Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов

Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи

С. Л. СОБОЛЬ — Проблемы общей биологии в поэме Лукреция

Для истории биологии и одной из ее стержневых проблем — вопроса о происхождении и эволюции органического мира — идеи, развитые Лукрецием в его гениальной поэме, предста­вляют, несомненно, глубочайший интерес. Созданная в I веке до н. э. выдающимся мыслителем, ученым и поэтом, стремив­шимся понять окружающий мир материалистически и очистить науку о природе от религиозно-мифических и идеалистических заблуждений, она является одним из важнейших и надежнейших источников для суждения о тех теоретических обобщениях, которых достигло античное естествознание, и, в частности, биология, на исходе своей истории.

На протяжении двух тысячелетий интерес к бессмертной поэме Лукреция неоднократно оживал. Для исторического анализа биологических идей многих ученых и философов до-дарвиновской эпохи, — и прежде всего идей французских материалистов XVIII века, — оказывается чрезвычайно суще­ственным установление того факта, что в состав их концепций вошли отдельные элементы представлений, излагаемых Лукре­цием в его поэме. Необходимость тщательно разобраться в био­логических высказываниях Лукреция диктуется, наконец, еще- и следующим соображением. После появления учения Дарвина многими историками биологии и философии неоднократна предпринимались попытки обнаружить его предшественников не только в новейшее время, но и в античной древности, хотя уже Целлер [1] в 1878 г. указывал, что «при ближайшем рассмо­трении . . . это родство старого с современным оказывается не столь глубоким». Поверхностность параллелей между теорией Дарвина и концепциями древних отмечалась после тога многими авторами. И тем не менее вплоть до наших дней не прекращаются эти попытки установить аналогию или даже прямое тождество между отдельными высказываниями Лукреция и различными положениями современной биологической науки. С. И. Вавилов[2] совершенно правильно указывает, что «не следует переоценивать, с точки зрения современной науки, отдельные удачные догадки Лукреция».

Имея в виду специально идею эволюционного развития органического мира, необходимо подвергнуть серьезному сомне­нию правомерность попыток обнаружить эту идею у Лукреция или, тем более, установить родство между его воззрениям» и учением Дарвина. Такие попытки свидетельствуют лишь об отсутствии у их авторов подлинного, научного исторического подхода как к науке античного времени, так и к науке совре­менной. Глубокое руководящее указание для действительно исторического анализа нам дал Энгельс в своем знаменитом «Введении» к «Диалектике природы»: «Современное изучение природы, — единственное, которое привело к научному, систе­матическому, всестороннему развитию, в противоположность гениальным натурфилософским догадкам древних и весьма важным, но лишь спорадическим и по большей части безрезуль­татно исчезнувшим открытиям арабов, — современное изучение природы, как и вся история, ведет свое летоисчисление. … со второй половины XV столетия».[3]

«Гениальные догадки древних», в том числе и Лукреция, занимают свое, совершенно определенное, место в истории науч­ных идей. Нет никаких оснований осмысливать их в свете фактических данных и теоретических обобщений биологической науки XIX—XX веков с ее совершенно иными историческими корнями и предпосылками, принципиально иным логическим строем, фактической основой и исследовательскими методами. Наоборот, историк обязан неизменно проявлять величайшую настороженность, чтобы за чисто внешним сходством слов и терминов не проглядеть глубокого различия в их фактическом и идейном содержании. Необходимость этого замечательно подчеркнул В. И. Ленин в своем «Конспекте книги Гегеля »Лекции по истории философии»», указав, что следует соблю­дать «строгую историчность в истории философии, чтобы не приписывать древним такого „развития» их идей, которое нам йонятно, но на деле отсутствовало еще у древних».[4] Был ли Лукреций эволюционистом, можно ли в отдельных его выска­зываниях и наблюдениях усмотреть элементы эволюционной идеи (подчеркиваем снова, что мы имеем в виду лишь идею эволюции органического мира), — эти вопросы можно решить не путем простого цитирования тех или иных мест его поэмы, — метода, к сожалению, слишком часто применяемого — а путем анализа его общей концепции и установления того органического места, которое занимают в этой концепции соответствующие высказывания и наблюдения.

  1. ЖИЗНЬ, ОРГАНИЗМ

Основные положения своей атомистической концепции Лукреций сплошь и рядом строит на аналогиях, заимство­ванных им из явлений, протекающих в органическом мире. Насколько убедительными являлись эти аналогии для философии и науки античного мира, в какой мере его атомистическая картина мира, таким образом обоснованная, представлялась им несомненной и правомерной, — это вопросы, получившие в настоящее время исчерпывающий ответ в исследованиях историков философии и физики. Нас здесь интересует в первую очередь то, что, применив этот прием доказательства, Лукреций тотчас же распространяет обратно доказанные им таким путем атомистические положения на организм. Иными словами, то, что с нашей современной точки зрения представляется лишь аналогиями, в глазах Лукреция носит характер прямого дока­зательства: в явлениях органической жизни Лукреций с боль­шей легкостью, с несомненной для него очевидностью обнару­живает моменты, подтверждающие всеобщность атомистического строения как неживых, так и живых тел природы, и данные, позволяющие ему решить вопросы о многообразии форм атомов («основных тел», «телец», «семян», «начал», «первоначал»), характере их движения и законах их сочетания.

Это не значит, конечно, что Лукреций не проводит никакой границы между телами неорганической и живой природы. Как мы увидим далее, он неоднократно подчеркивает качественное своеобразие организмов и отлично видит его. Но, вместе с тем, он постулирует то положение, что это качественное своеобразие основано на тех же закономерностях, на каких основано и свое­образие неорганических тел природы различного рода:

Что же такое еще смущает твой ум и колеблет И заставляет его сомневаться, что можно началам, Чувства лишенным, рождать существа, одаренные чувством? Это наверное то, что ни лес, ни земля, ни каменья Чувства живого родить и в смешении даже не могут. Должен, однакоже, ты припомнить, что я не считаю, Будто решительно всё, что рождает способное к чувству, Тут же должно порождать непременно и самые чувства; Важно здесь, прежде всего, насколько малы те начала, Что порождают собой ощущенье, какой они формы,

Также какие у них положенья, движенья, порядок. Этого мы ни в дровах, ни в комьях земли не заметим, Но, коль загнили они, разлагаясь как будто от ливней, То производят червей, потому что материи тельца, Прежний порядок тогда изменяя в условиях новых, Сходятся так, что должны зарождаться живые созданья»

(II. 886—901)

Таким образом, своеобразие организмов, как и своеобразие любых тел неживой природы, основано только на том,

Как и в порядке каком сочетаются между собою Первоначала вещей и какие имеют движенья?

(7/, 884—885)

И если первоначала, полученные живыми созданиями в виде пищи из земли или из других организмов, природа преобразует путем новых их сочетаний в ткани и чувства этих живых созда­ний, то это происходит

Тем же примерно путем, как она и сухие поленья, В пламени все разложив, заставляет в огонь обращаться.

(II, 881—882)

Исходное положение Лукреция заключается, как известно, в том, что «ничто не способно возникнуть из ничего». Если бы это было не так, то «всяких пород существа безо всяких семян [«первоначал»] бы рождались». В действительности же всё возникает из определенных первоначал: только там могут обра­зоваться различные тела природы, где имеются необходимая для них «материя», свойственные им первоначала. У различных тел природы имеется много общих, одинаковых первоначал. В различных комбинациях и в различном количестве эти неизменные, вечные первоначала и образуют ту материю, из которой состоят все тела в мире, как неживые, так и организмы. И те и другие временны, преходящи, смертны; бессмертны лишь первоначала, из которых они состоят и на которые их вновь разлагает природа, когда они прекращают свое существо­вание. И из этой-то непреходящей материи, совершающей свой вечный круговорот через тела живой и неживой природы, возникают всё «новые вещи»: созвездия, которые «насыщает» первоначалами эфир, и моря, которые «полнятся» ключами и реками, и растения, которых кормит и выращивает «земля- искусница», и животные, которым доставляет пищу в виде растений та же земля и которых «из роду в род возрождает

Венера» (I, 156—231).

Первое важное для нас положение Лукреция заключается, следовательно, в том, что организм со своим смертным телом представляет собою, как и все другие тела в мире, своеобразное сочетание неизменных, бессмертных первоначал. Это своеобра­зие, как уже указывалось, определяется только тем,

………………….. …………………………………………………………… с какими

И в положенья каком войдут в сочетание те же Первоначала и как они двигаться будут взаимно. Те же начала собой образуют ведь небо и землю, Солнце, потоки, моря, деревья, плоды и животных. Но и смешения их, и движения в разном различны.

(7, 817—822)

Нет необходимости предполагать, что первоначала, из которых возникает и состоит организм, наделены теми же специфическими особенностями, какие свойственны самому организму. Живых частиц, живых первоначал, которые были бы подобны живым созданиям в целом или обладали какими-либо чувствами, нет и не может быть. Если бы они существовали, то были бы так же смертны, как и сами организмы, и

………………………………….. из их сочетаний друг с другом

Только б одна мешанина созданий живых получалась Так же, как если бы все воедино сошлись и смешались Люди, и звери, и скот, ничего бы от них не родилось.

(7/, 919—922)

Организм возникает из начал, «лишенных чувств». Живые черви зарождаются в навозе и гниющей земле, разлагающейся на свои первоначала под действием проливных дождей. Первоначала воды, листьев, травы, переходят в тело скота, а первоначала тела животных переходят в тело человека, когда он питается их мясом. Так, одни и те же первоначала в различных соче­таниях образуют тела мертвой природы и различных орга­низмов.

Однако многообразие мира и организмов оставалось бы непонятным, если бы все первоначала были абсолютно одно­родны. Существует много различных видов первоначал, отли­чающихся друг от друга своей формой, величиной и физиче­скими качествами. Все тела природы представляют собою «смесь различных семян». Чем сложнее тело, чем «больше в нем сил и возможностей», тем «больше оно заключает разного, рода начал совершенно различного вида» (II, 585—588). Орга­низмы — наиболее сложные из всех тел природы. Они построены

…………………………………………………………………………….. из крови,

Мяса, костей, из тепла, из жил, сухожилий и влаги; Всё это также совсем не похоже одно на другое, И образовано всё из начал по фигурам не сходных.

