Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов

Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи

В. В. Розанова с Н. Н. Страховым — часть 1

Многоуважаемый Василий Васильевич,

Письмо Ваше было мне так отрадно, в нем столько ума и живого сочувствия, что я должен от всей души благодарить Вас. Переписка вообще для меня жестокое дело, но не могу отказываться отвечать Вам и попробую удовольствовать Вас своими письмами. Вы желали бы приехать сюда, чтобы поговорить со мною. Для таких предумышленных собесед я гожусь меньше всякого другого. Они редко удаются мне даже с самыми хорошими друзьями. Мне нужно обдумать вопрос, прежде чем отвечать на него. Поэтому отложимте лучше свидание до благоприятного случая и не будем задаваться при этом другою целью, кроме простого знакомства, которого сердечно желаю.

Вот Вам и мой портрет, сделанный года четыре назад. Он не совсем хорош только потому, что я теперь полнее и не имею такого утомленного взгляда.

Благодарю Вас за то, что Вы так проницательно угадали мою грусть. Признаюсь, она не ослабевает, несмотря на видимый успех моих писаний в последние годы. Есть для грусти другие причины, которые отчасти Вы знаете. Но главное, Вы знаете, что у меня грусть светла, что над нею – мысль о Боге.

Ваше  рассуждение  о потенциальности1 показывает   Ваше расположение к философии. Вы составили новую категорию, под которую подходят категории причины и цели. Это очень правильный прием. Вся философия есть не что иное, как работа над категориями, их точное определение и уяснение. Так учил Гегель, и Вы у него найдете бесподобные образчики этой работы. Знаете ли Вы книгу Бакунина «Основы веры и знания», вышедшую в 1886 году? Очень дурно написана, но в хорошем и истинно философском духе.

Если будете мне отвечать, то напишите что-нибудь о себе. Какой предмет Вы преподаете? Ваша или нет книга: «О понимании». Я видел о ней объявление в газетах.

Еще раз душевно благодарю Вас. Такие отклики, как Ваш, это то самое, чего жаждет каждый пишущий, в чем его лучшая награда.

Дай Бог Вам всего хорошего. Ваш душевно преданный Η. Страхов.

1888, 27 янв. Спб.

Многоуважаемый Василий Васильевич,

Предвижу, что мне придется много огорчать Вас молчанием, если Вы будете писать ко мне так много и так часто, как теперь. Благодарю Вас за доверие; читаю Ваши письма с искренним сочувствием Вашим стремлениям и волнениям, но не имею возможности отвечать и на десятую долю. Итак, заранее прошу у Вас извинения.

Для меня ясно, что Вы не только хорошо пишете и обладаете большою гибкостью ума, но что сверх того лихорадочно возбуждены и рветесь и к истине, и к тому, чтобы сейчас же заявлять свои мысли. Очень меня трогает Ваша преданность тому, до чего Вы додумались, – то, что я называю религиозным отношением к истине и к ее исканию. Но зачем же торопливость? Вы ведь молоды, вы успеете сделать. Зачем Вам разбрасываться и истощать свои силы на порывистое писание и читание. Если бы было в моей власти, я бы предписал Вам, во-первых, – регулярный образ жизни, а во-вторых, – чтение хорошей немецкой философской книги. Настоящее образование и настоящая зрелость мысли не достигается в три – четыре года, а только в десятки лет2.

Но простите мне за эти советы; я знаю, что советы, обыкновенно, бесполезны, да и у всякого есть своя манера развития и проявления3. Думаю только, что ждать есть великая мудрость, – конечно, если человек не засыпает при этом душою, а устремлен к цели.

Что может быть проще, как дело об «Метафизике»4. Хороший перевод метафизики Аристотеля – всегда будет иметь цену. Возьму на себя – пристроить его в «Журнале министерства». Но ведь торопиться некуда. Судя по Вашему рассказу, ни Вы, ни Ваш товарищ не приготовлены к этому труду. Если угодно – пришлите начало, – я сам посмотрю и дам на просмотр в редакцию.

Вообще, древние философы едва ли годятся для того, чтобы в них искать разъяснения своих вопросов и сомнений5. Нужно уже обладать хорошим философским образованием для того, чтобы понять ту ступень и ту форму понятий, на которой стояли древние. Они не писали систематически, и нам приходится самим приводить их в систему. Разве такое занятие годится для того, кто хочет из них научиться?

Ну, вот, я принял наставнический тон и, может быть, сказал что-нибудь Вам неприятное. Простите, ради Бога. Мне хотелось только выразить свое сочувствие, входя серьезно в Ваше положение.

Повторяю еще раз – меня очень трогает Ваше обращение ко мне; но Вы невольно ставите меня в положение виноватого перед Вами; поэтому не слишком сетуйте на меня. Дай Вам Бог всего хорошего.

Ваш преданный и душевно благодарный за сочувствие Н. Страхов.

1888, 23 февр. Спб.

Многоуважаемый Василий Васильевич,

Немножко я посмотрел Ваш перевод «Метафизики». Конечно, перевод хорош, т. е. и верен, и понятен. Но мне хотелось бы еще большей строгости, именно – меньше прибавления слов, которых нет в подлиннике, и точного соблюдения правила: одно и то же слово подлинника должно переводиться всегда одним и тем же словом. Хорошо Вы делаете, что термины выставляете в скобках по-гречески. Перевод теперь отправлен в редакцию, и я просил всякого ему внимания.

Другой вопрос: введение и примечания. Все у Вас очень обширно.

Введение я прочитал с большим интересом, и два места – именно, о тоске, которая сказывается у позитивистов, и о неприличной шумливости пессимистов6 – чрезвычайно мне понравились. Мне кажется, что тут сказывается Ваш особенный дар – большая нравственная чуткость. Вот Вы меня хвалите не за достоинство мысли и содержания, а за нравственные черты. Много Вы преувеличиваете, но вообще поняли так верно, что доставили мне минуты еще неиспытанной радости. Думаю, что Вам нужно в эту сторону направить свои писания. Когда я прочитал о Вашем способе7 чтения книг, я его очень не одобрил. Ведь сам я так старался о связи и последовательности. Да и Вы, неужели Вы желаете таких читателей для того, что сами пишете?8

В Вашем введении есть, однако, несколько ошибок – библиографических; да и нет полноты, или большой близости к полноте. Все-таки оно интересно, но так велико и так слабо связано с метафизикою, что его, может быть, лучше напечатать отдельною статьею: «Наша философская литература по отношению к главным представителям философии» – или в этом роде.

Примечания длинны от двух причин: иные слишком элементарны, другие наполнены Вашими собственными рассуждениями, например объяснением понимания – категории, которую Вам едва ли удастся установить (да бросьте Вы, пожалуйста, Владиславлева). Вообще все не имеет достаточно ученой выправки. Нельзя, например, говорить, что вы следовали тексту Дидо; ведь это перепечатка текста Беккера9 и там на каждой странице указана страница Беккера, который один и отвечает за текст. И другое есть в этом роде.

Вот Вам моя критика. А необходимости переводить именно «Метафизику» я все-таки не понимаю. Вы нуждаетесь в деньгах? Да и почему не прочитать в подлиннике прямо те места, которые Вас интересуют? Ведь на столько Вы знаете же по-гречески? Ведь Вы знаете, что «Метафизика» есть сборник, а не систематическое исследование.

Но первый мой совет Вам: учиться по-немецки. И Бэр, и Кант, и Гегель – эти два философа всего важнее по вопросу о потенциальности – существуют только по-немецки. Как хотите, а нельзя двигаться свободно в области мысли, не зная по-немецки.

Дай Вам Бог всего хорошего. Вы правы – мы зависим от высших сил, но все мы дети одного Отца, в котором живем и движемся и существуем. Откуда же та трагическая тайна™, о которой Вы пишете. Чужие мысли только помогают моей, и я во множестве книг ищу и нахожу только свое. В этом и состоит настоящее чтение, т. е. такое, когда мысль работает бодро и вполне.

Простите меня. Еще раз повторяю, что Ваше сочувствие очень меня трогает.

Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1888, 18 марта. Спб.

P. S. Покорно благодарю за книгу11; но об ней уже после.

 

Многоуважаемый Василий Васильевич,

Давно собираюсь писать к Вам, но очень занят статьею против Вл. Соловьева, которую теперь пишу. Читали ли Вы его статью «Россия и Европа»? Если читали, то, прошу Вас, напишите об Вашем впечатлении. У Вас такая чуткость, и Вы можете судить со стороны, следовательно, гораздо правильнее.

Но пишу к Вам не ради этой просьбы. Редактор «Журн. Мин. Народн. Проев.» поручил мне уведомить Вас, что Ваше предисловие будет напечатано, как статья; пришлите только заглавие, а в тексте мы уже здесь сделаем нужные перемены. «Метафизику» редакция тоже принимает, но отошлет ее к Вам для поправок. Редакция просит 1) сделать перевод еще ближе к подлиннику, избегая перифраз, и 2) выпустить примечания, кроме самых необходимых. Неудобны все примечания слишком элементарные, или слишком далеко уходящие от текста.

Нужно мне сообщить Вам при этом, что в этом журнале большая теснота – единственно ученый журнал, независимый от ученых обществ, и потому место для печатания очищается не скоро. Придется подождать месяца два, даже три. Не знаю; угодил ли я Вам своим посредничеством в этом деле. Извините за медленность, хотя и невольную.

Очень благодарю Вас за последнее письмо: в нем столько искреннего и тонкого сочувствия! И Вам я начинаю все больше сочувствовать. Ваши замечания о Данилевском, Ренане и Герцене – как все верно! И о газетах, конечно, верно12, хотя и преувеличено. Читал я также в разных местах Вашу книгу и находил бесподобные страницы, например, где Вы говорите, что с религиею уже не враждуют, и почему. Но книга слаба в других местах, где много систематичности и общих обзоров и новых категорий. Мысль у Вас очень подвижна, и при такой подвижности легко делать всякого рода теоретические соображения, которые тем обильнее являются, что в них нет твердости и определенности. Когда-то меня мучило это легкое движение мыслей и я отделался от него тем, что стал искать опор в известных и неизвестных писателях. Мысль знаменитого философа, или та, которая уже напечатана где-нибудь в газете, составляет уже факт, не может уже подвергнуться умолчанию, уничтожению, а подлежит обсуждению. Вот почему я так люблю ссылаться на всякие книги, и говорить не от себя, а чужими словами, сопоставляя и толкуя места какого-нибудь автора. Тогда я чувствую себя на твердой почве.

