

Наконец я могу курить, думать и писать. 14 июня я был уже в Эмсе, но когда стал пить воды, почувствовал себя очень больным240 и очень медленно оправлялся, так что не мог похвалиться приятным началам своего заграничного проживания. Слава Богу, все пришло теперь в порядок и впереди, надеюсь, все пойдет как по писанному.

Здесь нашлись знакомые, г-жа Резвая, сенатор Малковский и проч.; но, разумеется, почти весь день провожу в уединении и молчании – чего ради отчасти и устроил я себе эту поездку241. Хоть и лениво, но много думаю, и часто приходит мне на мысль Петербургская сторона и колония писателей, которая там живет242. Милые люди! Удивительно приятно мне это расширение моих литературных знакомств. Нужно поддерживать друг друга и мыслью, и словом, и делом. Какие мечтания! Люди заняты каждый своими мыслями и своими планами, и так трудно сходятся и в мыслях, и в характерах! Послушайте, однако, что я тут надумал. Хочу прибегнуть к помощи Вашей и Вашего кружка – в двух важных делах:

1) Мне хотелось бы, чтобы явилась маленькая статья (не больше печатного листа) «Нечто о славянофильстве». Нужно указать, что ярые нападки на славянофильство и всякие его похороны243 доказывают только его силу в настоящую минуту. Нападки делаются по старой манере: или клевещут на славянофилов, или говорят, что прежние были-де хороши, но теперешние никуда не годятся. К славянофильству приплетают всякие глупости, какие встречают у глупых патриотов, но забывают его сущность, которая всегда чиста и неизменна, и теперь, очевидно, стала крепче и яснее для большинства читателей; она беспрестанно искажается, но в хороших умах существует в своем истинном виде.

Ну, извините: Вы, может быть, лучше это поймете, я хотел только намекнуть, в каком роде мне хотелось бы статьи244.

2) Великая была бы для меня радость, если бы кто взял на себя определить отношение книги Рюккерта к книге Данилевского. Мне непременно предстоит это дело, но не могу Вам выразить, какую лень я чувствую при этой мысли. Эти две книги не имеют между собой ничего общего245; Рюккерт пускается во всякие рассуждения, но не держится никакой определенной мысли; мельком он говорит о типах, но это не те типы, какие у Данилевского. Если рассматривать зачатки мысли о национальностях в истории, то нужно бы взять 1) Гердера, 2) Шеллинга и Гегеля, 3) Вильгельма Гумбольдта. Тут везде можно указать, что человечество все больше и больше оказывается отвлеченным понятием, а реальность народностей выступает все яснее246.

Ну неужели же мне придется писать на обе темы? У меня так много набралось своих особенных тем! На первую тему я подбивал написать В. И. Ламанского, но до сих пор не добился даже того, чтобы он прочитал «Национальный вопрос» Соловьева. До сих пор он не читал такой знаменитой книги! На вторую тему я подбивал написать А. И. Георгиевского, отлично знающего обе книги: по Рюккерту он даже читал лекции, когда был профессором в Одессе. Но он очень занят – и чем же? – псалмами, которые изучает в подлиннике, по-еврейски247. Бывают такие кудрявости во вкусах и занятиях!

Ну, что Вы на это подумаете и скажете? Не прошу непременно, чтобы Вы писали мне за границу; но если будет у Вас охота, то напишите: Deutschland, Ems, post-restante248. Здесь я пробуду еще недели три, да во всяком случае распоряжусь, чтобы письмо дошло.

Время терпит; вещи изменяются, но не быстро. Меня поразило, до чего Эмс остался неподвижным. Выстроена русская церковь – вот новость. Приезжал сюда из Висбадена священник – коротко остриженный, с усами и большой эспаньолкой – и служил обедню. После Евангелия стал говорить проповедь, очень хорошо, просто, – нашим дамам не понравилось. А мне не понравилась ересь; он напоминал две заповеди: 1) возлюби Бога и 2) возлюби ближнего, и говорил, что вторая особенно полезна для души. А ведь Христос сказал, что первая есть большая, и, конечно, она249 главная, а не вторая.