(И, 668—671)

Необычайное многообразие самих организмов точно так же объясняется величайшим многообразием сочетаний различного вида первоначал:

…………………………….. во всем потаенно сокрыты

Многих вещей семена и начала различного вида

(II, 677—678)

Различия между разными породами скота и других животных, между различными растениями и основаны на разнородности образующей их материи:

… велика разнородность материи в каждом отдельном Виде травы полевой

(II, 666—667)

Огромное многообразие сочетаний различных первоначал можно видеть из того, что,

………………………………….. хотя существует и множество общих

Первоначал у вещей, тем не менее очень различны Могут они меж собой оставаться во всем своем целом; Так что мы в праве сказать, что различный состав образует Племя людское, хлеба наливные и рощи густые.

(II, 695—699)

Лукреций подчеркивает, что все организмы, даже наимель­чайшие, представляют собою в высшей степени сложные сочетания этих разнородных и чужеродных невидимых перво­начал. «Первоначала лежат за пределами нашего чувства, будучи мельче всего, что уже недоступно для глаза». Но из этих невидимых первоначал образованы невидимые же, но очень сложные органы и отделения многих животных и растений:

Много, во-первых, таких существует животных, которых Третьей доли уже мы никак не способны увидеть. А каковы же нутра у них части любые должны быть? Сердца комок или глаз? Их отдельные члены, суставы? Как они малы! А все по отдельности первоначала, Сущность откуда души или духа должна получаться? Разве не видно тебе, до чего они тонки и мелки? Дальше, растения все, издающие резкий и острый Запах, полынь, например, горьковатая, иль панацея, Иль чернобыльник пахучий, иль терпкий тысячелистник, — Если к любому из них ты хотя бы слегка прикоснешься Пальцами, всё ж на руке останется запах противный.

(IV, 116—126а)

С той же атомистической точки зрения объясняет Лукреций яе только строение организма, но и процессы жизнедеятель­ности. «Толчки и удары» извечно движущихся и сталкиваю­щихся друг с другом первоначал «порождают собою движения жизни» (II, 227—228). Эти «движения жизни» возникают только в том случае, когда первоначала образуют сочетания, характерные для организмов. Именно возникновение таких сочетаний должно неизбежно приводить к такого рода движе­ниям, толчкам и ударам составляющих организм первоначал, которые Лукреций называет движениями жизни (genitales motus, vitales motus—II, 228; 948):

Чувствам… нельзя оказаться в каком-либо теле, Прежде того, как само народится живое созданье, Ибо материя вся, пребывая рассеянной всюду — В воздухе, в реках, в земле и во всяких земли порожденьях, — Не образует еще, не сошедшися в должном порядке, Жизни движений в себе, от которых всезрящие чувства Вспыхнувши, зорко блюдут и хранят все живые созданья.

(II, 937—943)

Ничего больше не разумеет Лукреций под движениями жизни, кроме движений первоначал, поддерживающих в орга­низме характерное для него сочетание этих первоначал. Действие очень сильного удара, вызывающего смерть, разру­шение организма, заключается в том, что

.. . тогда у начал разрушаются их положенья И прекращаются тут совершенно движения жизни Вплоть до того, что материя вся, сотрясенная в членах, Узы живые души отторгает от тела и душу, Врозь разметав ее, вон чрез отверстия все выгоняет.

(II, 947—951)

Наоборот,

……………………………………………………….. при менее резком ударе

Могут его одолеть уцелевшие жизни движенья И, одолев от толчка происшедшую сильную бурю, Всё возвращают опять к теченью по прежнему руслу, А завладевшее было всем телом движение смерти Врозь разгоняют и вновь зажигают угасшие чувства.

(II, 954—959)

Точно так же боль возникает вследствие того, что «тела основные», которые какая-либо сила выводит из их обычного, нормального положения «в членах и в мясе живом», «во глубине своих гнезд приходить начинают в смятенье». Когда же они водворяются на свои прежние места, чувство боли сменяется «отрадным чувством» (II, 963—966).

Однако далеко не все первоначала, образующие организм, в одинаковой мере ответственны за то, что обеспечивает его жизнедеятельность. «Коль даже и много отнято тела у нас, всё же жизнь остается во членах». То, чего организм не может лишиться, не поплатившись за это жизнью, это тончайшие первоначала «теплоты и воздуха». Это непосредственно дока,- .зывается тем, что

……………………………… когда ускользает лишь самая малость

Тел теплоты и чрез рот улетучится воздух наружу, Сразу уходит вся жизнь, покидая и жилы и кости. Можешь отсюда понять, что далёко не все выполняют Ту же работу тела и жизнь обеспечить способны, Но, главным образом, те, что собой семена представляют Ветра и жара, блюдут, чтобы жизнь оставалась во членах. Значит, и жизненный жар, и ветер присутствуют в самом Теле у нас, уходя из него с наступлением смерти.

(7//, 121—129)

Мельчайшие, необычайно гладкие, округлые и подвижные первоначала теплоты, воздуха и ветра в совокупности с телами четвертого рода, которые не имеют никакого названия, но представляют собою наиболее мелкие, гладкие, тонкие и подвиж­ные элементы, какие только существуют в природе, образуют в своем сложном сочетании материальную сущность того, что мы называем душой и духом (разумом). Душа и дух (anima и animus) являются такими же «отдельными частями», органами тела, как

…………………………………………………………….. руки и ноги

Или глаза составляют живого создания части.

(III. 96—97)

Дух (разум, ум) и душа тесно свлзаны друг с другом и «обра­зуют единую сущность». Но дух «господствует» над всем телом. Он расположен «в середине груди» (III, 136—140):

Мечутся здесь и боязнь и ужас, и сладко трепещут Радости. Вот почему ума здесь обитель и духа. Часть остальная души, что рассеяна всюду по телу, Движется волей ума и его мгновенью подвластна.

(III, 141—144)

Наиболее тонкая, безымянная часть духа возбуждает в нас движения чувства и мысли. Она движется к членам первая, следом за нею движутся «тепло и ветра незримая сила»,

…………………………….. воздух затем, а затем уж и всё остальное:

Бьется и кровь, и внутри повсюду по мясу проходит Чувство, пока, наконец, и до мозга костей не достигнет, — Будь удовольствие то иль противное жгучее чувство.

(III, 248—251)

Важнейшими, основными проявлениями жизнедеятельности животных и человека являются питание и рост, обеспечивающие сохранение и нормальную деятельность индивида, и размноже­ние, обеспечивающее сохранение рода. Но и растениям, которым Лукреций очень часто противопоставляет животных, как орга­низмы одушевленные (animantes), свойственны те же основные проявления жизнедеятельности. Сущность питания, роста и раз­множения Лукреций опять-таки трактует исходя из основных лоложений своей атомистической теории.

Без пищи ни один организм не в состоянии поддержать свое существование :

………………………………….. без дождей ежегодных в известную пору

Радостных почва плодов приносить никогда не могла бы,

Да и порода живых созданий, корму лишившись,

Род умножа*ь свой и жизнь обеспечить была бы не в силах.

<7, 192—195)

Эту всеобщую для организмов потребность в пище о« в другом месте описывает еще следующим образом:

«Но, возразишь ты, гласит сама очевидность, что в токи Воздуха всё из земли вырастает и кормится ею, И коль дождей не пошлет в надлежащую пору погода, Чтобы под ливнем из туч закачались, согнувшись, деревья, И если солнце всего не согреет теплом благодатным, То ведь не смогут расти ни деревья, ни злаки, ни звери». Правильно. Да и коль нас не питала бы твердая пища С нежноцю влагой, то жизнь, покидая нас с гибелью тела, Все бы и мышцы тогда и все кости оставила наши.

(I, 803—811)

Чем же объясняется эта потребность организмов в пище? Нас, говорит Лукреций, не должно удивлять, что она заложена в самой природе всяких созданий. Из всех вещей, в том числе и из организмов, разными путями постоянно вытекают, уходят составляющие их первоначала. Особенно много их теряют животные вследствие свойственных им постоянных движений. Они улетучиваются с дыханием, выходят с потом (IVv

858—864):

…………………………………………….. изнутри вытесняясь наружу.

Тело при этом редеть начинает, и вся его сущность Рухнуть готова уже, и страдания следуют дальше. Пища затем и нужна, чтобы ею поддерживать тело, Чтобы она, расходясь, возрождала в нем сызнова силы В членах и жилах и пасть ненасытного чрева заткнула.

(IV, 864—869)

И растекается пища по жилам, растя и питая Всякие члены у нас, пробиваясь и в самые ногти.

(VI, 946—947)

Таким образом, с пищей вводятся в организм новые перво­начала взамен утраченных им или, при росте организма, для: увеличения количества соответствующих первоначал, образую- щнх различные органы тела. В силу этого пища, которою питаются разные организмы, должна быть различной, и это же относится к различным органам и частям тела, которые нуждаются в различных видах первоначал в соответствии со своим составом:

И несомненно, что мы подкрепляем себя и питаем Пищею, свойственной нам, а иные Созданья — иною. Ведь коль во многих вещах однородные первоначала Смешаны многих вещей в сочетании многообразном, Разные вещи должны и питаться различною пищей.

(I, 812—816)

Кроме того, так как пища растит и питает нам тело, Надо считать, что и вся наша кровь, наши жилы и кости Из чужеродных вещей должны состоять непременно.

(1, 859—860

Поэтому из пищи, поступившей в организм, в отдельные члены (органы) тела проникают только подходящие им первоначала «и там, сочетаясь вместе, рождают они движения нужные». Непригодные извергаются, так же как выходят из тела много­численные первоначала, которые «ни с чем не могли ни войти в сочетанье, ни внутри воспринять и усвоить движения жизни»

(II, 711—717).

С питанием связан и рост организмов, который опять-таки основан на тех же началах, что и увеличение, рост любого тела природы. Рост обеспечивается существованием в природе бесконечного количества первоначал одного и того же рода и тем, что в результате своих бесконечных столкновений перво­начала

Распределяются все по местам сообразно их роду: Влага ко влаге течет, земля же из тела земного Вся вырастает, огонь — из огней и эфир — из эфира, Вплоть до тех пор, пока всё до предельного роста природа Не доведет и конца не положит вещей совершенству.