Ну, простите – вот Вам моя критика; буду еще читать Вашу книгу – тогда скажу больше. Да отчего Вы сами ни слова не говорите? Как Вы на нее13 смотрите? В чем видите ее достоинства и в чем недостатки?

Пришлю Вам скоро в подарок свои вторые издания «Борьбы с Западом» и «Критических статей». – Давно бы прислал, да немножко затрудняет меня возня с почтой. Дай Вам Бог всего хорошего.

Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1888, 29 апр. Спб.

P. S. Вы знаете, что Эрнест Львович Радлов пишет для «Журн. Мин. Народн. Проев.» разбор Вашей книги14.

Многоуважаемый Василий Васильевич,

Только что кончил корректуру своей статьи против Соловьева (явится 1 июня в «Русск. Вест.») и тороплюсь написать Вам несколько слов. Благодарю Вас за Ваше письмо. Мне всегда совестно читать Ваши длинные и прекрасные письма – я ведь знаю, что Вы заняты гораздо больше меня. Боюсь, что моя статья не вполне Вас удовлетворит. Вопрос о самом Соловьеве, интересный для Вас и, конечно, для многих, я оставил совершенно в стороне. Я разбил15 в прах только его статью, его историю, логику, физику и отчасти религию – насколько все это есть в статье. Об «русском духе»16 тоже почти не говорю. Словом, я ограничил задачу «наинужнейшим», как мне показалось.

Главное, из-за чего пишу Вам, – хочу похвалить Вас за Бакунина. Вы отлично сделаете, если растолкуете эту книгу Вашим легким и ясным языком. У меня была мысль самому заняться таким толкованием, но вижу, что никак не удастся это сделать. Философ он вполне, но он прямо питомец Шеллинга и Гегеля – тут нет существенной разницы, да и нет того школьного подчинения, которое обыкновенно соединяется с понятием приверженца известной системы. Философия немецкого идеализма вообще чужда догматичности, дает свободу и вполне развязывает ум. Со временем будет же когда-нибудь это понято.

Но Вы можете написать Ваше толкование, вовсе не указывая на положение Бакунина по отношению к известным школам. Сам я навел кой-какие справки об этом, и постараюсь уяснить себе это отношение вполне, потому что Бакунин есть свидетельство силы и жизни этих школ, есть доказательство в их пользу.

Недавно он захотел познакомиться со мною, но мы виделись только один раз. Крепкий старик, еще с чернеющими волосами, лет 70-ти. Он мне сказал, что его книга дурно написана (что совершено справедливо), что он сам иногда не может добраться, какая мысль внушила ему слова и фразы, напечатанные в его книге. «Я себя испортил, – говорит он, – я писал для себя и позволял себе самые странные выражения своих мыслей».

Но Вы правы в том, что содержание прекрасное. Совершенно правы Вы и в оценке Чаадаева17.

Две эти фразы, в обоих изгибах верные, вполне и до конца исчерпывают «взаимное отношение» этих двух лиц, в которых в сущности ничего не было сходного, ни – умственно, ни – морально. Но собственно критико-философское и вообще научное превосходство свое над Соловьевым Страхов чувствовал, – и был вправе, в частном письме, выразить его. Почти не нужно договаривать, что в споре шум победы был на стороне Соловьева, а истина победы была на стороне Страхова. Но Страхов писал в «Русском Вестнике», которого никто не читал, а Соловьев – в «Вестнике Европы», который был у каждого профессора и у каждого чиновника на столе. И, как всегда, спор решил не «писатель», а «уважаемая редакция», которая дала писателю нужных 60 ООО своих читателей. Страхов был измучен и угнетен этою полемикой, зная хорошо, что его «читать не будут», а Соловьева будут «читать и аплодировать» подписчики Стасюлевича, т. е. вся (условно) образованная Россия. Примечание 1913 года.

А Соловьев в «Критике отвлеченных начал» говорит нечто согласное с тем, что теперь, т. е., что нам назначена Богом не культура, а религиозная роль в человечестве.

Простите, многоуважаемый Василий Васильевич. Вашу книгу теперь примусь читать, – до сих пор не заглянул и в указанные Вами страницы18.

Дай Бог Вам всего хорошего.

Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1888,18 мая. Спб.

Многоуважаемый Василий Васильевич,

Прошу Вас откликнуться хотя несколькими словами. Получили ли Вы мое письмо с месяц тому назад? Читали ли Вы мою статью против Соловьева? После того и другого я стал ждать от Вас письма, и это ожидание все растет и, наконец, приходит к одному вопросу: что Вы делаете? Здоровы ли и благополучны ли? На этот вопрос мне и хочется прочесть от Вас несколько строк; теперь каникулы и потому не совестно Вас беспокоить.

Дай Бог Вам всего хорошего. Если Вы мною в чем недовольны, то скажите. Книгу Вашу почитываю, и то очень любуюсь, то нахожу новаторство без соответствующей новизны. Сам в потугах рождения новой статьи – «О времени, числе и пространстве»19.

Ваш искренно преданный Н. Страхов.

Многоуважаемый Василий Васильевич, Давно чувствую себя перед Вами виноватым и сегодня хочу хоть немного убавить свою вину, пользуясь тем, что никто не пришел и что нездоровье заставляет меня сидеть дома. Вы имеете право ждать ответа на Ваше большое письмо; но, чтобы отвечать, нужно было прочесть Вашу книгу, или многое в Вашей книге, по тем указаниям, которые Вы сделали. Очень я обрадовался этим указаниям и начал читать, но на беду до сих пор не кончил. Перебили другие книги, письма, доклады в комитет20 и т. д. Хотите ли, чтобы я теперь же сказал, что мне пришло на мысль?

Думал я: как не хорошо, что Троицкий21 так односторонен. Вот для его слушателя закрыта главная струя, самая обширная и важная сторона философского движения; этот слушатель сам открывает то, что давно открыто, и вовсе не знаком с учениями, к которым ему следует примкнуть22.

Знаю я эту странную манеру Троицкого выдавать свое направление за общепринятое, господствующее, не подавать и виду, что оно вообще считается ересью, а в ходу совсем другие учения23. На его месте я бы постоянно полемизировал, постоянно выставлял свою особенность, а он – все сглаживает и замазывает.

Что наш ум содержит в себе нормы нашего познания – эта мысль провозглашена Кантом и до конца развита Фихте и Гегелем. Мне все кажется, что основания Вашей книги никак не могут разойтись с этим немецким идеализмом и что та система категорий, которую Вы дали, есть менее строгое и ясное повторение, например, системы гегелевских категорий. Чтобы дать Вам представление о системе Гегеля, я послал Вам очень хорошую маленькую книжку Розенкранца. Она написана чрезвычайно ясно и легко; но если Вы и не будете ее читать, то пересмотрите, однако, цепь этих категорий, только ряд существительных имен, крупно и отдельно напечатанных. Мне думается, Вы убедитесь, что это та самая работа, какую Вы вздумали сделать24.

Читал я Ваши рассуждения о законе причины и действия. Противоречие (видимое), мне кажется, в том, что из самого понятия опыта вывести a priori этого закона нельзя (ибо из этого понятия вообще ничто не выводится); следовательно, он выводится только из самого опыта (как и все, что признает познанием чистый эмпирик). Тут одно из другого следует, а ничуть одно другому не препятствует25.

Читал еще о различии души и тела. Вы разнообразие и быструю смену явлений считаете за признак духовности. Почему же?

По воздуху вихорь свободно шумит.

Кто знает, откуда, куда он летит?

Когда тихо падает снег, посмотрите, что делается с мелкими снежинками: они прыгают по воздуху, точно живые, самым странным и прихотливым образом. (Простите – мне вспомнилось, как это красиво!) Конечно, духовность должна яснее обнаруживаться в свойствах, в характере самих явлений, а не в их порядке или беспорядке26.

Но я еще буду читать Вашу книгу, а теперь пишу Вам только первые замечания, которых не хотел писать, пока не составлю более полного суждения.

То, что Вы пишете о себе лично, навело на меня грусть. Так я и предполагал, что Вам свойственная болезненная впечатлительность – неизбежный спутник всякой возбужденной мысли, всякого писательства. – Вам, как мне кажется, нечего еще больше себя возбуждать, а наоборот, – нужно себя успокаивать; я бы строжайше предписал Вам правильный образ жизни. Вы не владеете собою в занятиях. Так вот Вам задача: выучитесь владеть; попробуйте и увидите, что это не трудно. А я так радовался, что Вы женаты27.

Скоро пришлю Вам свою новую книжку: «Заметки о Пушкине и других поэтах». Пожалуйста, напишите Ваше мнение. То, что Вы пишете о статье «Наша культура» – совершенно справедливо. Нет в ней одного тона, и все заметили резкие вскрикивания. Но если бы я задался одним тоном, было бы хуже, вышло бы не сердито, а злобно28 – чего я не хотел. Статья очень понравилась, однако, иным, например поэту Кутузову, большому приятелю Соловьева.

Итак, Вы простите меня. Видите, сколько я Вам написал, стараясь отплатить за то великое удовольствие, которое доставляют мне Ваши письма.

Дай Вам Бог всего хорошего, главное – мирного духа, бодрости, здоровья.

Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1888, 9 ноября. Спб.

Что мне с Вами делать, дорогой Василий Васильевич? Из Ваших длинных писем, доставляющих мне истинное наслаждение по множеству ума и чувства, по расположению ко мне (большему, чем я стою), увидел я, что ошибся в своем мнении об Вас. В первом Вашем письме всего больше меня обрадовало то, что Вы писали об Ваших отношениях к ученикам. Вы говорили, что на них легко действовать29 и что они Вас любят. Я и подумал, что значит Вы учительствуете охотно и, следовательно, хорошо30. А теперь, что же оказывается? Что Вы сами «мучитесь» и других «мучите». Да ведь это большое горе, и откуда же оно явилось? Неужели от географии и истории? Да это прекрасные науки31, гораздо более содержательные, чем русская словесность.

Ну и по другим признакам я убедился в том, чего боялся, – в Вашей несоразмерной чувствительности, в силу которой Вы вообще несчастны и едва ли будете вперед счастливы, но в частности, конечно, испытаете много наслаждений, недоступных другим людям. Обыкновенная история! Так и хочется Вам крикнуть: берегитесь, уходите с этой дороги!

Вы хотите оставить Елец, а Елец я воображаю чем-то вроде Белгорода, в котором родился. Благословенные места, где так хороши и солнце, и воздух, и деревья. И Вы хотите в Петербург, в котором я живу с 1844 года, – и до сих пор не могу привыкнуть к этой гадости, и к этим людям, и к этой природе.