Много разных разностей мог бы написать Вам, но лучше отложить до разговоров, до конца августа, когда, Бог даст, вернусь в Петербург…

Простите меня. Дай Вам Бог всего хорошего. Варваре Дмитриевне низкий поклон.

Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1893, 4 июля (16). Эмс.

LXVI

Многоуважаемый Василий Васильевич,

Вот уже суббота и одиннадцатый час вечера; значит Вы не придете, а завтра мне нельзя вас навестить. Между тем у нас устроилось свидание философов; в понедельник вечером, т. е. часов с девяти, будут у меня Каринский и Радлов. Не зайдете ли? Утром ни завтра, ни послезавтра часов с 12-ти меня не будет дома, буду в Комитете.

Очень желаю Вас видеть.

Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1893, 16 окт. Спб.

Ну, уж извините, дорогой Василий Васильевич. Хотел я сегодня Вас проведать, да опять случилось дело, по которому нужно быть совсем в другом конце города. А вам не совестно не казать глаз? Дай Бог, чтобы Вы были здоровы, и если не можете побывать у меня, то черкните мне несколько строк, напишите, что у Вас и с Вами делается. Сам я все еще здоров и изо всех сил пишу «О задачах философии истории». Вот и все мое житье.

Целую Вас. Варваре Дмитриевне мое почтение.

Ваш душевно преданный Н. Страхов.

1893, 7 ноября. Спб.

Очень досадно, что меня не было дома, дорогой Василий Васильевич. Поздравляю Вас с началом печатания. Только Вы очень торопитесь; верно, еще не скоро Вы подпишете первый лист к печати. Завтра – воскресенье и никаких дел не делают; а после завтра я зайду к Варгунину и скажу ему еще раз, что говорил и я, и Анна Григорьевна250. Конечно, Вам нужно выбрать бумагу; сделайте это так: нужно зайти внутрь Гостиного Двора со стороны Большой Садовой и разыскать там бумажную лавку Варгунина. Там Вы спросите г. Туганова – он-то и есть мой добрый знакомый; он Вам покажет бумагу, Вы выберете, и скажете ему, по требованию какой типографии он должен отпускать эту бумагу. Больше ничего и не нужно; типография сама будет брать бумагу.

К сожалению, завтра не могу побывать у Вас: нужно писать для Комитета. А кстати: в заглавии той статьи моей, которою Вы так недовольны, стоит: «Попытка точно постановить вопрос». Но Вы вопросов без решения не любите. Напрасно! Оно очень любопытно.

До свидания! В следующее воскресение напрашиваюсь к Вам обедать.

Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1893, 11 дек. Спб.

P. S. Повторяю: торопиться некуда. По воскресеньям Варгунин заперт.

LXIX

Мне нездоровится, дорогой Василий Васильевич, и несколько дней просижу еще дома. Если б не то, давно бы я побывал у Вас – приехал уже в среду, 5-го. Не зайдете ли как-нибудь? Дай Бог здоровья! Варваре Дмитриевне большой поклон.

Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1894, 11 янв.Спб.

LXX

Дорогой и многоуважаемый Василий Васильевич,

Чтобы просить за г. Овсянникова251, нужно знать его имя, отчество, чин, лета, время службы, пенсию и пр. – словом, все то, что давало бы о нем совершенно определенное понятие. Это всегда забывают и дамы и многие кавалеры. Пожалуйста, напишите об этом г-же Овсянниковой.

Какое горе, что Варвара Дмитриевна больна! Сегодня я собирался к Вам, но должен был вернуться домой за теплым пальто, – и так меня задержали, что я не мог выгадать времени для поездки на Петербургскую252.