(II, 1113—1117)

Это же мы наблюдаем и у организмов:

…………………… дожди исчезают, когда их низвергнет

Сверху родитель-эфир на земли материнское лоно. Но наливаются злаки взамен, зеленеют листвою Ветви дерев, и растут, отягчаясь плодами, деревья Весь человеческий род и звери питаются ими, И расцветают кругом города поколением юным, И оглашается лес густолиственный пением птичьим; Жирное стадо овец, отдыхая на пастбище тучном, В неге ленивой лежит, и, белея, молочная влага Каплет из полных сосцов, а там уж и — юное племя На неокрепших ногах по мягкому прыгает лугу, Соком хмельным молока опьяняя мозги молодые.

<7, 250—261)

Эта великолепная картина пышно расцветающей жизни получает затем вполне строгое объяснение в духе учения Лукреция:

. . . всё то, что кругом развивается в радостном росте И* достигает, идя шаг за шагом, зрелости полной, Более тел принимает в себя, чем наружу выводит, Ежели пища легко еще в жилы проходит и если Не раздалось до того, чтобы много оно выделяло И раздавало скорей, чем питается в возрасте этом.

(II, 1122—1127)

Рост, следовательно, есть преобладание (чисто количественное) поступающих в организм необходимых ему первоначал над непрерывно уходящими, утекающими из организма соответ­ствующими же первоначалами. Прекращение роста происходит тогда, когда «в жизненных жилах» собирается столько же первоначал, «сколько из них, вытекая наружу, исходит». Это и есть предел роста каждого вида организмов, когда «на раз- витье вещей природа узду налагает» (II, 1128—1130; 1118— 1121).

Этот предел возникает в силу того, что

………………….. всему, что способно родиться,

При зарожденьи дана материи точная доля.

(7, 203—204)

Если бы это было не так, то возможны были бы люди-вели­каны, которые переходили бы море вброд или

…………………………….. руками могли расторгнуть великие горы

И поколенья людей превзойти продолжительной жизнью…

(7, 201—202)

Размножение обеспечивает продолжение рода. Венера, любовь, чувство любви, свойственное всем организмам, — важнейшее проявление жизни, ибо только благодаря ему стано­вится возможным непрекращающийся поток жизни. С этого и начинает Лукреций свою поэму — с обращения к жизнетво- рящей, благой Венере, богине любви и весны. Она наполняет жизнью «и всё судоносное море, и плодородные земли», благо­даря ей «все сущие твари жить начинают и свет, родившися, солнечный видят», «земля-искусница пышный стелет цветочный ковер», упоенный обаянием любви «скот, одичав, по пастбищам носится тучным и через реки плывет», она возбуждает «у всех к продолжению рода желанье» (I, 1—23).

В основе размножения лежит всё то же наличие в природе бесконечного количества первоначал, одинаковых по форме и другим свойствам. Именно поэтому в природе немыслимы единичные вещи. Если допустить существование такой вещи, то из этого неизбежно следует, что количество образовавших ее первоначал конечно на всем протяжении бесконечной вселенной. Но тогда возникает вопрос, каким образом это конечное число первоначал собралось в одной точке вселенной, чтобы образовать эту единственную в своем роде вещь. Это, конечно, невозможно, и в действительности должно происходить обратное: если известные первоначала существуют в ограни­ченном количестве,

………………………………….. то тогда их вечно рассеивать будут,

В стороны врозь разнося, материи розные токи,

Так что они никогда не смогут, сойдясь и сплотившись,

Ни удержаться в связи меж собой, ни расти, умножаясь.

(II, 561—564)

Но в природе всех вещей мы наблюдаем как раз обратное. Даже наиболее редкие животные, каким является, например, слон, — животное с очень небольшой плодовитостью, — у себя на родине встречается в огромных количествах:

…………………………………………….. Всю Индию крепкой стеною

Множество тысяч столбов ограждает из кости слоновой, Так что проникнуть туда невозможно: такая там сила Этих зверей, а у нас лишь изредка можно их встретить.

(II, 537—540)

Но если так обстоит дело у животного, которое плодится столь медленно, как слон, то что же сказать о других орга­низмах, размножающихся быстрее? Нет в природе ни одной такой вещи, которая не являлась бы одной из многих «одно­родных той же породы»:

…………………… Взгляни, например, на созданья живые,

И ты увидишь, что так нарождаются горные звери, Так поколенья людей возникают и так же немое Племя чешуйчатых рыб и все особи птиц окрыленных.

(II 1080—1083)

Именно эта необычайная способность к размножению, свой­ственная всем организмам, этот неуемный поток жизни и создает то, что «никогда нельзя смертоносным движеньям жизни навек одолеть и ее истребить совершенно» (II, 569- 570). Организмы, как и все тела в природе, достигнув зрелости, стареют и разрушаются, «и движенья, что жизнь создают и способствуют росту, вечно созданья свои сохранять нерушимо не могут» (II, 571—572). Отсюда вековечная война между животворными и смертоносными силами природы:

То побеждают порой животворные силы природы, То побеждает их смерть. Мешается стон похоронный С жалобным криком детей, впервые увидевших солнце.

(II, 575—577)

Это чередование жизни и смерти — неизбежный, законо­мерный и благотворный процесс. Жизнь и смерть — две стороны одного и того же явления — извечного, непрекращающегося круговорота материи во вселенной. Все тела вселенной смертны и постепенно приходят в ветхость и разрушаются. Достигнув предельной вершины своего роста и пройдя через период воз­мужалости, организм начинает подвергаться ломке, жизнь постепенно приходит в упадок. Чем крупнее оказался организм к концу своего разрастанья, тем больше он теряет первоначал. Пища, которая теперь не легко и лишь слабой струей растекается яо жилам, не восполняет убыли. Кроме того, подвергаясь непрерывным толчкам со стороны потоков первоначал извне, он разрушается еще быстрее. Так наступает смерть организма (II, 1130—1143). Одни только первоначала бессмертны и, соче­таясь каждый раз наново, создают по вековечным законам своего движения и сцепления всё новые и новые индивидуальные тела того же рода. Если бы это было не так, — спрашивает Лукреций, —

Как и откуда тогда возрождает Венера животных Из роду в род, иль откуда земля-искусница может Из роду в род их кормить и растить, доставляя им пищу?

(7. 227—229)

Она в состоянии осуществить это потому, что

… природа всегда возрождает одно из другого И ничему не дает без смерти другого родиться.

(I, 263—264)

И это означает только то, что на протяжении своего индиви­дуального существования каждый организм, как и всякое другое тело природы, постепенно как бы тает и в конце концов исчезает полностью. Но «ссовокупность вещей» стоит нерушимо

В силу того, что тела, уходящие прочь, уменьшают Вещи, откуда ушли, а другие собой приращают: Те — заставляя стареть, а эти — цвести им на смену, Всё же не медля и тут. Так весь мир обновляется вечно; Смертные твари живут, одни чередуясь с другими, Племя одно начинает расти, вымирает другое, И поколенья живущих сменяются в краткое время, В руки из рук отдавая, как в беге, светильники жизни.

(II, 72—79)

Этим бессмертным поэтическим образом можно закончить изложение представлений Лукреция о сущности жизни и орга­низма. Нет нужды ни критиковать эти представления с точки зрения современной науки, ни отыскивать в них сходства и параллели с теми или иными современными представлениями или зачатки их. Материалистическая концепция жизни и орга­низма, созданная Эпикуром и столь блестяще развитая Лукре­цием, была направлена своим острием против античных идеали­стических концепций жизни. Система Лукреция стройна и последовательна, и не содержит внутренних противоречий. Она является высшим достижением античного материализма, и именно в этом аспекте мы и должны воспринимать ее. Для своего времени она представляла .выдающееся прогрессивное явление, полностью перестроив на новых началах античные представления о сущности жизненных явлений.

зировать опять-таки в свете общей атомистической теории. Имеет ли это многообразие какие-либо пределы? Чем опреде­ляется возможное и невозможное в нем? Что представляют собою составные элементы этого многообразия (виды)? Насколько они стойки и какими силами удерживается их стой­кость? Каковы взаимоотношения между организмами, как составными элементами многообразия (видами), и окружающей их средой? Чем объясняется целесообразность в строении и жизнедеятельности организмов? Таков тот круг вопросов, связанных с наличием в природе многообразия жизни, на которые Лукреций пытается дать ответ в своей поэме.

Самый факт многообразия объясняется тем, что «всё из семян [первоначал] созидается определенных». «Всё из всего» не может возникать, «ибо отдельным вещам особые силы присущи» (I, 169—173). Это и приводит к образованию раз­личных вещей. Но вовсе не все различные виды первоначал могут безразлично сочетаться друг с другом. Если бы это было не так, то возможны были бы любые сочетания, и, наоборот, раз возникшие сочетания имели бы мало шансов непрерывно повторяться, воспроизводя себе подобные сочетания:

……………………………… тогда ты повсюду встречал бы чудовищ,

И полузвери везде, полулюди водились, и также Длинные ветви порой вырастали б из тела живого; Множество членов морских у земных бы являлось животных, Да и химер бы тогда, извергающих пламя из пасти, На всеродящей земле выращивать стала природа. Но очевидно, что так никогда не бывает, и вещи, Лишь от известных семян и от матери также известной Все возникая, растут, сохраняя все признаки рода.

(II, 701—709)

Это основное ограничение, которое вносит в многообразие «природа вещей», осуществляется вполне закономерно. Законы эти уже известны нам: сочетания первоначал могут происходить только выборочно, и только выборочно же организм восприни­мает из пищи те первоначала, которые подходят для членов его тела; все первоначала, которые «ни с чем не могли ни войти в сочетанье, ни внутри воспринять и усвоить движения жизни», «назад извергаются в землю природой». Эти законы, как подчеркивает Лукреций, относятся не только к созданьям живым. Все многообразие вещей во вселенной, как живых, так и неживых, одинаково ограничено возможностью возникновения только таких сочетаний, в которых сложно связаны друг с другом первоначала соответствующей природы (II, 710—729).