И что Вы будете здесь делать? Здесь учителя дают по пяти, по шести уроков в сутки. Настоящее Ваше место – сотрудничать в журналах, если бы Вы это умели сделать; но Вы едва ли справитесь и с собою, и с журналистами.

Приезжайте и поговоримте, если Бог даст, если положит нам на души хороший разговор.

Очень я дивился, что Вы угадали мою грусть, но вижу, что Вы не на все проницательны: Вы не угадали моей веселости, да кажется мои шутки в статьях Вас вовсе не смешат. Приезжайте и увидите действительность, не совсем похожую на Ваше идеальное понятие.

Меня одно очень порадовало: Вы начали чувствовать болезненность Достоевского; по-моему, он очень вреден для многих, я думаю и для Вас – теперь можно сказать – был вреден. Он бередил в других всякие раны, которыми сам очень страдал, и все доказывал, что это и есть настоящая жизнь, настоящие люди. Разумеется, в каждом вопросе он колебался, но думал, что так и нужно.

Об Вашей книге вот что прибавлю: категории, по Гегелю, растут одна из другой; все их разветвления как будто выходят из одного семени, и он показал процесс этого выхождения. Словом, для меня главная мысль Вашей книги – гегелевская; а что в книге много и нового и хорошего, это несомненно; но ведь на первом плане – главная мысль, а не те частности, которые, может быть, вовсе с нею не связаны.

Но Вы так много мне написали, что на все отвечать решительно невозможно. Самое нужное вот что: «Метафизика»32 начнет печататься с февральской книжки, а статья Ваша – все еще не решено когда: в журнале большая теснота. Я заявил редакции желание сделать кой-какие поправки в библиографических указаниях, и вообще продержать корректуру. Заглавие Вы придумали хорошее, но если повторите мне его, то избавите меня от отыскивания в Ваших письмах.

Итак, до свидания! Дай Бог Вам счастливого пути и всякого душевного блага. Увидеть Вас, наконец, мне очень захотелось и от этого свидания я жду одной радости.

Ваш душевно преданный и благодарный

Η. Страхов.

1888, 14 дек. Спб.

Розенкранца я послал Вам летом, когда Вы были в Липецке, заказною бандеролью в Елец, гимназию. Поищите: должно быть кто-нибудь получил книжку.

Скоро сказка сказывается, не скоро дело делается, дорогой Василий Васильевич. Сегодня я получил Ваше прошение33 от нашего письмоводителя, с простыми словами: «А книги у Вас». Недели через две сделаю доклад, разумеется благоприятный, а затем – Ваша книга едва ли много скорее станет раскупаться. Это дело большой важности не имеет, и торопиться не было надобности. Гораздо важнее Ваша статья, и с нею не запоздайте. Меня испугало Ваше желание распространить ее; хорошо, если Вы сделаете ее немножко пространнее, как Вы желаете; но я видел большое удобство в ее краткости, которою Вы и хвалились. Вообще, даю Вам совет и увещание, обращаю к Вам усердную просьбу и желание – пишите статьи небольших размеров34.

При Вашем обилии мыслей и легкости изложения это не должно быть трудно; из длинного можно сделать короткое35, но не наоборот. Дело в том, что короткую статью всегда можно напечатать; а с большою статьею всегда будет затруднение, а иногда и непреодолимое затруднение. Если Вы желаете зарабатывать деньги писанием, то это Вам главный и необходимый совет36.

Очень понравилась мне Ваша мысль остаться в Ельце и взять меньше уроков. Это настоящий выход из теперешнего положения, – наилучший, пока не представится более радикального средства. Здесь мы Вас не забудем; особенно если будете напоминать о себе статьями несколько раз в год. Но напрасно Вы думаете, что Георгиевский будет торопиться, и, вообще, что подобные дела скоро делаются. Я скажу ему при случае, который, конечно, скоро представится. Наконец, успокойтесь – и отказаться можно без всякой обиды37: довольно здесь кандидатов на всякие места.

Словом, не волнуйтесь и трудитесь ohne Rast, ohne Hart38.

1 февраля в «Русск. Вестнике» будет моя статья: «Последний ответ Вл. С. Соловьеву» – всего 12 страниц. Пришлю Вам оттиск, – пожалуй, два. Вот чем я был занят это время и почти все время проболел, хотя и не сильно, и даже выходил на воздух через день, через два. Теперь, слава Богу, все прошло.

Вы спрашиваете о статье Тимирязева – май и июнь «Русской Мысли» 1887 г. Какое, однако, отсутствие точности! Месяцы и все, что следует, обозначены в моих статьях «Всегдашняя ошибка»39; а Вы писали о Тимирязеве – и не сделали точной цитаты.

Но я нынче все что-то сбиваюсь на выговоры. Поверьте, дорогой Василий Васильевич, что это только от любви, что я всею душою желаю Вам спокойствия, бодрости и успешной работы. Ваш приезд оставил у всех у нас приятное впечатление, и мы Вас добром поминаем с Майковым, Кусковым и всеми, кто Вас видел.

Дай Бог Вам здоровья. Простите и не забывайте Вашего душевно преданного Н. Страхова.

1889, 20 янв. Спб.

Если будете посылать мне рукопись, дорогой Василий Васильевич, то пошлите посылкой с доставкой на дом. Такие посылки принимаются, но ценою не выше 25 рублей. Поэтому Вы и оцените в 25 рублей – достаточное застрахование. Дай Бог Вам сил и труда, и всякого благополучия.

Вчера говорил с Георгиевским, именно похвалил Вас, между прочим, и за то, что Вы не желаете пока оставлять Ельца. «Да, да! это прекрасно», – отвечал он мне.

Ваш душевно преданный Н. Страхов.

1889, 26 янв. Спб.

Многоуважаемый Василий Васильевич, Теперь, я так завален работой40, что пришел в большое затруднение, когда получил Вашу статью, и несколько дней не мог даже собраться ее прочесть. Я предполагал, что статья у Вас готова, что она маленькая, что Вы мне ее пришлете сейчас после приезда в Елец, что припишите только одну или две страницы общих положений. Вместо того, получаю статью в три печатных листа и еще не конченную. До ее окончания не могу вполне судить об ней и не могу начать дела с редакциею.

Вчера был, наконец, у меня свободный вечер, и я прочел, что Вы написали. Думаю, что большею частью это покажется лишним для редакции «Русского Вестника». Вы вновь начинаете все дело и рассказываете то, что происходило в самом же «Русском Вестнике». Потом опять начинается изложение «Дарвинизма» и опять полемика с Тимирязевым. Но ведь это уже все было, и никакой редактор не решится через год повторить конченную полемику.

И Ваше изложение, и Ваша полемика, впрочем, очень хороши41, и я бы охотно устроил Вам место, если бы это было летом 1887 г., а не зимою 1889 года.

Впрочем, необходимо было бы исправить маленькие неточности, да есть и места, которые нужно, мне кажется, выпустить.

Но я очень занят, у меня мало и сил, и времени, и потому ужасно огорчен, что должен откладывать всякие заботы об Ваших статьях. Если Вы написали несколько страниц (не печатных листов) об отношении органического к механическому42, то это можно будет поместить в виде размышления к выпуску второго тома «Дарвинизма».

В «Вестнике Европы» No 2 появилась статья Фаминцына об «Дарвинизме». Придется мне об ней написать, хоть для апреля. Вот опять помеха – нельзя загружать журнала одним и тем же. Статья Фаминцына – 28 страниц – вот Вам пример краткости. Да еще – правильно ли Вы сочли теорию Дарвина за механическое объяснение?

Простите. Дай Вам Бог всего хорошего.

Ваш душевно/-/. Страхов.

1889, 5февр.

Грустно мне было, что я огорчил Вас, дорогой Василий Васильевич, и очень меня тронуло Ваше письмо, в котором Вы уговариваете меня не сердиться. До сих пор не удалось мне ничего для Вас сделать, несмотря на искреннейшее желание. Но постараюсь, и хоть чем-нибудь заплачу за Ваше доброе расположение. Третьего дня я был в компании людей Вашего возраста, был там и Вл. Соловьев; через час или полтора разговоров меня так поразила умственная мелкость моих собеседников, что на меня напала тоска: ну что с ними сделаешь и чего можно от них ждать? Но на Вас я надеюсь и уверен, что не обманусь. Пишите: 1) небольшие статьи, 2) о предметах интересных, 3) с ясным началом и ясным концом. Всего лучше писать о книгах – Вы ведь следите за русскими книгами. Разумеется, статьи присылайте мне. Отвечаю на Ваши вопросы.

1) Что такое смерть? Механическое или органическое явление? А действие борьбы за существование основано на истреблении, т. е. на смерти.

Далее – новые формы организмов отчего являются? Не механически. А без этих форм ничего бы и не было.

2) Нужно различать невероятное и невозможное, в точном смысле этого слова. Энеида из рассыпанных букв – невероятное, но не невозможное43.

Простите. Сегодня кончено новое издание «России и Европы» и завтра с разрешения цензуры книга будет в книжном магазине. Дай Вам Бог всего хорошего. Ваш преданный Н. Страхов.

1889,15февр. Спб.

Многоуважаемый Василий Васильевич,

Ваше письмо о печальных происшествиях в Ельце – очень огорчило меня за Вас – больше и сильнее всего за Вас, чем за других. Сколько Вам горя и волнения, и теперь и впереди! Смотрите же: делайте, что можно и должно, а остальное пусть будет как Богу угодно.

Странное впечатление: мне очень жалко Леонова44, и Петропавловского, но и отрадно было читать Ваши похвалы им. Знаю, что Вы человек восторженный, но тут не могу Вам не верить. Значит, есть же на свете прекрасные люди; думать о них, знать об их существовании – уже отрада. А что один из них неожиданно умер, а другой неожиданно испытал жестокую обиду – ведь это та случайность, которой мы все подвержены, общая доля хороших и дурных. Хотя я не дошел до такого состояния, чтобы радоваться смерти и обиде, но я уже понимаю, что можно прийти в такое состояние и что должно к нему стремиться45. Другого выхода тут нет, а это – выход к свету и блаженству, это – положение, в котором для человека нет ничего страшного и все обращается в любовь и благословение. Я готов радоваться за

Петропавловского46, что он так рано ушел отсюда, что эта звезда упала прежде, чем потускнеть. Для него это лучше, а тяжело только для нас.