Получил вчера печальную новость: Мария Петровна Шеншина, вдова Фета, скончалась.

Простите меня, и от души желаю Вам здоровья и благополучия.

Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1894, 22 марта. Спб.

LXXI

Многоуважаемый Василий Васильевич,

Очень хотелось мне поговорить с Вами о Вашей статье. Поэтому, захватив ее оттиск, сегодня в половине третьего я зашел в Контроль. Сказали – Вас нет, и я поехал на Петербургскую. Там справлялись у Варвары Дмитриевны (очень радуюсь, что ей лучше), и узнали, что Вы ушли на службу. Я опять пустился в Контроль, но опять не нашел Вас. Так проездил я все время до настоящей минуты.

Из чего следует: напрасно искать друг друга, не уговорившись и не условившись наперед. И еще: не хорошо Вы делаете, что не зайдете ко мне хоть на пять минут, зная, что утром я всегда дома, кроме понедельника, а вечером не бываю дома чрезвычайно редко253.

Ваш преданный Н. Страхов.

1894, 24 марта. Спб.

Тверь, Семеновская ул., д. Нечаева. Елизавете Алексеевне Овсянниковой254.

Помогай вам Боже, дорогой Василий Васильевич. Н. Страхов.

1894, 26 марта. Спб.

LXXII

Многоуважаемый Василий Васильевич, Я обещал Вам принять издание Вашей книги255 на себя, и ничуть не отказываюсь от этого обещания. То есть, если Вам будет предстоять уплата, которой вы не можете сделать из выручки, то я Вам помогу. Поэтому можете кому Вам угодно говорить, что издание принадлежит не Вам, а мне. Но печатать о том256, я думаю, нет надобности; это неловко и для Вас, и для меня. Это вызвало бы разные вопросы, которых, в сущности, нет, и разные помехи, тоже мнимые.

Дай Вам Боже всего хорошего.

Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1894, 12 апр. Спб.

LXXIII

Завтра не могу быть у Вас, дорогой Василий Васильевич, ни утром, ни вечером – подошли разные хлопоты.

А работать я буду и очень желаю перечесть «Легенду»; поэтому, если можно ее получить, буду очень рад.

И Виндельбанду рад.

Постараюсь выгадать время и побывать у Вас, а Вас прошу к себе.

Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1894, 8 мая. Спб.

LXXIV

Дорогой Василий Васильевич,

Очень Вы меня огорчаете: Вы не только пишете необдуманные статьи, но в письме ко мне вы хотите возвести необдуманность в принцип. Зачем люди думают? – спрашиваете Вы257. Гораздо спокойнее, не думая, повторять чужие Душа наша – в тисках жизни; в тисках квартиры, в тисках обеда, в тисках долга в мясную и зеленную лавочку. История с Филипповым разыгралась так: он передал мне через Аф. В. Васильева, что «жаждет меня (только что приехавшего в Петербург) увидеть; можно бы и «так» пойти, – но я пошел в приемный день (среда), и когда форменный фрак (контрольный; а учительский я подарил с отвращением кухарке в Ельце) был готов. Бывают люди антипатичные видом, – и подозреваю, что я был таков на тот час. В приемной кабинета Т. И. Ф-ва я ходил взад и вперед с час, – и как сейчас помню («всегда мысль не о том, что к сейчас относится») пытливо и страстно размышлял, отчего тело погребенного фараона клалось приблизительно на высоте Уз – считая снизу – пирамиды (общей высоты ее), и так как камера с телом была собственно «вписана в треугольник», – если представлять пирамиду в разрезе, – то из каких именно египетских идей все это могло вытечь? из каких тенденций мысли? из каких вкусов? Как вдруг высокая дверь отворилась, – и ко мне медленно и маленькими, усталыми шажками стал подходить человек невероятно большого объема. Подняв глаза, я уже знал, что это Филиппов. Вид его был благ, мягок, добр; и седые волосы по-русски были расчесаны на две стороны, – пробором по средине, по-крестьянски.