Эта мысль находит свое дальнейшее и более углубленное выражение в книге V поэмы. Полемизируя с Эмпедоклом, Лукреций здесь особенно резко настаивает на том, что всякие чудовища типа Кентавров, Скилл и Химер, у которых в одном теле соединены разнородные части совершенно различных, далеких друг от друга по своей природе животных, никогда не могли возникнуть, не могли существовать. Как могут, в самом деле, сочетаться друг с другом лошадь и человек в виде кен­тавра, раз эти два организма проходят весь круг своего развития в совершенно различные сроки? В трехлетнем возрасте человек все еще остается младенцем, между тем как «ретивый конь» находится в полном расцвете; когда же человек достигает «цветущей юности»,

…………………………….. у коней начинают от старости силы

И одряхлевшие члены слабеть с убегающей жизнью.

(V, 886—887)

Точно так же

…………………………….. немыслимы Скиллы, которых тела полурыбьи

Ярые псы обвивают кругом, да и прочие твари, Члены которых живут, как мы видим, в разладе друг с другом, И невозможно для них ни расцвета совместно достигнуть, Ни равномерно мужать, ни утрачивать силы под старость; Не пламенеют они одинаковой страстью, не сходны Нравом они, и телам их различная пища полезна. Так от цикуты стада бородатые часто жиреют, А человеку она смертоносною служит отравой.

(V, 892—900)

Немыслима и Химера «с телом тройным и единым», — «лев головою, задом дракон и коза серединой», — выдыхавшая «зияющей пастью» «страшный из тела огонь» (V, 904—907), ибо и тело льва так же подвержено уничтожающему действию огня, как тело любого другого животного. Эти измышления не имеют под собой никакого реального основания. Фантасти­ческие образы таких «тварей со смешанным телом» могли возникнуть лишь в голове людей под влиянием тех тонких «призраков», — отраженных образов отдельных действительных вещей, — которые всегда бродят в воздухе и причудливо пере­плетаются друг с другом (IV, 722—748). В действительной же природе такие существа не могли возникнуть ни в пору юности Земли, ни позже,

Ибо и то, что теперь из земли вырастает в избытке, —

Разного рода трава и злаки, и поросль густая, —

Всё же не может никак в сплегеньи взаимном возникнуть:

Всё вырастает своим чередом, и все вещи законы

Твердо природы блюдут и отличья свои сохраняют.

(у, 920—924)

Вот эта способность сохранять свои отличья и позволяет нам четко отграничить один вид организмов от другого, ибо всякие создания имеют «свои самобытные свойства» (I, 781):

Так, хоть нередко стада на одной луговине пасутоя И густорунных овец, и племени коней отважных, И круторогих быков под той же небесною кровлей, И утоляют в одной и той же реке свою жажду, Разно, однако, живут; и родителей свойства, и нравы Все сохраняют они по наследству в отдельных породах.

(II, 660—665)

Видовые различия организмов выражаются как в их внешнем и внутреннем строении, так и в их питании, вкусах, привычках и поведении:

. . . . птицы всегда в своем оперении пестром Пятна на теле хранят, присущие каждой породе…

<7. 589—590)

Раз непохожи они [организмы] по наружности, и по породам. ..

Значит, они состоят из семян точно так же различных.

И, следовательно,

. . . . должны различаться

Все промежутки, пути (что порами мы называем) В членах повсюду, во рту и в самом, разумеется, нёбе.

(IV, 646—651)

Разным живым существам для поддержки их жизни потребны Разные вещи …

Из-за различия в их существе и различий в строеньи Тканей у них основных и фигур их первичных зачатков.

(VI, 713—П6)

Издали даже пчела привлекается запахом меда,

Коршунов — падаль манит, по следам же копыт раздвоённых

Чуют собаки, куда побежать за укрывшимся зверем . . .

Нюх, таким образом, дан различный различным созданьям. . .

(IV, 619—684)

………………………………………………………………….. присуща свирепая лкУгость

Львиной семье, и лисе — коварство, а прыткость оленям Передана от отцов, и в отцовском дрожат они страхе …

…………………………………………….. и все остальные подобные свойства

Всем врождены и живут от младенчества в теле и в нраве.. .

(III, 141—145)

Причина видовых различий коренится в том, что

… при созданьи вещей, ведь должны непременно Первоначала вносить потаенную, скрытую сущность, Чтоб не являлось ничто препятствием или помехой Всяким созданьям иметь свои самобытные свойства.

(7, 178—181)

Точно так же и другой важный видовой признак — постоян­ное сохранение рода путем размножения, при котором всегда возникают особи, подобные другим особям того же вида — объясняется, как мы уже знаем (см. выше — в разделе о раз­множении организмов), наличием в природе бесконечного числа первоначал одного и того же рода.

Мы только что видели, что, говоря о различных признаках, характерных для вида, Лукреций постоянно ссылается на пере­дачу этих признаков по наследству от одного поколения к другому. Наследственность является тем именно механизмом, который обеспечивает абсолютную, по мнению Лукреция, стойкость, неизменность вида. Наследственность является общим свойством всех организмов, ибо все вещи растут посте­пенно «из известных семян [первоначал], как и должно, род свой при этом всегда сохраняя», все вырастает из своей материи и живет ею (I, 188—191). Неизменность наследственных признаков основана на том, что в теле отдельных пород вся материя «должна пребывать неизменной». И это понятно, ибо каждому роду вещей «положены твердые грани» для роста и жизни, и «установлено, что, сообразно законам природы, могут они породить и чего совершенно не могут». Все это было бы невозможно, если бы первоначала могли изменяться. Тогда

Было б неясно для нас и то совершенно, что может Происходить, что не может, какая конечная сила Каждой вещи дана и какой ей предел установлен. И не могли б столько раз повторяться в отдельных породах Свойства природные, нрав и быт, и движения предков.

(/, 594—598)

На воззрениях Лукреция, касающихся законов наследствен­ности, сильно сказались идеи, развитые автором знаменитых книг «О семени и природе ребенка» из Гиппократова сборника. Так же, как и автор этих книг, Лукреций представлял себе, что детородное семя (semen в отличие от semina, которые в обычном словоупотреблении Лукреция означают то же, что priraordia—

первоначала, семена) как у мужчины, так и женщины, «созре­вает» в различных членах тела (IV, 1031), затем оно «оставляет свое место» и,

… по суставам стремясь и по членам, уходит из тела, В определенных местах накопляясь по жилам, и тотчас Тут возбуждает само у людей детородные части.

(IV, 1042—1044)

Бесплодие или плодовитость определяются характером дето­родного семени. Так, при бесплодии родителей,

……………………………………………………………………….. иль слишком густое

Семя у них, иль оно чрезмерно текуче и жидко. Жидкое (так как прильнуть к надлежащему месту не может) Тотчас стекает назад и уходит, плода не зачавши; Семя же гуще, из них извергаяся сплоченным больше, Чем надлежит, иль лететь не способно достаточно быстро, Иль равномерно туда, куда нужно, проникнуть не может, Или, проникнув, с трудом мешается с семенем женским.

Крайне существенно тут, при смешеньи семян обоюдном, Чтоб в сочетанье они плодотворное вместе сливались: Жидкое семя с густым, густое же с семенем жидким.

(IV, 1240—1247; 1257—1259)

Тот или иной характер детородного семени зависит, по Лукрецию, существенным образом от того,

…………………………………………….. какой мы питаемся пищей,

Ибо от пищи одной семена в нашем теле густеют, Наоборот, от другой становятся жиже и чахнут.

(IV, 1260—1262)

В соответствии со всеми рассмотренными выше данными, мы имеем полное основание заключить, что «детородное семя» пред­ставляет собою некий сложный комплекс первоначал, или семян, тот «зачаток», который, сливаясь при оплодотворении с соответ­ствующим «зачатком», «детородным семенем» матери, дает жизнеспособный плод. Таким образом, существенное различие между автором книг «О семени и природе ребенка» и Лукрецием заключается в том, что первому совершенно чужда атомистиче­ская концепция Лукреция, по которой наследственные свойства, заложенные в зачатках, в детородном семени родителей, опреде­ляются входящими в них первоначалами с их «потаенными, скрытыми сущностями» и характерными для данного вида орга­низмов сочетаниями этих первоначал. Это же коренным образом отличает представления Лукреция от всех позднейших (вплоть до нашего времени) корпускулярных теорий наследственности, для которых характерно признание особых материальных частиц наследственного вещества.

В книге IV поэмы мы находим известное место, в котором некоторые современные авторы[5] усматривают предвосхищение законов наследственности, установленных Дарвином и Менделем. Это место действительно представляет большой интерес, так как свидетельствует о том, что сведения и наблюдения древних в области явлений наследственности, или точнее — распределе­ния наследственных признаков родителей и более ранних предков у потомков, были в достаточной мере обстоятельны. Установлено, однако, что всё это место книги IV имеет много общего с упомя­нутой уже книгой Гиппократова сборника «О семени»[6] и что, таким образом, Лукреций не был оригинален в излагаемых им здесь представлениях. Что же касается обычного для Лукреция атомистического истолкования описываемых им явлений насле­дования признаков, то, как мы только что видели, «первоначала» (атомы) Лукреция имеют весьма мало общего как с представле­нием о «семени» Гиппократа, так, конечно, и с «геммулами» Дарвина и, тем более, с генами современной генетики. Но уж совсем наивно вычитывать у Лукреция, как это делает Мак Лин, «принцип рецессивных (и, как, конечно, предполагается, доми­нантных) признаков».

Лукреций указывает, что сходство детей с отцом или с матерью определяется тем, чье семя — отца или матери — получило преобладание, когда их семя смешалось при зачатии, т. е. «женская сила верх над мужскою возьмет» или наоборот. Дети же, которые проявляют черты обоих родителей, рождаются в том случае, когда ни семя отца, ни семя матери не сможет «ни победить, ни быть побежденным». Иногда дети бывают «с дедами схожи лицом и на прадедов часто походят». Объяс­няется это тем, что нередко родители (parentes)

…………………………….. в своем собственном теле скрывают

Множество первоначал в смешении многообразном, Из роду в род от отцов к отцам по наследству идущих.