Что касается до Леонова, то очень поразили меня Ваши слова: «Жизнь испорчена на самом склоне, отравлены последние дни старика». Как? Это мог сделать Рыльцевич47? Есть такая власть у одного человека над другим? Нет, Бог этого не попускает, не может попускать; нет, мы не подвержены таким опасностям. Если Леонов стал уже скучать, как Вы пишете, то, я уверен, его несчастье может повести его к обновлению всей жизни, к тому спокойствию и самоотречению, при котором все радостно и ничто не тяготит. Мы христиане, для нас образец Христос, которому столько плевали в лицо, которого столько били по щекам, и Он простил их: «не ведят-бо, что творят»48. Отчего же хоть в малой доле мы не приложим этого к себе? Какая может быть честь выше чести уподобиться Христу?49 Мы страдаем больше всего от наших понятий, и самое страдание должно нам показать ложность этих понятий. Впрочем, у нас еще держится совершенно иной дух. «Суворов на своем веку получил две пощечины». Вы это знаете. А недавно с моим знакомым, начальником одного из высших учебных заведений, случилась такая же беда. Государь призвал его, уговаривал остаться на месте, и он остался, и уже вполне успокоился.

Конечно, Рыльцевич отвратителен, – и невольно содрогаешься при мысли об этой злобе и бездушии всяких человеческих отношений. Но об Леонове я думаю с отрадою, вспоминая Ваш рассказ. Дай Бог ему здоровья, пока не вернется к нему спокойствие; дай Бог ему нового спокойствия, которое выше всей его прежней жизни.

Вы пишете мне о моих книгах, но я не могу понять, чего Вы желаете? Каких прав мне добиваться? Всего лучше, назовите такую книгу, права которой Вы желали бы дать и моим книгам. Мне думается, что Вы что-то смешиваете50. Простите меня. Я все еще очень занят, хотя главная тяжесть уже сошла с плеч. Дай Бог Вам силы и здоровья.

Ваш душевно/-/. Страхов.

1888, 25 марта. Спб.

P. S. Где кончил курс Петропавловский? Не в Гатчинском ли институте?

Многоуважаемый Василий Васильевич,

Не знаю, будете ли Вы на меня сердиться, или нет, но я самовольно распорядился с Вашею статьею; первые пять страниц я отрезал и дал в «Русский Вестник», как рецензию на второй том «Дарвинизма». Эти страницы уже набраны, я продержал корректуру, и они явятся в апрельской книжке. Остальные страницы я отдал в «Журнал Министерства Народного Просвещения» под заглавием: «Органический процесс и механическая причинность» – хорошо ли так? Л. Н. Майков обещал мне поместить их в майской книге. Уверяю Вас, что лучше этого сделать невозможно было. Как Вы хотите, чтобы литературный журнал помещал подобную отвлеченность! И разве это критика – только назвать книгу, а потом и не думать об ней, и писать свое, на свою тему. Начало, которое будет в «Русском Вестнике», мне очень нравится; истинное свойство Дарвинова учения тут выставлено верно, ясно; взята самая глубокая черта51. Что касается до механического процесса, то напишу Вам мое впечатление, когда прочитаю корректуру.

Теперь я вижу только, что Вы истинно отвлеченный человек.

Это беда. Это та беда, от которой всегда страдало и потеряло свою силу над умами гегельянство. Это – общие формулы, тавтологии52, которые сами по себе не содержат познания, а составляют тот огонь, в котором должно очищаться всякое познание.

В апрельском «Русском Вестнике» будет и моя статья: «Суждение А. С. Фаминцына о «Дарвинизме»53 и чуть было она не помешала помещению Вашей статьи.

Простите. Очень тороплюсь и занят жестоко еще недели на две. Дай Вам Бог всего хорошего.

Ваш душевно/-/. Страхов.

1889, 17 марта. Спб.

Многоуважаемый Василий Васильевич,

Пишу к Вам наскоро, только чтобы сообщить необходимые известия. Опять маленькая неудача, очень огорчившая меня за Вас, но, в сущности, не стоящая того, чтобы Вы сами огорчались. Берг нашел невозможным напечатать в одном номере две статьи об дарвинизме, и потому Ваша статья отложена до майской книжки. Я бы поступил иначе, но не мог его переломить. Другая Ваша статья тоже явится 1 мая. Я уже продержал ее корректуру, и должен похвалить Вас, хотя это не так хорошо, как то, что будет в «Русском Вестнике»54. Прекрасная задача, и многие выводы очень остроумны, например тот, что органический процесс может прерваться, а механический всегда своего достигает. Но – не видно методы, ни из чего не видно, что Вы вполне захватываете вопрос55.

С нетерпением читал я, ожидая приложения найденных положений к органическому миру – и в заключение нашел одну страницу, где это приложение скомкано и сводится на несколько общих черт, только упоминаемых, а не развиваемых обстоятельно. Когда Вы дошли до цели, то тут-то Вы и охладели, и не пользуетесь тем, что сделали. Словом, тут Вы весь, с Вашею силою и с Вашими недостатками56.

Посылаю Вам два оттиска моей статьи, которая помешала Вашей. На этот раз я собою недоволен; по содержанию все хорошо, но я умею лучше писать, и на этот раз у меня не хватило одушевления.

Жду известий об Ваших делах. Если мое прошлое письмо Вас удивило, то скажите и об этом все, что думаете.

Дай Вам Бог силы и здоровья. А меня простите57. Ваш душевно преданный Н. Страхов.

1889, 7 апр. Спб.

Многоуважаемый Василий Васильевич,

Только что хотел писать к Вам, как получил Ваше письмо. Прошу Вас, извините меня, что не писал раньше – виновата моя леность и неповоротливость. А писать надо было именно о Вашей статье, как я Вам это обещал. Но я забыл свое обещание, – уж Вы простите старика. А предыдущее Ваше письмо, от 12 апреля, хотя и писано Вами в тяжелом духе и тоне58, но не содержит ничего, в чем бы Вам нужно было передо мною каяться, как Вы теперь делаете.

Статьи Ваши обе очень хороши, и я слышал им похвалы; например статью «Орган, процесс» хвалил Бестужев-Рюмин, историк. Мне очень понравились некоторые замечания; например, разложение органического процесса на его элементы и особенно указание возможности перерыва, или прекращения этого процесса. Но конец статьи мне не так понравился. (Да, кажется, я уже писал Вам об этом). Я ждал, что найду приложение найденных категорий к явлениям органического мира, и нашел только беглые и краткие намеки. Вообще, Ваши статьи, как и Ваша книга, страдают неопределенностью предмета59и неопределенностью метода. О чем идет речь? О какой-нибудь книге? О существующей науке? О господствующем заблуждении? Словом, укажите то место, которое Вы хотите занять, тот вопрос, на который хотите отвечать, примкните себя и свою мысль к чему-нибудь конкретному60. Иначе Ваши писания не будут ни для кого важны и интересны61, и не будут читаться. Потом, если Вы стали рассуждать, – нужно, чтобы виден был Ваш метод, Ваши приемы. Иначе никогда не будет видно, что вы исчерпываете предмет, что смотрите на него с наилучшей точки зрения. Вот у Гегеля Вы увидите (пожалуйста, читайте его), что развитие понятий совершается по диалектическому методу. Он и идет постоянно по линии этого метода, а не движется наудачу, неизвестно откуда и неизвестно к чему62.

Очень мне грустно было читать Ваши жалобы на невнимание к Вам других; но поставьте себя на место этих других, ведь они тоже имеют право жаловаться на Вас. Я бы советовал Вам писать что-нибудь об литературе, о Достоевском, Тургеневе, Толстом, Щедрине, Лескове, Успенском и т. п. Вы много можете сказать хорошего, и все станут читать.

Виноват я перед Вами, что Ваша книга, которую поручил мне разобрать Ученый комитет, до сих пор не разобрана. Да, что мудреного. Разве это легкая задача. Но на этой неделе я примусь за нее и исполню свой долг, напишу доклад.

Досадно мне, что и в «Р. Вестнике» и в «Журн. Мин. Нар. Проев.» искажено Ваше отчество; и оба точно сговорились, поставили В. И. вместо В. В. Я никогда не понимал, как можно указывать год или имя, когда его не знаешь. Одна моя статья в «Журн. М.» была подписана И. Страхов.

Был я недоволен Вашим прежним письмом за то, что Вы не написали, как идут Ваши печальные истории в Ельце. Будете писать, то не забудьте. Ваши отзывы о людях исполнены любви, и это очень меня трогает и возвышает Вас в моих глазах.

Об Вашей «Метафизике»63 я говорил и укорял редактора; он отговаривался, но не отговорился. Буду продолжать. Леонид Майков вовсе не «простой добрый русский человек», – как Вы его определяете. Не хочу сказать о нем что-нибудь дурное, но простодушия и добродушия в нем нет; он тонкий и умный человек64; отнестись презрительно к Первову65 которого он вовсе не знает, он едва ли мог; мне думается, Вы приняли его важничающий тон за нечто более определенное.

Ну, простите. Прошу Вас пишите и всегда

помните, что Вам легче написать пять длинных писем, чем мне одно короткое. Относительно же Ваших статей, я делаю все возможное. Я пришлю Вам скоро оттиск из «Ж. Μ. Н. Пр.», и теперь послал Вам Вашу рукопись только для того, чтобы Вы видели, что я, хоть и не пишу, но помню об Вас.

Дай Бог Вам доброго духа и всего хорошего. У Гёте есть:

«Печаль подобна воде: она тянет в себя, но в ней же мы видим отражение вечных звезд».

Простите меня.

Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1889 г.

Многоуважаемый Василий Васильевич, Пишу к Вам только для того, чтобы покаяться и известить Вас, что я не сдержал своего обещания, не представил 22 мая доклада об Вашей книге и отложил его до 20 июня. Мне хотелось составить довольно подробный отзыв, и я почувствовал, что, если буду подгонять к заседанию, то успею написать только небольшую заметку. Должен также сознаться, что заключение мое не будет особенно благоприятно; вероятно, мой разбор будет напечатан в «Журн. Мин. Нар. Проев.», и тогда Вы увидите, почему я не мог дать иного отзыва, несмотря на все мое расположение к Вам. Мне в некоторой степени больно критиковать Вас, но – magis arnica Veritas66, и если я ошибаюсь, то против всякого своего желания, и даже с прямым желанием ошибиться скорее в Вашу пользу.

Теперь я собрался ехать к Л. Н. Толстому, где я пробуду числа до 15-го или 16-го. К несчастью, мне сегодня очень занездоровилось, и это напоминает мне, что самые твердые планы могут не исполниться.

Дай Вам Бог всего истинно хорошего, и не забывайте Вашего искренно преданного Η. Страхова.

1889, 24 мая. Спб.