Я все смотрел. Когда, подойдя ко мне и ничего не сказав, он нагнулся и, трижды поцеловав, сказал: «Еще отдания Пасхи не было» (т. е. «христосуются»). Я ничего не сказал. Он вздохнул. И что-то сказал. Что – я не помню. В «сию неизъяснимую минуту» и возникла та антипатия между нами, отчета в которой я никогда не мог себе отдать, но которая заключалась в «терпеть не могу» с обеих сторон. Жизнь – в шутках, улыбках, остроумии; жизнь во всяком случае – в движении; здесь же – в тихой приемной (никого не было) и особенно в тихо склонившейся ко мне фигуре я увидел или почувствовал такое отрицание движения, такое до преисподней доходящее запрещение шутить, говорить и двигаться, что почувствовал, что я умираю, и точно сделал движение – выскочил из могилы. «Выскочить из могилы», должно быть, он и прочел на моем лице; и, очевидно, в душе его шевельнулось: «А, так вот как…» И с тех пор началось мое закапывание… Мать написала жене (узнал через несколько лет, когда уже все кончилось): «Не доводи нужды до мужа, – скрывай все, не расстраивай его». И она, пока я считал в Контроле, сносила все в ломбард, что было возможно. И все – не хватало. Из острых минут помню следующее. Я отправился к Страхову, – но пока еще не дошел до конки, видел лошадей, которых извозчики старательно укутывали попонами и чем-то похожим на ковры. Вид толстой ковровой ткани, явно тепло укутывавшей лошадь, произвел на меня впечатление. Зима действительно была нестерпимо студеная. Между тем каждое утро, отправляясь в Контроль, я на углу Павловской прощался с женой, я – направо в Контроль, она – налево в зеленную и мясную лавку. И зрительно было это: она – в меховой, но короткой, до колен, кофте. И вот увидев этих «холено» закутываемых лошадей, у меня пронеслось в мысли: «Лошадь извозчик теплее укутывает, чем я свою В………… такую нежную, никогда не

жалующуюся, никогда ничего не просящую. Это сравнение судьбы лошади и женщины и судьбы извозчика и «все-таки философа» («О понимании») переполнило меня в силу возможно гневной (т. е. она может быть гневною, хотя вообще не гневна) души таким гневом «на все», «все равно – на что», – что… можно поставить только многоточие. Все статьи тех лет и, может быть, письма тех лет и были написаны под давлением единственно этого пробужденного гнева, – очень мало, в сущности, относимого к тем предметам, темам, лицам, о которых или против которых я писал. Я считаю все эти годы в литературном отношении испорченн ы м и. Приход Перцова (П. П.), и вскоре предложение им издать сборники моих статей, – было собственно началом «выхода к свету». У меня не было до этого самых знакомств, самого видения лица человека, который бы мне помог куда-нибудь выбраться. Примечание 1913 года. слова и верить, что все за нас другие обдумали. Вашей статьи в июльской книжке я еще не читал – здесь нет. Если пришлете мне оттиск, сделаете большое одолжение. И «Конца спора» тоже не читал; но он здесь скоро получится.

«Легенду» мы теперь читаем вместе с Л. Н. Толстым, но пока добрались только до начала легенды: немножко устали, но верно отдохнем при дальнейшем чтении. Пока ничего не скажу.

Все время я был занят писанием: кончил статью «Исторические взгляды Рюккерта и Н. Я. Данилевского». Это полемика с Соловьевым.

Здоровье мое, слава Богу, очень хорошо, хотя старость не приходит да и не проходит. Лето стоит здесь холодноватое, и часто у моих любезных хозяев бывают легкие заболевания; но все обходится благополучно. Л. Н. по-прежнему кипит мыслью и деятельностью. Но об этом расскажу Вам, когда вернусь, – в письме немного скажешь.