(IV, 1220—1222)

Мысль о том, что первоначала, передаваемые родителями детям, могут, в зависимости от случая, образовывать различные сочетания, возможность каждого из которых принималась Лукре­цием, поскольку речь идет во всех случаях о сочетаниях соответ­ствующих друг другу начал, — такая мысль должна была явиться у Лукреция с неизбежной необходимостью:

Так производит детей жеребьевкой Венера, и предков Волосы, голос, лицо возрождает она у потомков. Ибо ведь это всегда из семян возникает известных, Так же, как лица у нас и тела, да и все наши члены.

(IV, 1223—1226)

Нетрудно видеть, что все эти рассуждения Лукреция пол­ностью основаны на его общих атомистических представлениях и имеют лишь некоторое, и притом только внешнее, сходство с так называемыми «законами» Менделя.

Лукреций вводит, наконец, в понимание явлений наследствен­ности и чисто количественный момент, что он, несомненно, цели­ком заимствовал из указанной книги Гиппократова сборника:

Дальше: как женщин рождать способно отцовское семя, Так материнская плоть — произвесть и мужское потомство. Ибо зависят всегда от двоякого семени дети, И на того из двоих родителей больше походит Всё, что родится, кому обязано больше; и видно, Отпрыск ли это мужской или женское то порожденье.

(IV, 1227—1232}

Рассмотренное положение Лукреция о том, что «производит детей жеребьевкой Венера», находится в полном соответствии с признанием им наличия у всех видов организмов индиви­дуальных отличий:

……………………………… посмотри на людей, посмотри на немое

Племя чешуйчатых рыб, на стада, на зверей и на стаи Пестрые птиц

В особь любую вглядись по отдельности в каждой породе, Ты убедишься, что все они разниться будут фигурой.

(II, 342—348)

Эти индивидуальные отличия позволяют детям узнавать своих матерей, и, наоборот, матери— своих детенышей, «а они это могут, как видишь, да и не хуже людей друг друга всегда различают» (II, 349—351). Не следует, однако, так понимать Лукреция, будто он считает, что это является «целью», «назна­чением» индивидуальных отличий, — они представляют собою лишь неизбежный результат игры случая при возникновении различных комбинаций, сочетаний отцовских и материнских первоначал. Это доказывается хотя бы тем, что и у «раковин всяких» и у отдельных хлебных зерен «злаков любых» также невозможно найти «совершенно похожих так, чтобы не было <в них хоть каких-нибудь мелких отличий» (II, 371—380).

Признание Лукрецием наличия у организмов индивидуаль­ных изменений, на первый взгляд, как будто противоречит его- утверждению, что виды растений и животных абсолютно неиз­менны. В действительности это не так, и именно его общая атомистическая концепция требует принятия обоих указанных положений. Индивидуальные отличия затрагивают лишь самые несущественные, незначительные признаки, не играющие какой- либо роли в характеристике фундаментальных особенностей вида. Они и являются, как мы видели, только результатом одной из многих возможных комбинаций первоначал, свойствен* ных данному виду организмов. Наоборот, вид, в системе Лукре­ция, возникает как единственный возможный результат слож­ного сочетания данной группы различных по своим свойствам первоначал, которые оказались подходящими друг к другу, а поэтому и могли образовать данное сочетание. Малейшее нару­шение этого сочетания приводит к его распаду, гибели, но отнюдь не к какой-либо трансформации, какому-либо превраще­нию данного вида в другой. Это всеобщий закон природы, дей­ствующий одинаково в мире живых и неживых тел:

Ведь коль из граней своих что-нибудь, изменяясь, выходит, Это тем самым есть смерть для того, чем оно было раньше.

<7. 670-671)

Таким образом, для Лукреция немыслимо преобразование одной вещи в другую. Возможно лишь одно из двух: либо рост и размножение организма в результате поступления в его тело в виде пищи дополнительных первоначал, свойственных вообще для него, либо гибель организма и возникновение из составляв­ших его первоначал другой «вещи»:

Так не признать ли скорей, что тела есть с такою природой, Что, породивши огонь как-нибудь, точно так же способны,— При удаленьи из них немногих, с прибавкой немногих, Коль изменился их строй и движение, — воздух составить, И что таким же путем всё одно из другого выходит?

(1, 798—802}

Представление Лукреция о неизменности видов и об их наследственной стойкости находит косвенное подтверждение и в том, что, за исключением двух сомнительных случаев, — мы сейчас остановимся на них, — в поэме нет данных, которые сви­детельствовали бы, что Лукреций разделял достаточно широко распространенное в древности мнение о наследственной передаче признаков, приобретенных родителями на протяжении их жизни. В самом деле, раз организм представляет собою законченную, целостную систему, возникшую в начале времен (подробнее об этом см. далее, в главе 3), и раз те или иные колебания в этой системе (индивидуальные отличия) могут возникать только в результате «жеребьевки», которую «производит Венера», обра­зуя различные возможные сочетания первоначал, передающихся по наследству из поколения в поколение, то никакое влияние внешней среды не в состоянии изменить организм.

Этому как будто противоречат слова Лукреция о том, что когда люди начали «обрабатывать милое поле», они

… замечали тогда, что на нем от ухода за почвой Диких растений плоды получались нежнее и слаще.

(V, 1368—1369)

Вряд ли, однако, можно думать, что Лукреций имеет здесь в виду изменение наследственной природы растения под влиянием «ухода за почвой». Это слишком явно противоречило бы его представлению о неизменности первоначал и их «потаенных, скрытых сущностей». Скорее следует допустить, что в этих ело* вах Лукреция мы имеем простое описание хорошо известного в его время земледельцам факта. Мы не находим в поэме ана­лиза и объяснения этого факта, а если попытаться представить себе, как мог бы Лукреций подойти к его объяснению, то неко­торый ответ можно, как нам кажется, найти в приведенных выше стихах, в которых Лукреций утверждает, что различный харак­тер мужского семени зависит от того, «какой мы питаемся пищей». Иными словами, речь идет не о наследственной природе, а о различного рода состояниях, о временных, изменчивых каче­ствах организма и его частей, которые сильнейшим образом подвержены влиянию различных условий.

Столь же неясным остается и то место книги VI, где Лукре­ций говорит о южных народах, «совсем почерневших от жгучего жара» (VI, 1109). Можно ли на основании этой фразы утвер­ждать, что Лукреций представлял себе, будто потемнение кожи, вызываемое действием солнца, наследственно закрепляется, и что в результате постепенного накопления этого приобретенного наследственного признака образовались темнокожие народы? Данных для такого утверждения мы не находим у Лукреция. Наоборот, предшествующие этой фразе строки, в которых Лукреций говорит о том, что резкие изменения климата

Вредны для тех, кто ушел далеко от отчизны и дома, Так как попал он теперь в совершенно другие условья,

(VI. 1104—1105)

подтверждают его основное представление о неизменности видов, которые могут успешно существовать, лишь в тех условиях, в которых они возникли. Изменение этих условий всегда вредно отзывается на организме, и чем оно резче, тем скорее оно при­водит организм к гибели.

Насколько далек был Лукреций от идеи эволюционного раз­вития организмов, выяснится в еще большей мере при рассмо­трении его представлений о возникновении жизни на Земле.

  1. ВОЗНИКНОВЕНИЕ ОРГАНИЗМОВ, ИСТОРИЯ ЖИЗНИ, ЦЕЛЕСООБРАЗНОСТЬ

Многообразие органического мира — это неизбежный резуль­тат бесконечно долгого процесса эволюционного развития видов животных и растений. Мы настолько привыкли со времени Дарвина к этой идее, что невольно стремимся даже у ученых и философов античного мира обнаружить ее хотя бы в зачаточ­ной, не развившейся еще форме* Но мы забываем при этом, что в своей зачаточной форме представление об органической эво­люции как историческом процессе возникновения качественно новых форм организмов путем преобразования некоторых пред­шествующих форм, с которыми первые связаны узами непосред­ственного родства, появилось лишь в XVIII веке, а свое оконча­тельное оформление получило в XIX веке в работах Ламарка и Дарвина. Самое большее, что мы в праве искать даже у наи­более выдающихся и передовых мыслителей древности, это — стремление очистить представление о возникновении многообра­зия жизни от религиозных и мифологических элементов и истол­ковать его с точки зрения атомистического учения, которое яви­лось вершиной античного материализма. Именно это мы и нахо­дим у Лукреция.

Вся совокупность вещей в мире возникла, в результате своего рода космической эволюции, из столкновений и сочетаний перво­начал. Но, разумеется, первоначала лишь «невольно» размести­лись столь «остроумно» «в том стройном порядке», который мы видим во вселенной. Они «не условились заранее о своих дви­жениях» (I, 1021—1023), но

………………………………………………….. во множестве, многоразлично

От бесконечных времен постоянным толчкам подвергаясь, Тяжестью также своей гнетомые, носятся вечно, Всячески между собой сочетаясь и всё испытуя, Что только могут они породить из своих столкновений. И удивляться нельзя, что они в положенья такие Между собою пришли и в такое движенье, которым Держится нынешний мир в постоянном своем обновленьи.

(у, 187—194)

Это обновление сводится лишь к поддержанию установив­шегося порядка: всегда обновляется море водами рек, земля, согретая солнцем, «вновь производит плоды», «и живые созданья, рождаясь, снова цветут», и «всякая убыль» опять и опять восполняется за счет бесконечных «запасов материи» (I, 1031—1037). «Всё… течет … постоянно», возмещая неиз­бежную убыль (V, 275—280). Но совокупность вещей, получив­шаяся

…………………………………………………………….. в теперешнем виде

И, приведенная раз в состояние нужных движений, Много бесчисленных лет сохраняется так …

(7, 1028—1030)

…………………… и теперь пребывают всё в том же движеньи

Вечно зачатков тела, в каковом пребывали и раньше. Тем же порядком и впредь продолжать они двигаться будут. То, что доселе всегда рождалось, то будет рождаться В тех же условьях и жить, и расти постоянно, и крепнуть Столько, сколько кому суждено по законам природы.