P. S. От Толстого я вернусь в Петербург и пробуду дома до первых чисел августа. Пишу это в надежде, что Вы мне напишете.

Многоуважаемый Василий Васильевич,

Очень обрадовали Вы меня Вашим письмом. Все так и было, как я Вам писал. Две недели прожил я в Ясной Поляне, потом вернулся домой и два дня дописывал свой доклад, а 20 июня читал его в Комитете. Простите меня: очень трудно мне писалось и весь разбор Вашей книги составит страниц 10-12, не больше. Когда я кончил чтение, то Комитет думал, что я предложу рекомендовать67 Вашу книгу для приобретения в основные библиотеки, и все готовы были на это согласиться. Но я не решился на такое предложение, и потому постановили: просить редакцию «Ж. Μ. Н. П.» напечатать мой разбор, а голословной рекомендации не давать. Рекомендация ведь значит ручательство за выдающиеся достоинства книги. Ваша книга слишком своеобразна, чтобы можно было ее официально рекомендовать68.

Впрочем, Вы все увидите из рецензии. Вчера я виделся с редактором и дело это устроено.

Что касается разбора книги Меншуткина, то, сколько я вижу по Вашему письму, разбора тут не будет, а будут Ваши мысли, которые одинаково относятся ко всякому курсу химии и которые можно изложить независимо от какого бы то ни было курса. Разумеется, в «Р. Вестнике» это не годится. Но почему же не в «Ж. Μ. Н. П.»69. Если четыре страницы, то это всегда возможно. Очень радуюсь, что Вы пишете для «Р. В.» статью – тогда нет надобности и никакого удобства там же печатать и другую. Пришлите мне Ваши четыре страницы, – надеюсь, что всегда их помещу.

Простите, что не отвечаю Вам на многое, что содержится в Вашем письме. Очень это трудно. Скажу лишь кое-что. Выходит, что Вашу жену70 я видел не раз когда-то, в 1861, 1862 годах. Она была очень молода и очень красива. Все еще никак не понимаю Ваших отношений, но от души желаю Вам спокойной и чистой развязки.

Вы спрашиваете: «Не все ли равно: повторять зная, что именно повторяешь, или не зная о том, что повторяешь». Да я и написал в рецензии, что Вы обнаружили ум и талант, но что Вы пошли по старым путям, только не столь последовательно, как другие, проложившие и разработавшие эти пути. Вы не повторяете именно потому, что не доводите Вашей мысли до конца, или не достаточно строго ее ставите.

Ну, простите. Благодаря Бога, я здоров прекрасно, и моя поездка была преблагополучная: насладился Толстым довольно, хоть и не досыта. Какой удивительный человек. Чем дальше, тем больше питаю к нему любви и уважения. Он теперь весь погрузился в писание повести о том, как муж убил неверную жену71.

Дай Бог Вам всего хорошего. А кстати: Вы никогда не отвечаете мне на вопросы моих писем, а я делаю их из искреннего участия и серьезно желал бы ответов. Во всяком случае, простите Вашего преданного Н. Страхова.

1889,4 июля. Спб.

Многоуважаемый Василий Васильевич,

Вы нетерпеливы и волнуетесь непростительно. Разумеется, я пришлю Вам десяток экземпляров своей рецензии, как только получу их. Она не могла попасть в июльскую книжку, которая вышла 1 июля, и будет напечатана в августовской, т. е. 1 августа. Я уже продержал корректуру. Смотрите, только не слишком браните меня.

Когда я выеду (а я и сам не знаю, когда, куда, и выеду ли), я напишу Вам, по крайней мере, на сколько времени еду. Вероятно, на неделю.

Слава Богу, не могу жаловаться на здоровье, и работаю понемножку. Чувствую почему-то, что Вы в хорошем духе. Дай Бог всего хорошего!

Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1889, 19 июля

Многоуважаемый Василий Васильевич,

Напрасно упрекал я Вас в нетерпении: сегодня я узнал, что моей статьи нет в августовской книжке, – значит, она отложена до следующих книжек. Но я попрошу, чтобы ее не откладывали дальше сентябрьской, и очень прошу Вас извинить меня, что не догадался похлопотать теперь. Мне не пришло в голову, что редактор обыкновенно помещает наши доклады не по порядку времени, а как придется, по размеру страниц, которые он отвел для них в своем журнале.

Хотелось бы мне сообщить Вам что-нибудь приятное и интересное. В трех книгах «Русской Мысли» (май-июль) явилась статья Тимирязева72 «Бессильная   злоба антидарвиниста», где он отвечает на мою статью «Всегдашняя ошибка» и нападает на меня с ужасной яростию. Если Вам доведется прочесть, то прошу Вас, напишите Ваше впечатление. Придется отвечать; хотя коротенько. Думаю назвать статью – «О полемике из-за книг Н. Я. Данилевского» и сделать обзор всего спора с Тимирязевым и с Соловьевым. Признаюсь, жалкие результаты, – не спор вышел, а перебранка.

Писал ли я Вам, что Соловьев был у меня несколько раз и, видимо, старался рассеять неудовольствие, которое мне сделал. Две его статьи в «Вестн. Европы», – одна о церкви, другая о славянофилах – очень слабы, но очень занозисты; кажется, они не сделали большого впечатления. Читали ли Вы в «Ж. Μ. Н. П.» статью Каринского о логике Троицкого? Очень умна и учена, но, по обыкновению, не содержит ни выводов, ни общего взгляда.

Слава Богу, что не только этим одним я занят. Известный Вам Михайлов73 писал мне с дачи, что Тимирязеву отвечать вовсе не стоит, а что лучше бы я готовился к смерти. Очень дико писать так, но этот совет вполне согласен с тем, что я чувствую и что делаю.

Если будет у Вас охота писать ко мне, то очень, очень меня утешите. Здоровье мое можно сказать блистательно, особенно когда сравню себя с знакомыми, которые то хиреют, то болеют.

Дай Бог Вам всего хорошего. Простите и не забывайте Вашего искренно преданного Н. Страхова.

1889, Завг. Спб.

Многоуважаемый Василий Васильевич,

Благодарю Вас за Ваше письмо; очень Вы меня утешаете Вашими похвалами и притом удивляете чрезвычайною их тонкостью. До похвал я, признаюсь, жаден, потому что часто унываю в своем одиночестве, и похвалы дают мне знать, что я пишу не в пустом пространстве74. Что же до Вашей тонкости понимания, то, видя ее, я только сокрушаюсь, что Вы не можете писать коротко. Такой ценитель был бы драгоценным приобретением для литературы, и я боюсь, что Вы не сумеете показать свой талант лицом.

Посылаю Вам Вашу статью об Дарвине. Аргумент, который Вы хотите выставить, совершенно верен; я его заметил, но он не подходил к общему плану моей статьи. Однако, если Вы прочтете теперешние статьи Тимирязева, то увидите, что его трудно пронять. Но, действительно, очень хорошо остановиться на одном пункте и так ударить, чтобы противник был опрокинут. Да не напечатают ли в «Моск. Ведомостях»? Сам я уже уговорился с редактором «Р. Вестника», что к ноябрьской книжке приготовлю ответ Тимирязеву, листа в полтора.

Вообще, когда прочтете новую статью Тимирязева, тогда можно будет вполне решить, что нужно делать. Вы меня очень обяжете, если сообщите мне Ваше впечатление. Л. Н. Толстой пишет мне так: «Последнюю статью Тимирязева прочел. Очень дурно, нравственно дурно, а потому неверно и всячески дурно». Что-то Вы скажете.

Теперь я пишу маленькую статью «Воспоминание об Афоне и об о. Макарии».

Лето у нас кончилось: дожди, ветры и холодки. Я простудился и должен сидеть дома, пока не пройдет мой бронхит. Кусков Вам кланяется: он работает понемножку, и не дурно. Иное даже превосходно – в прозе.

Любви все возрасты покорны, Но юным, девственным сердцам Ее порывы благотворны, Как бури вешние полям.

Дай Бог, чтобы и с Вами так было75.

Простите меня.

Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1889,13 авг. Спб.

Очень Вы меня порадовали Вашим письмом, дорогой Василий Васильевич. Если Вы довольны моею критикой на Вашу книгу, то чего мне больше желать. Вы тут самый взыскательный судья. «Довести до конца» – эти слова относятся к диалектике. Ее постоянно обвиняют и в произвольности и в софистичности; но в истинном своем виде она также тверда и несомненна, как математика. К несчастью, она редко доводится до совершенства, до конца, почему и заслуживает такие упреки.

Статью Вашу76 я прочитал, очень одобрил и отправил в «Московские Ведомости» с надлежащею рекомендациею. Что будет, разумеется, я Вам сообщу.

Дай Вам Бог всего хорошего.

Вам искренно преданный Н. Страхов.

1889, 14 сентября. Спб.

Многоуважаемый Василий Васильевич,

С большим огорчением принимаюсь за письмо к Вам. Статью Вашу я нахожу имеющею такие недостатки, что не могу взяться за ее пристроивание. И совсем не потому, что она составляет возражение против моей статьи, а потому, что она ничего ясного не представляет. В ней нет одной главной мысли, и я сам едва могу сообразить, что Вы хотите сказать. Не могу я рекомендовать статьи, которую не могу хвалить. И если Вы хотите выступить, проявиться среди большой публики, то разве можно это сделать статьею, на которую всякий посмотрит, как на непонятную загадку? О чем в ней говорится? Об органическом характере науки. Представьте человека, которому это дело новое: разве он получит разъяснение его из Вашей статьи? Разве можно ссылаться на свою книгу, как на что-то известное? Нужно писать так, чтобы и тот, кто не читал Вашей книги, понимал, что Вы говорите77.

Все Ваши недостатки, т. е. Вашего писания, сказались в Вашей статье. Отвлеченно, неопределенно, без строгого метода и твердой цели.

Вот Вам возражение, которого я не хотел поместить в свою рецензию. Когда Вы говорите о науке, или о философии, то всем известно, о чем Вы говорите. Но что такое Ваше понимание? Вы позабыли его определить, – так определить, чтобы было ясно его отношение к науке и к философии. И конечно, оно не существует, как что-то выше их, или между ними78.

В письме невозможно довести до конца эти объяснения. Мне очень хочется давать Вам разные наставления, но знаю, как это бесполезно, да и, боюсь, Вам будет неприятно. Скажу одно: пока Вы будете делать все порывом, наскоро79, – ничего не будет хорошего. Жар – дело драгоценное, но нужно вполне владеть им. Из Ваших статей я нахожу обработанною только одну: «Проф. Тимирязев». Не вижу «Моск. Ведомостей», но уже недели две как мне присылали оттуда корректуру этой статьи, и я отправил ее назад с просьбою выслать Вам деньги и номера газеты.

Кстати: я Вам писал в ответ на то письмо, где Вы говорите о моей рецензии. Неужели Вы не получили? Я так и считал, что письмо – за Вами, а не за мною.