Работы у меня здесь очень много: и по Ученому Комитету, и по своему писанию, и, наконец, по корректуре – присылают из Петербурга. Потому Вы на меня не сетуйте. Приятно только то, что когда устану, – кругом готов отдых и развлеченье.

Простите меня. Дай Вам Бог всего хорошего. Варваре Дмитриевне мое почтение и всякая похвала за то, что бережет Вас. Просите ее быть осторожной.

Ваш искренно преданный Н. Страхов.

P. S. Кусковым и Ганзенам258 усердно кланяюсь.

14 июля 1894 г. Ясная Поляна.

LXXV

Многоуважаемый Василий Васильевич,

Я уже дома, у Торгового моста, и уже здесь получил Ваше письмо. В Москве я заходил к Александрову и была речь и об Ваших «Афоризмах»; он говорил об них как о статье, которую собирается печатать, и я похвалил ее. Так и вышло, что без Вашего письма я сделал то, чего Вы желали.

Ваши денежные затруднения очень меня печалят, и думаю, что сбережением окурков папирос они едва ли много поправятся. История с Бурениным и проч. тоже меня не радует, и обо всем хотелось бы поговорить с Вами. Одно хорошо: что вы пишете о Казерио. Написать стоит, и мне тоже пришла эта мысль, даже кой-что набросал. Но я напишу так, что статью сейчас напечатают, а Вы, чего доброго, никак не попадете в рамки. Статью Вашу «Что нашли» и проч. прочитал я уже здесь и развел руками. Нет, уж лучше поговорим при свидании.

Во всяком случае, дай Бог Вам здоровья, и Варваре Дмитриевне.

Ваш искренно преданный Н. Страхов.

P. S. Вы бываете близко от меня: загляните.

1894, 15 авг. Спб. А я в Парголово едва ли успею собраться.

LXXVI

Завтра, в четверг, меня не будет дома, дорогой Василий Васильевич. Мне нужно быть в Павловске и там обедать. Но очень жажду Вас видеть; поэтому прошу и требую – назначить другое время. Пожалуйста. Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1894, 17 авг. Спб.

LXXVII

На всякий случай (т. е. если Вы не зайдете завтра) пишу Вам, что в пятницу вечером ко мне собираются Радлов и Каринский. Не вздумаете ли и Вы присоединиться к нашей компании? А между тем допросите у Шперка, что такой Гильшер, которым он так восхищается? Я прочитал его259 афоризмы. Ваш душевно преданный Н. Страхов.

1894, 22 ноября. Спб.

LXXVIII

Дорогой Василий Васильевич, Вчерашний обед260 очень меня опечалил. Вы больны, чем-то огорчены (верно, моею статьею?), много работаете и очень нуждаетесь. Не могу ли я чем-нибудь помочь Вам? Например, у меня теперь есть деньги и я могу заплатить за Вас Николаеву, а мы потом сочтемся. Что Вы на это скажете? В былые времена я часто делал это – новыми займами, уплачивая старые. Пожалуйста, примите мое предложение, и отдохните.

Вообще, Вы очень меня утешите, если будете здоровы, спокойны и станете благополучно и твердо пользоваться и наслаждаться Вашею известностию и Вашим талантом.

Ваш душевно преданный Н. Страхов.

1894, 28 ноября. Спб.

LXXIX

Вернувшись домой, принялся я читать, дорогой Василий Васильевич, Ваши афоризмы261 в 12-й книжке, и пришел в восхищение. Как вы хороши, когда хорошо пишете! Характеристика учителей – прелесть. Обличение сознательной фальши – поразительно! Ну, когда-нибудь я Вам похвалю это подробнее, – и откладываю всякие критические замечания.

Есть у меня просьба к Вам. Мне нужен «Сборник» Данилевского, и сегодня я непременно хотел взять его у Вас, да забыл! Будьте добры, захватите его, когда пойдете на службу, и оставьте у нашего швейцара. А если зайдете сами в пятый этаж, то очень, разумеется, утешите. Только по понедельникам я утром не бываю дома.

Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1894,11 дек. Спб.

P. S. Праздник Маркса не сегодня, а в следующее воскресение. Чуть было я не дал маху!

LXXX

Как поживаете, дорогой Василий Васильевич? Когда Вас не видать, я всегда очень о Вас беспокоюсь262. Две недели я просидел дома – простудил горло. Вчера стал выходить, но с большою осторожностью, только раз в сутки. Не на душу всех, с кем он сидел. Вместе – он никогда не был пассивен и вял, – и в живости его, без уторопленности, прекрасно отражался его высокий талант. Приглядываясь к нему, вспоминая его, думаю, что Страхов был талантлив редчайшею в Россию формою таланта (от этого Тургенев и не заметил его в нем), которая у греков обозначалась словом εύσωφροσύνη – благомудрие. Он именно был благомудром, и сколь многим прытким тупицам в Петербурге он казался «недостаточно даровитым». Для меня его труды и личность сливаются совершенно в одно. Примечание 1913 года, будете ли завтра, в среду? Если нет, черкните мне несколько слов, что и как с Вами. Варваре Дмитриевне усердно кланяюсь. И простите Вашего искренно преданного Н. Страхова.

1895, 7февр. Спб.

Я все еще болен, дорогой Василий Васильевич, перенес довольно сильное обострение своей простуды. Сегодня прочитал Вашу статью, и очень захотелось мне с Вами браниться263. Если Вам можно зайти, то не только исполните евангельскую добродетель, но и окажете ревность к литературе.

Варваре Дмитриевне желаю здоровья и благополучия.

Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1895,11 февр. Спб.

LXXXII

Вчера Вас не было, дорогой Василий Васильевич. Что Вы и как? Очень хочу повидать Вас. Не могу ли я у Вас в воскресение обедать? Прошу Вас черкните мне две строчки – подаю Вам на то пример. Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1895, 15 марта. Спб.

Никуда я не гожусь, дорогой Василий Васильевич. Сегодня я болен, послал записку Достоевской, что не могу у нее обедать, а от нее получил записку, что меня она ждала вчера, что я обещал ей быть именно в понедельник. Так я все перепутал: простите меня и Вы, и Варвара Дмитриевна.

Впрочем, я теперь сам не свой: с того дня, как умер Вышнеградский264, у меня все перепуталось в мыслях. Сегодня чувствую какое-то кишечное расстройство,прегадкое.

Прошу Вас, извините меня. И дай Вам Бог здоровья!

Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1895,4 апр. Спб.

P. S. Пожалуйста, не забудьте моей середы.

В воскресение я написал Вишнякову о Вашей статье, дорогой Василий Васильевич. Он не отвечал. Тогда я вторично писал ему вчера. Сегодня пришли за Вашей статьею, и Вишняков пишет, что она пойдет в июнь, что теперь уже нет места, что он был занят юбилеем, что мой отзыв «послужит Федору Николаевичу»265 укором, что он не одобряет содержания статьи».

Очень досадно, но беда небольшая: хорошо, что статья пойдет целиком – это было необходимо. Все еще сижу дома; но завтра надеюсь выйти.

Дай Бог здоровья Вам и Вашим. Простите Вашего Н. Страхова.

1895, 14 апр. Спб.

Очень желаю видеть Вас, дорогой Василий Васильевич, и хоть что-нибудь знать о Вас. Прошу об этом усердно. Самому мне все нездоровится и потому не мог забраться на Петербургскую. Теперь уже одиннадцать часов вечера; записки от Вас нет и потому решаю завтра идти обедать к Иван Павловичу. Простите Вашего искренно преданного Н. Страхова.

1895, 29 апр. Спб.

Написано: admin

Январь 28th, 2016 | 3:11 пп