(II, 297—302)

Мир и всё в нем неизменны и не могут меняться, потому что

Силе нельзя никакой нарушить вещей совокупность, Ибо и нет ничего, куда из вселенной могла бы Скрыться материи часть, и откуда внезапно вломиться Новая сила могла б во вселенную, сделать иною Всю природу вещей и расстроить порядок движений.

(II, 303—307)

Организмы, как и всё в природе, возникли после того, как, пройдя всякие виды сочетаний и разных движений, первоначала сошлись, наконец, так, что их. совокупность образовала «зачатки великих вещей»: «моря, земли и небес, и племени тварей живу­щих». Каждое отдельное столкновение и сочетание являются результатом случая, но природа бесконечна во времени и про­странстве, бесконечно и количество первоначал одного и того же рода, ограничено же лишь число разных форм первоначал. Этим и определяется то, что такие случайные столкновения должны были происходить часто (V, 416—431) и что количество возникших возможных форм хотя и огромно, но ограничено в числе:

Ибо, коль взор обратить на прошедшее, мыслью окинув Всю необъятность веков, и подумать, сколь многообразны Были материи всей движенья, легко убедиться, Что семена, из каки^с мы теперь состоим, принимали Часто порядок такой, в каковом пребывают и ныне.

(III, 854—857 + 865)

Поэтому состав мира вполне закономерен, все возможные формы уже должны были возникнуть. Эти формы могут бесконечно повторяться как на Земле, так и в других точках пространства, но именно только повторяться:

… ты должен признать и за гранями этого мира Существованье других скоплений материи, сходных С этим, какое эфир заключает в объятиях жадных…

Если к тому же семян количество столь изобильно, Что и всей жизни никак нехватило б для их исчисленья, Если вещей семена неизменно способна природа Вместе повсюду сбивать, собирая их тем же порядком, Как они сплочены здесь, — остается признать неизбежно, Что во вселенной еще и другие имеются земли, Да и людей племена и также различные звери.

(II, 1064—1076)

Таким образом, самою природой вещей определяется такой порядок, который строго закономерен и не допускает никаких изменений. Наоборот, если бы вещи возникали из ничего, именно тогда

Всяких пород существа безо всяких семян бы рождались…

(I. 160)

И на деревьях плоды не имели бы стойкого вида, Но изменялись бы все произвольно на дереве каждом.

(V, 788—789)

Наш мир, каким мы его знаем, должен был, естественно, иметь начало. Лукреций приходит к этому выводу, исходя из того, что раз всё во вселенной «состоит целиком из рожденного смертного тела, то почитаться должна таковой же и мира при­рода» … и «если огромные мира члены и части, погибнув, опять возникают, ясно, что было когда-то начальное некое время и для небес и земли, и что им предстоит разрушенье» (V, 235—246). Он полагает, что «недавня мира природа еще и не древле имела начало». Он даже пытается установить приблизительно срок возникновения этого мира: вывод, только что приведенный, о молодости мира сделан им на основании того, что «до Фиван- ской войны и падения Трои не воспевали иных событий иные поэты» (V, 324—331).

На молодой Земле организмы возникли в известном порядке путем самозарождения. Сначала появились растения:

В самом начале травой всевозможной и зеленью свежей Всюду покрыла земля изобильно холмы и равнины: Зазеленели луга, сверкая цветущим покровом, Там и породам различным деревьев на воздухе вольном Дан был простор состязаться в своем необузданном росте.

(Уь 783—787)

После того, как

.. . молодая земля травой и кустами сначала

Вся поросла.. . [она] породила и смертных животных

Множество, разным путем и в условиях разных возникших.

(у. 790—792)

Этот порядок, — сначала растения, затем животные, — вполне понятен: он диктуется тем простым соображением, что возникни животные раньше, они были бы лишены пищи. Никакой другой идеи здесь усмотреть нельзя. Мы можем легко обнаружить ее почти во всех древних космогониях, из которых наиболее широко известной является та, которую рисуют первые главы книги I Библии.

Животные возникли все одновременно. Лукреций называет птиц, «разновидные породы которых» «прежде всего» вылупи­лись из яиц; «тут же земля создала поколения первые смерт­ных» (т. е. людей) и «в урочное время извергла всякого рода зверей, по нагорным резвящимся высям»; последнее произошло «одновременно» с возникновением птиц (V, 801—805; 821—825).

Все виды как растений, так и животных возникли совер­шенно независимо друг от друга, выражаясь языком креацио­нистов XVIII—XIX веков, путем отдельных актов творения. Однако существенное различие между креационистами и Лукре­цием заключается в том, что он полностью исключает боже­ственного или какого-либо иного «творца» этих актов и какой бы то ни было «план творения», — возникновение видов происхо­дило естественным путем, на основании законов природы.

Как же представлял себе Лукреций этот естественный путь?^ Он отвергает учение Анаксимандра о том, что люди возникли в море и имели сначала рыбообразную форму: не могли «из заводей выйти соленых земные созданья» (V, 794). Точна так же «не могут никак животные с неба свалиться» (V, 793). Подобного рода представления неприемлемы по той причине, чта они требуют возможности беспорядочного, незакономерного воз­никновения «всего из всего» или, наоборот «всего из ничего»- Если это допустить, то все станет с.разу несообразным:

…………………… из морей возникали бы люди, из суши

Рыб чешуйчатых род и пернатые, с неба срывался б Крупный н мелкий скот, и породы бы диких животных Разных, неведомо как, появлялись в полях и пустынях.

<7, 161—164)

Действительный путь первичного возникновения организ­мов— самопроизвольное зарождение, т. е. возникновение их не путем полового или бесполого размножения, а непосредственно из первоначал, которые в соответствующих условиях могут каждый раз наново давать те же сочетания, те же комбинации, которые характерны для данного вида уже известных, уже ранее существовавших организмов. В начале мира такие комбинации первоначал возникли впервые, но в некоторых случаях они могут повторяться и в настоящее время. Самопроизвольное зарождение допускалось многими античными авторами, в част­ности и Аристотелем. Лукреций дает ему последовательное истолкование с точки зрения своей атомистической теории я возводит в основной закон возникновения органического мира.

Лукреций совсем не представляет себе, что путем самопроиз­вольного зарождения возникают во всей своей сложности гото­вые, взрослые особи того или иного вида. Он отлично знает, что все вещи «постепенно растут из известных семян», что грудные младенцы не превращаются сразу в юношей и что деревья не выскакивают внезапно из-под земли (I, 186—190). Ему, как мы уже видели, известна и огромная сложность анато­мического строения даже мельчайших животных, одна треть которых уже невидима для нас. Как при половом размножении, так и при самопроизвольном зарождении возникают только зачатки организмов, которые затем, в процессе роста, основан­ного на питании, постепенно развиваются, проходя последова­тельно все стадии положенного им природой срока жизни. Нигде Лукреций в своей поэме не останавливается на вопросе о том, как протекает процесс, развития. Но, судя по всему тому, что нам уже известно о его взглядах на организм, мы в праве заключить, что он вовсе не представлял себе развитие как один только процесс количественного нарастания. Ведь из тех же нервоначал окружающей среды, которые поступают в организм с пищей, образуются в нем новые сочетания, дающие свойствен­ные данному организму ткани и органы. Для Лукреция, во вся­ком случае, ясно то, что процесс развития представляет собою процесс непрерывного преобразования в организме одних соче­таний первоначал в другие. Если бы это было не так, если бы развитие являлось лишь чисто количественным нарастанием или разрастанием уже с самого начала готового миниатюрного орга­низма, во всем подобного взрослому, выросшему организму, наподобие того, как это представляли себе преформисты XVIII века, то

Было бы видно тогда, как и в комьях земли размельчённых Разного рода трава и хлебные злаки, и листья В маленьком виде в земле потаенно рассеяны всюду.

(7, 888—890)

Таким образом, Лукреций считает, что при появлении впер­вые жизни на Земле организмы возникли путем самопроизволь­ного зарождения в тех местах, где создались необходимые усло­вия для образования зачатков из сочетаний соответствующих первоначал. Эти зачатки уже с самого начала были различны. Птицы вылуплялись из яиц, так же как в настоящее время выползают из своих круглых удлиненных чехлов цикады, а чело­веческие младенцы развивались в матках, выросших из земли и получавших от нее пищу при посредстве особых корней, кото­рыми они были прикреплены к земле. О зверях Лукреций гово­рит только, что земля «в урочное время извергла» их, однако мы, как видно из приведенных выше текстов, в праве полагать, что Лукреций отнюдь не имел в виду сказать этим, будто земля извергла вполне оформленных взрослых зверей. Вероятно и в этом случае он представлял себе возникновение сначала чего-то вроде тех маток, в которых развились первые люди (V, 801—810; §23—824).

Растения покрыли поверхность Земли так же,

Как обрастают сперва пушком, волосами, щетиной Четвероногих тела и птиц оперенные члены…

(V. 788—789)

Можно высказать предположение, что Лукреций представлял себе зачатки первичных растений в виде чего-то очень близкого к семенам и плодам нынешних растений.

Мы видим, что Лукреций, в своем стремлении понять первич­ное возникновение организмов и объяснить его «естественно­научным» путем, обращается за аналогиями к тому, как происхо­дит образование различных животных в природе в настоящее время: птицы развиваются из отложенных самками яиц, заро­дыши млекопитающих развиваются в матке матери. Поэтому и следует думать, что вначале возникли непосредственно из Земли соответствующие образования — яйца и матки. Поэтому же и дальнейший ход развития появившихся таким образом юных существ, — Лукреций описывает его только для человека, — вос­производится по аналогии с тем, что происходит сейчас: дети рождаются беспомощными, их вскармливает мать своим моло­ком, но в дни возникновения жизни матерью была Земля, и мла­денцы, закончившие свое развитие в первичных матках и вышед­шие из них, получали пищу от матери-земли, в теле которой открылись особые жилы, изливавшие наружу «сок с молоком однородный»:

Пищу давала земля, тепло заменяло одежду Детям и ложе — трава, обильная мягкой подстилкой. Юный тогда еще мир не давал ни морозов жестоких, Ни непомерной жары, ни ветров неистовой силы: Всё ведь растет постепенно и мало-помалу мужает.