Не поверите, как это грустно, – отказывать Вам и противоречить. Вы меня немножко пожалейте. С великою радостью готов я хлопотать об Ваших статьях и держать их корректуру, но пусть статьи Ваши облегчают мне это дело, пусть будут ясны и привлекательны, чтобы весело было стоять за них, чтобы у меня их рвали из рук.

Простите меня. Слава Богу, я здоров, и в настоящую минуту очень занят. Кусков Вам кланяется. Попрошу его написать Вам об статье «Целесообразность и причинность»80, которую он теперь читает.

Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1889, 22 окт. Спб.

Многоуважаемый Василий Васильевич,

Вы так недовольны мною, что ничего мне не пишете. Между тем я все сокрушаюсь и раздумываю, как бы угодить Вам. Получил я новый журнал «Вопросы философии», и увидел, что он ведется по возможности хорошо и без сомнения имеет будущность. Вот место для Вашей статьи по ее содержанию, совершенно неудобному для литературных журналов. Я бы и послал ее туда, но не могу послать с похвалами и требованием напечатать. Да мне и для Вас вовсе не хотелось бы, чтобы Вы начинали такою статьею. Но напишите что-нибудь вновь, такое, чем бы Вы могли показать себя, – я всегда готов к Вашим услугам.

Впрочем, предлагаю Вам вопрос: хотите ли, чтобы я отправил туда Вашу теперешнюю статью? Как решите, так я и сделаю.

Статья «Отречение дарвиниста»81, как я слышал, производит большую сенсацию; ирония попала в цель.

Вчера только я кончил статью для декабря «Р. Вестн.» «Спор из-за книг Н. Я. Данилевского»; тут и ответ Тимирязеву, но вся статья только 18 страниц, что очень трудно.

От души желаю Вам всего хорошего и еще раз прошу извинить мой отказ.

Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1889, 11 ноября. Спб.

Многоуважаемый Василий Васильевич,

Ваше огорчение, которое так ясно слышится в Вашем письме, поверьте, очень огорчает меня. Но как же тут быть? Надеюсь, что ни Вы, ни я не виноваты. Ничего я так не желал бы, как того, чтобы Вы могли действовать вполне самостоятельно, и это я Вам и предлагал. Не послать ли Вашу статью «Об орган, характере науки» в журнал «Вопросы»82. А потом мне пришла еще мысль, что я могу ее отдать в «Журн. М. Нар. Проев.» на том основании, что она есть возражение на рецензию83, и журнал некоторым образом обязан дать ей место. Хотите ли, я так сделаю? Что касается до «Русск. Вестника», то редакция мне же поручит составить о статье суждение, и у меня нет основания побуждать редакцию печатать, если я не убежден в пригодности статьи для литературного журнала. Вы пишете о новой статье – «Место христианства в истории». Очень мне хочется ее прочесть, и заранее уверен, что она превосходна. Вот такими статьями о предметах общеизвестных и общеинтересных и нужно Вам завоевать себе имя. Отчего Вы мне ее не прислали? Не пришлете ли теперь? Вы пишете, кроме того, что она коротка.

Отдельное издание чрезвычайно невыгодно и в денежном отношении, и для известности, а помещение в журнале, напротив, хорошо и для того, и для другого. Наконец, оба способа можно соединить – напечатать в журнале и взять несколько сот оттисков, которые можно выпустить отдельно.

Итак, прошу Вас, ответьте мне хорошенько на следующие вопросы:

1)      послать ли статью «Об орган, характере» в «Вопросы»?

2)     не настоять ли на напечатании этой статьи в «Журн. Мин. Нар. Проев.»?

3)          Не дадите ли «Место христианства» в «Русск. Вестник»? «Крейцерова соната» есть вещь удивительная, одна из самых крупных вещей Льва Николаевича Толстого. Только на днях я перечитал ее, но еще долго придется об ней думать. Она не будет напечатана в Журнале, а отдельно, и я Вам пришлю ее.

Много читал я и «Вопросы»84 – очень, очень слабо  пишут.   Вспоминая       именно обработанность85 Вашей речи, я подумал, что она в сто раз достойнее красоваться на подобной превосходной бумаге. Но попробуйте посмотреть на предметы, о которых идет речь, и Вы увидите, чем они берут. Прошу Вас, подумайте, что Вы можете ошибиться в смысле тех упреков, которые нашли в моем письме. Какое я мог иметь побуждение быть к Вам несправедливым? Напротив, все меня располагало и располагает в Вашу пользу.

Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1889, 20 ноября. Спб.

Многоуважаемый Василий Васильевич, Пишу к Вам наскоро, для того только, чтобы сообщить, что Берг86 обещал напечатать «Место христианства в истории», в январской книжке. Статья Ваша мне очень понравилась и верностью основной мысли, и точностью некоторых ее развитий. Пришлось откинуть только вступление87 и прямо начать с того, какое преимущество история имеет перед другими науками. Л. Майков говорил мне, что писал к вам, извинялся и обещал начать «Метафизику» с января. Я взял у него вашу статью о философской литературе; но еще не успел ее выправить, – скоро это сделаю и отошлю Гроту.

Дай Бог вам всего хорошего.

Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1889, 1 дек. Спб.

Пришлю Вам и Вашу статью об органическом характере науки. Вы отступаетесь от нее; но разве вы убедились моими возражениями? Они очень общи и голословны, и я думал, вы за себя больше постоите88.

Многоуважаемый Василий Васильевич, Уже больше недели тому назад, продержал я корректуру вашей статьи Ό месте»89 и проч. Она мне понравилась еще больше прежнего. Книжка явится, однако, не раньше 6-го или 7-го, так как Берг запоздал, почему-то. Я просил 25 оттисков, хотя они вам не нужны при отдельном издании.

Предсказываю вам, что ваше выступление в «Русском Вестнике» будет блистательное. Я обращал внимание Н. Я. Грота на вашу статью.

Другую статью – «Заметки»90 я кое-где тронул, сделал поправки в библиографических указаниях и смягчил место о Троицком, да откинул начало и конец. Потом я послал ее Н. Я. Гроту и получил от него такой ответ: «Я еще не прочитал статью Роз…….. , но для меня довольно вашей рекомендации…, чтобы сказать, что статья будет непременно напечатана. Постараюсь поместить ее в третью книгу, хотя этот вопрос решается мною теперь не единолично (а через комитет), ввиду скопления интересного и важного материала. Но я сам употреблю весь свой авторитет для напечатания статьи в третьей книге (2-я уже совсем готова и набрана – остается корректурная задача). Думаю, что это удастся». (Это писано 20 декабря).

Н. Я. Грот очень добрый человек и поражает своей искренней скромностью и удивительной деятельностью. Вот – пишите для него; сношения с ним так легки и приятны, что лучше желать нельзя.

С новым годом. Дай вам Бог всего хорошего. Вы знаете мою новость – избрание в Академию91. Но я лучше бы желал, если бы мое здоровье поправилось; недели три, как похварываю.

Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1889,31 дек. Спб.

Многоуважаемый Василий Васильевич, Получил я от Вас нехорошее письмо, очень печальное по смыслу и очень дурное по изложению. Что с вами? Вы вовсе не рассказали мне Вашей тоски. Попробуйте же дать себе отчет. Если это только физическое состояние, то его нужно выдержать и побороть. Для этого первое дело – воздержание, спокойствие; нужно избегать всякой усталости, быть чаще на воздухе92 и пр.

Но Вы принадлежите к числу тех людей, которые действуют на меня всегда раздражительно; Вы не владеете собой, а всегда что-нибудь Вами владеет, и Вы с полнейшим бесстыдством говорите: я не могу93. По-моему, это значит: я не хочу быть человеком и отказываюсь от своего сознания.

Как вы решились писать мне о самоубийстве?94 До чего вы дошли. Не ссылайтесь на тягость и тоску; убить себя можно даже от того, что прыщик вскочил на носу. Разницы, в сущности, нет никакой. Но есть разница между человеком, для которого жизнь есть поучительный и воспитательный опыт, какова бы она ни была, – и таким, который не хочет ничему учиться и ни с чем бороться, а хочет только, чтобы ему было приятно.

Чем ночь темней, тем ярче звезды, Чем глубже скорбь, тем ближе Бог.

Отчаяние приводит к великим откровениям, и кто не испытал его, тому они недоступны. Вам нужно подняться на новую ступень, чтобы стать выше его. Терпите, уясняйте свое сознание, научайтесь новым мыслям, и будьте уверены, что Бог всегда с Вами.

Впрочем, я напрасно стараюсь в коротеньком письме подействовать на вас. Так это не делается. Вы сами должны трудиться и спасти себя, – иначе вас никто не спасет.

Простите меня. Хотелось бы поговорить с вами о своих литературных делах, но лучше отложить это до другого времени. Вы знаете – меня         выбрала                  Академия                        Наук членом-корреспондентом. Вот награда, которая была мне очень приятна. Мне приятно и то, что тогда как меня мало знают, а Грот всем известен95, этот самый Грот с большим почтением признает мои труды. Он очень милый и в сущности скромный человек. А я гордец: у меня большое честолюбие, – мне хочется что-нибудь значить для лучших умов своего народа. Гёте говорил, что это должно быть настоящею целью писателя.

Если даст Бог прожить деятельно еще несколько лет, я таки добьюсь кое-чего96.

Простите. Пишите мне искреннее. Abstine et sustine!97 Душевно преданный Η. Страхов.

1890, бянв.Спб.

Многоуважаемый Василий Васильевич, Л. Майков просил меня известить вас, что в февральской и мартовской книгах будет напечатана вся ваша «Метафизика» и что он желал бы видеть продолжение, что может печатать его с июня. Корректуру вашего перевода держал Верт, опытный филолог; он кой-что выпустил из примечаний. Будет вам выслано 25 оттисков98.

Φ. Н. Берг каждый раз, когда встретит меня, хвалит вашу статью, – говорит, что получает об ней много хвалебных писем, что ее все читают, – что она дала серьезный тон всему журналу и пр. А я, со своей стороны, прошу вас дать мне о себе весточку. Все время беспокоит меня мысль о вас. Что у вас делается? Всею душою готов бы помогать вам, но кроме вас тут вам никто помочь не может.

Дай Бог вам сил – нет, примите только те силы, которые всегда готов подать вам Бог.

Напишите мне хоть несколько строчек.

Ваш душевно преданный Н. Страхов.

1890, 5февр. Спб.

Многоуважаемый Василий Васильевич, Как вы поживаете? Очень хочется иметь о вас вести; простите, что не писал вам – были у меня и болезни, и хлопоты, и занятия. Читали ли вы отзыв о «Месте»99 в «Новом Времени»? Это я написал, хотя мне и совестно было хвалить вас под видом беспристрастного газетного отзыва (газеты ведь твердо стоят на своем беспристрастии). Но что делать! Нужны величайшие усилия, чтобы добиться рецензии на новую книгу в каком бы то ни было журнале100. И больше я ничего не мог сделать.

А вот что не хорошо. Вашей брошюры не оказалось в Петербурге, по крайней мере в магазинах «Нового Времени».

Скоро пришлю вам 2-е издание 2-го тома «Борьбы с Западом»; я очень был занят этим печатаньем, все гнал, чтобы сдать в цензуру на Страстной, и это мне не удалось. Книга выйдет на Фоминой.

Кусков очень вам кланяется. Мы редко с ним виделись, – у его младшего сына была скарлатина.

От души желаю вам всего доброго и прошу не сетовать на вашего искренно преданного

Η. Страхова.

1890, 31 марта. Спб.

Многоуважаемый Василий Васильевич, Сказал я Леониду Майкову, что вам нужны оттиски, и он Вам пришлет их два-три. Он приготовил их полтораста, чтобы выпустить книжкою, и не посылал Вам, ожидая продолжения перевода, так что по окончании у Вас будет полтораста экземпляров «Метафизики»101. За это ему нужно сказать спасибо. Вот Вам и работа, и деньги впереди.

Но зачем Вы не написали ему, а обратились ко мне? Вообще, есть не мало дел, которые могли быть сделаны помимо меня, где меня совсем не нужно, например посылка книги в Ученый комитет, в редакцию и т. п. Простите меня, но я не могу не сетовать на Вас, – зная, что Вы не хотите обременять меня, но не умеете различать, где я нужен и где нет. Книжку Вашу с прошением я передал в Ученый комитет; не знаю, у кого теперь она, а Вы даже и не помните Вашего поручения.

Очень мне жаль Вас; теперь я вижу, что Вы болезненно впечатлительны и что за Вами нужно ходить, как за ребенком. Пожалуйста, думайте об этом, – сознавайте, как Вы неудобны для других и для себя, твердите себе, что Вы взрослый человек, отвечающий за свои действия и которому стыдно говорить, что он может вести только себя как балованное дитя. «Не могу, не умею» – отвыкните повторять эти слова с такою развязностью. Сознание – великое дело; оно научит Вас не жаловаться на судьбу и на других людей; а это принесет Вам мир и понемногу Вы просветлеете.

Вашу статью я сейчас же стал читать и всю прочитал; мне было очень любопытно, и сначала я обрадовался, потому что Берг поручил мне просить у Вас статей для журнала. Но разочарование было очень грустное. О чем статья? О красоте в природе? Да тут только упоминается об этой красоте. Об рассуждениях Соловьева? Тоже лишь несколько слов. И затем – ни одного имени, ни одной выдержки, ни одного определенного предмета, а все общие положения и соображения, не приводящие ни к чему конкретному. Несмотря на многие остроумные замечания, я не вижу возможности согласиться с содержанием. Что рассуждения о красоте будто бы не могут иметь твердости, что существует органическая энергия, что движение всего сильнее в начале, что есть сила, называемая целесообразность102, что гении бывают безобразны, и т. д. и т. д. (что они убивают чужую жизнь) – все это не точно, неправильно выражено, все это не имеет ни занимательности парадокса, ни верности точной мысли. И как все длинно и бессвязно. Рассуждение не кончается, а тянется, тянется неизвестно куда. Я Вам советовал не писать статей больше 1S или 2 печатных листов. Но Вы не можете.

Я истинно огорчен и не знаю, что мне делать. Когда я получил «Место христ.», то я потребовал от Берга, чтобы статья была тот час напечатана, я не допускал ни отговорок, ни даже объяснений. Теперь Берг не нахвалится, слыша, как со всех сторон восхищаются Вашею статьею. А теперь – я не решусь даже предложить ему Вашего рассуждения о красоте. Если бы Вы сосредоточились хоть на статье Соловьева, – тогда листа полтора разбора этой статьи могли бы быть напечатаны. Но теперь я не берусь выделить никакого отрывка, – мое искусство кроить поставлено в тупик.

Вы теперь человек известный; в четырех журналах, «Рус. Вестн.», «Вопросах Философии», «Журнале Министерства народного просвещения» и в «Русском Обозрении» – Ваша статья не залежится, а будет тотчас прочитана и оценена. Итак, обращайтесь прямо в редакции и пишите так, чтобы Ваши статьи всегда были удобны для чтения и приятны для журнала. Так когда-то я действовал, и из всего, что я писал, только одна статья была забракована. Да это не беда, когда статья хороша сама по себе, а вот Вы сами чувствуете, что у Вас не вытанцовалось103.

Прошу Вас, не сетуйте на меня; мне больно огорчать Вас, но что же мне делать.

Скоро пришлю Вам издание 2-й книжки «Борьбы с Западом» – оно только что вышло.

Простите Вашего искренно преданного Н. Страхова.

1890, 17 апр. Спб.

Многоуважаемый Василий Васильевич, Письмо ваше застало меня в то время, когда я усердно писал «О времени, числе и пространстве»104, так что я исполнил Ваш совет прежде, чем Вы мне его дали. Опять скажу, Вы вообще удивительно верно понимаете меня; Ваши похвалы и упреки я готов принять почти без поправок. Вы правы, что я везде только расчищал дорогу, а потом почти вовсе не шел по ней. Ну что ж? Скажите мне спасибо, и ступайте сами.

А знаете ли, что меня останавливало? Те высокие требования, которыми я всегда задавался. Поэтому я ограничивался маленькою задачею, где мог быть ясен и точен. Не поверите, как мне трудно писать «О времени» и пр. Но, слава Богу! половина дела сделана и осенью, надеюсь, статья будет кончена. Каждый шаг в ней я обдумываю со всех сторон, и потому движусь медленно. Но главное – я не могу иначе, я не могу писать, пока не вижу, что ни по бокам ни сзади ничего нет, что угрожало бы опасностью105.

Очень благодарю Вас. А теперь я примусь Вас упрекать. Во-первых, зачем Вы о себе ничего не написали. Меня радует, конечно, что Вы забываете о себе – условие благополучия; но три строчки должны быть в каждом письме – о здоровье и о своих делах. Не говорю уж, как меня трогает Ваша дума и забота обо мне – это мило до непонятности. Душевно благодарю Вас.

Во-вторых – Ваше предисловие к «Метафизике», хотя верно по общей мысли (т. е. что Аристотель лучше понимал мир и человека, чем, положим, Милль или Дарвин, и значит нужно учиться у Аристотеля); но развитием этой мысли я очень недоволен. Например – современного учения об энергии Вы вовсе не знаете; это учение есть завершение декартовского механизма и только в этом смысле имеет значение, и только так и может быть понимаемо. А Вы пишете, что оно сходно с учением Аристотеля о динамисе и энергии. Ошибка ужасная, тем более ужасная, что основана на сходстве слов. Меня так это огорчило, вместе с Вашими рассуждениями в статье «О красоте в природе», вместе с толками Н. Я. Грота, Ал. Ив. Введенского и пр., что я даже решил написать для «Вопросов»106 статью – «О законе сохранения энергии» и беру с собою книжки, чтобы обдумать и подготовить ее летом.

Беру с собой, т. е. я послезавтра думаю ехать к Л. Н. Толстому и провести там несколько недель. Если хотите порадовать меня письмом, пишите просто Тула (Ясная Поляна).

Посылаю Вам оттиск статьи о Щеглове107. Писатель, любящий поминать трех китов, – А. Н. Пыпин108. Где я приписал Достоевскому тучу вопросов109 – не могу найти, а помню.

А откуда Вы взяли, что я когда-нибудь был «задумчивым молодым человеком»? Едва ли так; большею частью я был тогда непомерно жив и весел. Но как раз около времени «Рокового вопроса»110, меня придавило мое беспутство, и я замолчал.

Простите меня. От души желаю Вам всего доброго.

Ваш Н. Страхов.

1890, 6 июня. Спб.

Многоуважаемый Василий Васильевич,

Душевно благодарю вас за Ваши письма, а также за Статью обо мне, в которой верно будет много хорошего, и глубокого, и для меня лестного. Любовь дает  большую проницательность, а Вы за что-то очень меня взлюбили. Не знаю, как Вы напишете о религиозном у меня, но, конечно, Вы правы, ибо все серьезное в конце концов сводится к религиозному.

Но Ваша просьба немножко насмешила меня и привела в затруднение. В Петербурге я старался добыть для Вас «Сонату»111, мне обещали достать, но не сдержали слова. А здесь, в Ясной Поляне, труднее добыть ее, чем в каком-нибудь другом месте. Дело в том, что Л. Н. не занимается ни распространением, ни запрещением своих сочинений; он предоставляет их совершенно на произвол судьбы и сохраняет у себя только подлинник. Началось с того, что я сообщил Л. Н., что есть на свете Василий Васильевич Розанов, причем невольно вспомнил Добчинского. Ваше имя еще не дошло до Ясной Поляны, и я попрекнул Вас, зачем Вы не прислали Л. Н. Вашего «Места». Потом я стал Вас характеризовать и хвалить и особенно похвалил «Место христианства». Пожалуйста, пришлите, – это будет лучшею рекомендациею. Когда же дело дошло до портрета с надписью, то мне стало совестно. Вероятно, Вы не имеете понятия о теперешнем положении Л. Н. Слава его гремит по всему миру и растет с каждым днем. Прав К. Н. Бестужев, говоря, что со времен Вольтера не было подобной репутации, такого отклика на каждое слово, произнесенное писателем, во всех концах мира. Каждый день здесь приходят письма из России, Европы, Америки, с выражениями сочувствия и восхищения; говорю каждый без преувеличения. Между этими письмами часто являются и просьбы о «Сонате», об автографе, о портрете с надписью. Такие письма остаются без всякого ответа, и Л. Н. показывал их мне не вовсе без насмешки. Вот почему я смутился, передавая Вашу просьбу.

Да будьте же похладнокровнее, дорогой Василий Васильевич! Ну что это у Вас вдруг загорелось такое бессодержательное желание? Пожелать, чтобы Л. Н. вдруг написал собственною рукою Ваше имя, которое слышит в первый раз. Пожелайте лучше, чтобы он Вас прочел, чтобы написал Вам свое мнение. Со временем этого можно достигнуть, и это, конечно, стоит желания. Впрочем, графиня обещала мне найти портрет Л. Н., и если не забудет своего обещания, за множеством хлопот, я подсуну портрет Л. Н-чу. «Сонату» же, он говорит, Вам нужно искать у Стаховичей, жителей Ельца, если вы их знаете. Если не добудете, я пришлю из Петербурга, как только сам добуду.