(у, 816—820)

Представление о Земле, как о матери всего «рожденного», всех организмов, вовсе не является у Лукреция простым поэти­ческим образом. Мы уже не раз видели, какое значение, какую важную роль он приписывает Земле в питании организмов. И здесь он неоднократно повторяет:

Вот почему остается признать, что заслуженно носит Матери имя земля, ибо всё из земли породилось. Много еще и теперь из нее выходит животных, Влагой дождей воплощенных и жаром горячего солнца.

(у, 795—798)

В юности ее производительная способность была несравненно выше, чем теперь.

Не мудрено, что крупней были твари тогда, да и больше Их порождалось, землей молодой и эфиром взращенных.

(у. 799—800)

И в другом месте:

…………………………………………….. земля до того истощилась,

Что производит едва лишь мелких животных, а прежде Всяких давала она и зверей порождала огромных.

(I/. 1150-1152)

Это произошло оттого, что

Стала неплодной она, утомившись, как жены, с годами.

(V, 827)

Дальнейшие стихи, говорящие о том, что

. . . . природу всего мироздания время меняет: Из одного состояния всё переходит в другое, Не остается ничто незыблемым: всё преходяще, Всё претворяет природа и всё заставляет меняться,

(V, 828—831)

не следует понимать как признание какого-то эволюционного процесса, противоречащее всему мировоззрению Лукреция, как мы уже это установили. Речь идет лишь о возрастных стадиях в. применении к Земле, как одному из индивидуумов вселенной

(V, 828—836).

Как мы только что видели, Лукреций полагает, что в настоя­щее время путем самопроизвольного зарождения возникают только «мелкие» животные. Это понятно, так как способ размно­жения крупных животных был достаточно хорошо известен уже с глубокой древности и о самопроизвольном зарождении можно было говорить лишь в тех случаях, когда отсутствовали наблю­дения над половым процессом или стадиями развития различ­ных видов, главным образом, беспозвоночных животных. У Лук­реция мы находим прямое указание лишь на самопроизвольное

зарождение у «червей» из навоза и гниющей земли (11,871—872, 898—899, 928—930) или из разлагающихся трупов (III, 719— 721). Интересно отметить, что и в отношении «червей» он совсем не представлял себе, что они возникают в готовом виде, не про­ходя никаких стадий развития. Мы находим прямое указание на это в книге III его поэмы, где он высмеивает веру в то, будта после смерти человека его душа вылетает из тела. Из смердя­щего трупа, говорит он, выползают в огромном числе черви- Откуда же возникли их души? Неужели необходимо допустить, что около трупа собирается множество душ, которые охотятся

……………………………………………………………………….. за каждым

Семенем этих червей, для себя обиталища строя, Или внедряются к ним в совершенно готовое тело?

(III, 121—129; курсив наш. — С. С.)

Можно допустить, что указание на самопроизвольное зарождение в не вполне ясной форме дано также относительно «цикад» в том месте книги V, где говорится, что в начале мира первые птицы вылупились весной из яиц

Так же, как сами теперь вылезают из круглых запрядок Летом цикады, ожить и сыскать пропитанье желая.

(V, 803—804)

Если под cicadae Лукреция можно действительно подразумевать* обыкновенных певчих цикад, а под «запрядками» (folliculi teretes,, собственно — округлые или гладкие мешочки) — кожицу нимфы, которую она покидает в процессе превращения во взрослое насе­комое, то возможно, что Лукреций, не знавший всех стадий раз­вития цикад, действительно думал, что цикады развиваются из самопроизвольно возникших в земле «яиц», одетых кожаным чехлом.

Мы должны обратиться теперь к тому месту книги V, кото­рое чаще всего цитируется в доказательство того, что Лукре­ций заимствовал у Эмпедокла его теорию возникновения орга­низмов, Несмотря на то, что такое утверждение находится в непонятном противоречии с той суровой критикой Эмпедокла, которую мы находим в следующих же стихах о невозможности возникновения чудовищ типа Кентавров, Скилл и Химер (и это противоречие обычно отмечается сторонниками же теории «заим­ствования», см., например, у С. Лурье),[7] — странно, что до сих пор не обратили, кажется, внимания на то, что у Лукреция в рассматриваемых стихах речь идет исключительно о челове­ческих уродах, а не о чудовищах (надо лишь иметь в виду, что» латинские слова роЯепиип и топв^ит, которыми пользуется Лукреций, имеют одинаковое значение — как «чудовище» и «стра­шилище», так и «урод»):

Много н чудищ тогда земля сотворить попыталась Необычайного вида и странного телосложенья: Жено-мужей, не причастных ни полу тому ни другому, Или уродов без ног, или вовсе безруких, напротив, Или безротых немых и безглазых слепых, порождая Даже таких, у кого на теле все члены сцепились, Так что ни делать они не могли ничего, ии податься, Чтобы избегнуть беды иль достать то, что было им нужно. Всяких других создавала она и страшилищ и чудищ — Тщетно: природа запрет на развитие их наложила. Были не в силах они ни жизни расцвета достигнуть, Ни пропитанье добыть, ни в объятиях слиться любовных.

(К, 837—848)

Достаточно ясно, что все решительно «чудовища», перечисляе­мые здесь Лукрецием, представляют собою человеческих уродов (а быть может, и уродов домашних животных), которых, как раз в противоположность немыслимым вообще чудовищам, при­рода, согласно уже хорошо известной нам общей концепции Лукреция, вполне в состоянии произвести, ибо, так же как и индивидуальные отклонения, они относятся к числу допусти­мых, возможных для данного вида, однако неудачных сочетаний лервоначал. Их возможность доказывалась, несомненно, и тем, что, по всей вероятности, все или, во всяком случае, большин­ство этих типов уродств встречались в практике и были отлично известны греческим и римским врачам, начиная от Парменида и того же Эмпедокла, которому, как известно, принадлежит и специальное обсуждение вопроса о причинах уродств.

Таким образом, нельзя утверждать, что Лукреций заимство­вал у Эмпедокла это место своей поэмы или пересказал его. Наоборот, он явно критически отнесся к нему и, допустив вместе с Эмпедоклом возможность возникновения в начале мира уро­дов, коренным образом перестроил это представление: ведь у Эмпедокла чудовища и уроды, поскольку возможно судить об этом на основании известных нам крайне скудных фрагментов, составили полностью один из этапов образования органиче­ского мира. Совсем не так у Лукреция, согласно которому уроды возникали наряду с нормальными особями, но, будучи совер­шенно нежизнеспособными, являясь типичными образцами неудачных сочетаний первоначал, вымирали. Это подтверждается и дальнейшим текстом рассматриваемых стихов:

Много, как видно, должно сочетаться различных условий, Чтобы породы сковать, размножение их обеспечив. Нужен, во-первых, им корм, а затем и пути, по которым В тело могли б семена из расслабленных членов излиться; А чтобы самки могли входить в сочетанье с самцами, Им для взаимных утех подходящие надобны члены.

(у, 849-854)

Оставляя здесь в стороне вопрос о том, в какой мере Демо^* криту и Аристотелю была известна идея о вымирании непри­способленных и выживании приспособленных организмов, и при­надлежит ли известное место из «Физики» Аристотеля (II, 8, р. 198Ь), которое цитирует и Дарвин в историческом введении к «Происхождению видов», Эмпедоклу, Демокриту или самому Аристотелю, вложившему его в уста своего воображаемого про­тивника, — необходимо признать, что у Лукреция мы действи­тельно обнаруживаем вполне четкое представление о борьбе за существование и о вымирании неприспособленных, как прямом результате ее. Лукреций говорит, что наряду с вымиранием мно­гих организмов вследствие их нежизнеспособности, обусловлен­ной либо наличием фундаментальных пороков строения, либо отсутствием способности к размножению, либо тем и другим вместе, многие виды животных должны были погибнуть, не выдержав борьбы со своими противниками. В результате, сохра­нились лишь те виды, которые оказались обладателями способ­ностей, позволяющих им благополучно поддерживать свое суще­ствование:

Много животных тогда поколений должно было сгинуть, Коль размноженьем приплод не могли они выковать новый. Те же, что, видишь, теперь живительным воздухом дышат, С юности ранней всегда берегут и блюдут свое племя, Или отвагой храня, или хитростью, или проворством.

р 855—859)

Другие животные, оказавшиеся полезными для человека и прирученные им, выжили под его охраной.

Те же, которых совсем этих качеств лишила природа, Так что они не могли ни сами прожить, ни полезны Быть нам хоть сколько-нибудь, чтобы мы допускали кормиться Их под охраной своей, блюдя в безопасности род их,— Эти породы другим доставались в добычу и в жертву, В узы цепей роковых закованы крепко, доколе Не привела, наконец, их природа к погибели полной.

(V, 871—877)

Это совершенно изумительное по своей глубине, тонкости и правильности место поэмы должно быть безусловно признано одной из самых ранних констатаций борьбы за существование и вымирания неприспособленных. Мы увидим далее, при обсу­ждении вопроса о целесообразности в органическом мире, что .явление приспособленности организма к условиям среды было достаточно хорошо известно Лукрецию. Но уже здесь мы обя­заны внимательнее присмотреться к изложенным только что стихам поэмы, чтобы выяснить, в какой мере мы в праве усмотреть в этих словах Лукреция предвосхищение дарвиновской теории естественного отбора, — утверждение, достаточно часто встречаемое в работах по истории биологии и философии.1

Прежде всего необходимо отметить, что борьба за существо­вание вовсе не является у Лукреция перманентно действующим биологическим процессом. Он вводит ее в свой рассказ о том, что произошло в самом начале возникновения организмов. Все виды организмов возникли тогда, как мы уже знаем, сразу, при­чем каждый со всеми своими признаками и свойствами. Тогда же возникли, наряду с удачными, и неудачные сочетания перво­начал в виде организмов-уродов, организмов, не приносивших потомства, и, наконец, организмов, не соответствующих усло­виям той окружающей среды, в которой они возникли. Первые две группы исчезли, вымерли в силу своей нежизнеспособности, третья же группа была уничтожена своими более удачными соперниками, послужив для них пищей. Лукреций, далее, нигде не указывает, что и в его время имеются более слабые в жизнен­ной борьбе виды, которые служат пищей более сильным (что ему, конечно, отлично известно), и что они вымирают по этой именно причине. Он и не может настаивать на последнем, ибо это противоречило бы его механической атомистической теории строения и жизни организма. Наконец, поскольку, как мы убедились, виды, по концепции Лукреция, от века неизменны, поскольку, вследствие ограниченности числа разных форм перво­начал, не могут возникать вещи одна другой «превосходней», — как и наоборот — не могут они становиться всё более «отврати­тельными» (II, 479—514), не может быть и речи, как совер­шенно понятно, о каком-либо отборе в дарвиновском смысле. Здесь можно говорить только об уничтожении всего данного вида целиком, раз он является неудачной комбинацией перво­начал, а это и произошло, согласно представлению Лукреция, в пору младенчества Земли, когда и установилось то неизменное положение вещей в природе, которое мы наблюдаем в настоящее время.