Ну, простите меня за мое ворчанье. Мне нужно бы очень много писать, если бы я стал рассказывать о Л. Н. и о том, что тут делается и как я живу. Скажу одно – делаются великие дела, и радостно быть их свидетелем. УЛ. Н. есть много планов новых повестей, и одну из них он теперь пишет. Он совершает великий труд, умственная работа его непрерывна, и он по-прежнему обилен мыслями и образами. Теперь он совершенно поправился. Я же в этой жаре ничего не делаю, и разговоры с ним составляют главное мое занятие.

Получили ли Вы мое письмо, где я говорю о Вашем предисловии к Аристотелю?

Если Вы Достоевского ставите выше Толстого, то это большая ошибка. Однако, очень любопытно, что Вы напишете.

Простите меня. Дай Бог Вам всякого успеха. Ваш душевно преданный Н. Страхов.

1890, 30 июня. Ясная Поляна.

Многоуважаемый Василий Васильевич, Вот Вам портрет; Л. Н. заикнулся о желании надписать лишь свое имя, и я не стал настаивать. Все-таки у Вас будет память от него. Я давал ему прочесть Ваше письмо. «Все молодость»112, – сказал он о Вас – и, я думаю, справедливо. Ваше суждение о К. Н. Леонтьеве113 поразило меня. Какая удивительная проницательность. Все верно до последней точки.

Простите, что пишу Вам наскоро и мало. Мне и некогда, и в самом я неписательском настроении. И портрет так дол го задержал.

Дней через десять я тронусь отсюда, заеду дня на два в Ясную Поляну и к половине августа наверное буду в Петербурге.

От всей души желаю Вам и здоровья и всякого истинного блага.

Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1890, 24 июля. Воробьевка.

P. S. Берга зовут Федором Николаевичем. Не бойтесь его: он беспокойный и придирчивый, но, в сущности, смирный. Еще раз простите, что мало пишу; но я сердечно благодарен Вам за Ваши многосодержательные и милые письма.

PP.S. «Русского Вестника» здесь не получают и потому не знаю, что там делается. «Р. Обозрение» – очень пусто. Статья Цертелева о Л. Н. Толстом – истинное безобразие, по неточности, неясности и даже по корректуре.

Что касается до Стаховича, то Л. Н. сказал мне, что Вы можете захватить его в «Присутствии» города Ельца и можете обратиться к нему (кажется Михаилу Александровичу) от имени Л. Н. Толстого с просьбой достать Вам «Крейцерову сонату». Пожалуйста, сделайте это – будет скорее, чем я успею добыть Вам в Петербурге.

Простите, Н. Страхов.

РРР. S. Мне очень трудно было бы пуститься в объяснение взглядов и впечатлений Л. Н. Толстого. Когда-нибудь я это сделаю печатно, или в разговоре с Вами. Вот почему я мало Вам пишу о нем.

Многоуважаемый Василий Васильевич,

Вернувшись домой (14 августа), нашел я Ваше милое письмо, но до сих пор не мог отвечать Вам; на первых порах обступили меня всякие хлопоты. Письмо Ваше называю милым потому, что Вы очень хорошо написали о себе, о своем детстве и старчестве. Эти строчки вместе с Вашею благодарностью я уже передал в письме Л. Н. Толстому. Что до «Места христианства»114, то эта статья его не заинтересовала; погодите немного. Л. Н. всегда бывает так поглощен своими мыслями, что все остальное кажется ему прах и суета. Он знает этот свой недостаток и сдерживает себя в отрицании. Но подумайте, какое великое достоинство эта нераздельная преданность одной мысли, одному чувству. Разумеется, ход этих мыслей и чувств имеет глубокую связь, и он так умен, что не упускает из виду ничего противоречащего и постороннего. Со временем он Вас оценит. Он с интересом читает полемику, которую я веду; Ваша статья обо мне вызовет его большое внимание. Посмотрим, что он скажет. Но верьте, – он человек вполне удивительный.

В первые же дни Берг принес мне Вашу статью «Три фазиса»115 и я прочитал ее тотчас же с большим любопытством и удовольствием, но должен был согласиться, что без переделки ее напечатать нельзя. Неудачно – место о Добролюбове. Вообще, вся статья поверхностна, не по мысли, которая глубока и мне нравится, а по фактической подкладке, которая недостаточна116. Добролюбов действительно звал к общественной деятельности, но именно – к революции, к разрушению, к осуществлению социализма117, к тому же, к чему звали полоумный Чернышевский и совершенно зеленый Писарев. Все они исповедовали нигилизм, и начало этой проповеди непременно нужно указать в Белинском, в последнем его периоде118. Это было общее движение, поток отрицания, захвативший почти всю литературу. Конечно, в основе лежат нравственные требования, стремление к общему благу, и в этом смысле можно сказать, что нигилисты дали литературе серьезное настроение, подняли все вопросы119. Но сделать они ничего не сделали, и напр. деятельность Л. Н. Толстого составляет их отрицание, отвергает их начала, – в чем и значение ее в текущей нашей литературе (не sub specie aeternitatis)120. Не могу согласиться, чтобы Добролюбов к чему-нибудь приготовил своих читателей, и, во всяком случае, нигилизм есть центральное явление и следствие, перед которым другие семена и побеги отступают на задний план121.

Очень трудно мне писать и не знаю, довольно ли ясно я сказал. Во всяком случае, Вы правы, что фазиса три, что они друг друга дополняют; но средний фазис иначе нужно характеризовать. Да! Григорьев уже писал лет 10 или 15, когда выступил Добролюбов122. Он есть фазис прямо развившийся (по контрасту) из Белинского. А что у нас писатели имели роль учителей, наставников – издавна, испокон веку, – также несомненно и не есть новость. Скорее, это значение начинает теряться.

Итак, решите как сделать. А мне очень бы хотелось, чтобы Ваша статья была напечатана. Пожалуйста, не сетуйте на меня.

Знаете ли Вы книгу кн. Сергея Трубецкого «Метафизика в древней Греции»? Вот прекрасная книга, – я читал ее летом. Если достанете, скажете мне спасибо. Да не напишете ли об ней для «Русского Вестника» или «Русского Обозрения»?

В Ясной Поляне и в Москве я виделся с Мих. Александр. Стаховичем, и он обещал мне послать Вам «Крейцерову сонату». Он очень милый и

скромный человек, с большой начитанностью. Если не получили, то наверно скоро получите. Простите меня. Дай Бог Вам всего хорошего. Ваш искренно преданный Н. Страхов.

1890, 26 авг. Спб.

Целую Вас от всей души, дорогой Василий Васильевич, за Вашу статью обо мне, – это определение я сам себе давал, когда думал вообще о своих писаниях. Меня и удивляет и трогает, что Вы все это поняли и высказали123; сердечно благодарю Вас! Да и менее общие замечания – как верны и как прекрасно сказаны! Вообще, почти все, что прямо ко мне относится, очень хорошо; что же касается до рассуждения о славянофилах и западниках, то оно очень остроумно и глубоко, но слишком отвлеченно и поверхностно с фактической стороны. Поразительна и свежа мысль, что западники – более русские, более допетровские люди, чем славянофилы; но напрасно говорить, что славянофилы равнодушны к русской истории, народной словесности и т. д. Тут факты против вас. К. Аксаков, Хомяков, Киреевские, Гильфердинг и т. д.124 И нигилизма Вы не знаете, потому не видите, что западничество принимается худшими125 сторонами русской души, что нигилизм его логический плод. Об Европе Вы чудесно говорите и очень хорошо останавливаетесь в суждениях, смотря на нее, как на загадку. Но об этом вопросе так много писано, что – не говорю привести и разбирать, а хоть бы только упомянуть, что есть-де решения этой загадки, – нужно бы было. Вижу, что и тут Вы выступаете ярым примирителем, неукротимым обобщителем; не могу этому не сочувствовать, но не могу и не заметить, что дело у Вас ведется слишком быстро. Однако положение, что спор славянофилов с западничеством имеет всемирное значение – какая бесподобная и бесподобно сказанная мысль.

Это я писал уже дня три назад, но до сих пор не могу собраться окончить письмо к Вам. Простите меня! Я еще обдумаю Ваши похвалы и Ваши порицания и напишу Вам; но теперь я весь поглощен писанием ответа Вл. Соловьеву. Вы, конечно, знаете, что он опять выкинул штуку в «Русской Мысли»126. Я сперва сердился, потом успокоился и теперь пишу непрерывно и все разогреваюсь. Напишите мне Ваше мнение: ведь нужно ему отвечать?

Ваши «Три фазиса» просто не дают мне покоя127: как и что я с ними стану делать? Нужно хорошенько вчитаться и потом выправить середину. Но прошу Вас, дайте недельку срока.

Об Вашей статье в «Вопросах» нужно бы очень много говорить. Я думаю, что Вашего сомнения, точно ли я борюсь с Западом, и Вашего укора мне в теоретизме, – не поймет почти никто из читателей128. А что Вам открыли мои «Воспоминания о Достоевском», я не могу догадаться. В «Воспоминаниях» я был очень сдержан; это не была свободная статья; я писал правду, но ту, которую прилично и уместно было напечатать в самом «Собрании сочинений» Достоевского. Вообще, я пишу холодно и сухо129; но бывает у меня скрытый огонь, который Вы иногда хорошо видите. Почему Вы не находите у меня хорошего патриотизма? Об «1 марта» я один написал, – это мои статьи об нигилизме130. Польский вопрос я почувствовал сердцем- ведь во мне боль говорила.

Вижу, что Вы не поняли внутреннего выхода из рационализма, – правда, мое объяснение слишком кратко; нужно написать об этом книгу131. Слово «вражда» употреблено мною метафорически, – так, например: «эти два понятия враждебны одно другому». Может быть, неудачно выражение, но смысл не тот, который Вы даете.

Ну, простите мне. Еще раз от души благодарю Вас. Бесподобные замечания о моей ненависти к невежеству132, о моей объективности, о простоте изложения и проч., и проч., все это меня тешит несказанно, и не могу я не чувствовать Вашей доброты, теплой, чистой любви ко всему высокому и умному. Дай Бог мне вполне заслужить ее, дай Бог Вам сохранить этот пламень и найти для него более достойных писателей и встретить более достойных людей133.

Ваш душевно преданный Н. Страхов.

13 сент. 1890. Спб.

Написано: admin

Январь 28th, 2016 | 3:04 пп