Лукреций решительно выступает против телеологического понимания строения и жизнедеятельности организма. Он знает, что между организмом и средой существует то отношение, кото­рое мы называем приспособленностью. Так

………………………………………………………………….. воды перемены и неба

Вредны для тех, кто ушел далеко от отчизны и дома, Так как попал он теперь в совершенно другие условья.. .

(VI, 1103—1105)

в то время как новорожденный младенец совершенно беспо­мощен.

Скот, между тем, вырастает и крупный, и мелкий и звери;

Ни в погремушках нужды у них нет, ни в том, чтобы в детстве

Лепетом ломаным их утешала кормилица нежно;

Да и одежды им разной по времени года не надо;

Нет, наконец, им нужды ни в оружьи ни в стенах высоких,

Чтобы свое охранять достоянье: им всем в изобильи

Всё производит земля и природа готовит искусно.

(V, 228—234)

Но эта приспособленность, как мы уже видели, является результатом того, что в соответствующих условиях могли сохра­ниться только удачные, т. е., в частности, соответствующие условиям среды, сочетания первоначал, ибо

………………….. ни деревьев в эфире не может, ии в море

Быть никогда облаков, ни рыб водиться на пашнях…

Точно назначено, где чему быть и где развиваться.

(Щ, 784—787)

Смешно думать, что мир столь удобен для людей потому, что он специально создан божественной волей для человека (II, 167—183). Мир есть результат случайного сочетания перво­начал, и далеко не всё в нем действительно удобно и полезно для человека; наоборот, человеку противостоит множество сил и стихий природы, которые, опять-таки не имея в виду его, враждебны ему и вредны для него. Мог ли такой мир быть создан богами специально для человека? (V, 156—234).

Более специальный интерес для биолога представляют стихи 822—876 книги IV, в которых Лукреций доказывает неправиль­ность утверждения, будто целесообразное устройство различных органов тела — глаз, ног, бедер, голеней, рук и кистей рук ит. д. — объясняется тем, что они предназначены для выпол­нения определенных функций. Лукреций-атомист полностью отвергает идеалистическое учение о конечных целях. Целесооб­разность органов тела — это лишь вторичный результат, воз­никший после появления органа:

Для применения нам ничего не рождается в теле, То, что родится, само порождает себе примененье. До зарождения глаз ведь и зрения не было вовсе. До появленья на свет не бывало и речи, Но, несомненно, возник он значительно ранее слова.

(IV, 834—838)

Лукреций, таким образом, остается последовательным до конца, — и целесообразность следует понимать лишь как слу­чайный результат вечной игры первоначал. Она возникла в орга­низмах сразу же с их возникновением, но она не преднамерена, она не является результатом заранее предусмотренного плана. Научное решение вопроса о возникновении целесообразности дал впервые Дарвин своим учением об естественном отборе, показав, что целесообразность возникла исторически в результате никогда не прекращающегося в природе процесса вымирания неприспо­собленных и сохранения приспособленных к условиям среды организмов. Учение Лукреция о целесообразности, явившись несомненным успехом античного материализма, вместе с тем снова подчеркивает, насколько далек был Лукреций даже от приблизительного представления об эволюционном процессе в органическом мире.

Тем не менее развитая Лукрецием система воззрений на организм явилась, как уже нами неоднократно отмечалось, выс­шим достижением античной биологии и сыграла выдающуюся прогрессивную роль в истории биологической науки. В вечно раз­вивающейся, постоянно обновляющейся природе организмы — растения, животные и человек — занимают вполне определенное, строго закономерное место. Пусть раз возникшие виды организ­мов остаются от века неизменными, пусть каждый вид возник самостоятельно, независимо от другого, однако самое возникно­вение видов представляет собою естественный процесс, обуслов­ленный известными общими закономерностями, постоянно дей­ствующими в природе. Организм — такое же тело природы, такая же «вещь», как и любое неживое тело. Он специфичен, но в такой же мере специфично и любое неживое тело. Своеобра­зие, специфика организмов и неорганизмов определяются одними и теми же законами, по которым атомы, материальные перво­начала с присущими им свойствами, сочетаясь, образуют всё многообразие «вещей» во вселенной. Столкновения и сочетания первоначал происходят по воле случая. .Но возможны далеко не все сочетания их. Возможность эта определяется как природой первоначал, так и природой условий среды. Во вселенной, суще­ствующей вечно, все возможные сочетания уже должны были возникнуть, все невозможные должны были погибнуть, — одни потому, что явились сочетанием несоответствующих друг другу первоначал, другие потому, что оказались несоответствующими условиям среды.

Выраженные в такой наиболее обобщенной форме воззрения Лукреция позволяют нам уже достаточно отчетливо различить в них контуры великих идей, которые в совершенно новой форме, с совершенно иным содержанием и на совершенно иной основе были выдвинуты в XIX веке Чарлзом Дарвином. Мы не можем установить непосредственной связи между концепциями Лукре­ция и Дарвина. Но не ведет ли нас от первого ко второму слож­ный исторический путь через французских материалистов XVIII века, которые вновь раскрыли и по-своему пересказали Эпикура и Лукреция, и через первых эволюционистов второй половины XVIII века—Бюффона и Эразма Дарвина, в концеп­циях которых можно обнаружить отдельные элементы воззрений Лукреция?


В. И. СВЕТЛОВ

МИРОВОЗЗРЕНИЕ ЛУКРЕЦИЯ

Лукреций в натуре дерзновенен М. В. Ломоносов

Марксистско-ленинская наука является результатом мирового -общественно-исторического развития, итогом, выводом и вместе с тем дальнейшим закономерным развитием тех запасов знаний, которые человечество накопило за всю многовековую историю своего существования. Естественно, что в этой связи серьезное значение приобретает изучение всего передового, прогрессив­ного, что было создано человеческой мыслью в прошлом, в том числе и философии.

Далеко не последнее место в строительстве того великолеп­ного здания, которое мы называем материалистической филосо­фией, занимает древнеримский поэт и философ Лукреций.

Мировоззрение Лукреция явилось самой высокой ступенью развития материалистической философии в античном обществе. Оно было вместе с тем отправным моментом для развития мате­риализма в эпоху Возрождения и в новое время. Уже одно это должно возбудить у нас интерес к его изучению.

О том, какое значение придавали философии Лукреция основоположники диалектического материализма, свидетель­ствует, например, самая ранняя работа Маркса, его докторская диссертация, в которой он рассматривает Лукреция как вели­кого просветителя древнего мира, как выдающегося материа­листа, диалектика и атеиста.

Его поэма «О природе вещей» («De rerum natura») является в подлинном смысле энциклопедией римского общества, пока­зывает, каких успехов добился древний мир не только в фило­софии, но и в других отраслях знания (естествознание, меди­цина, психология, история и т. д.). Поэма показывает, что Лукреций был не только чрезвычайно образованным человеком своего времени, но и таким мыслителем, который сумел выйти далеко за пределы состояния наук в его время, сумел дать правильное объяснение ряду явлений природы и общественной жизни, которое было научно подтверждено только много веков спустя.

Поэтическая форма изложения, величественный, смелый, страстный язык и благородство мыслей автора — все это при­дает волнующую прелесть поэме Лукреция «О природе вещей».

Могут, конечно, сказать, что другие древнеримские поэты (Вергилий, Овидий) писали, быть может, более красочным, более художественным языком, чем Лукреций. Однако не сле­дует при этом забывать, что абстрактные, философские принципы изложить художественным языком гораздо труднее, чем другие стороны жизни людей. Надо помнить, что Лукрецию приходилось излагать в стихах сложные философские проблемы, требующие ясной, точной трактовки и терминологического обозначения. Это, конечно, связывало его. Но кто может отказать Лукрецию в образности и красочности языка, в высо­ком вдохновении и воодушевлении, которыми пронизана вся его поэма? Кто может отказать ему в понимании величия и красоты природы? Он видит это и в шуме волн морского прибоя,, и в приводящем человека в трепет ударе грома, и в извержении вулкана, и в пении птиц, и в тихом шелесте листьев деревьев.

В философии Лукреция содержится немало наивных поло­жений, и было бы очень легко с точки зрения современной науки

дать такую критику его взглядов, которая опрокинула бы не только множество его отдельных положений, но, может быть, и его основную философскую концепцию. Но такой антиисто­рический подход чужд марксистско-ленинской истории фило­софии. Задача состоит в том, чтобы показать, как через ошибки и заблуждения, вызванные условиями его времени, пробивалась передовая, прогрессивная мысль, оказавшая влияние на после­дующее развитие материалистической философии.

Весьма замечательная, сильная сторона творчества Лукреция состоит в том, что он стремится доказать каждую свою идею, каждое свое принципиальное положение множеством примеров, множеством фактов, подходя к каждой идее разносторонне, с различных точек зрения, учитывая все возможные возражения противника и как бы стремясь их своевременно предупредить и разбить.

Известно, что ни одна философская система не вызывала столько лживых, клеветнических измышлений, сколько фило­софия Эпикура и Лукреция. Представители идеализма и церкви объявляли их проповедниками безудержных и неограниченные чувственных наслаждений, сторонниками крайнего эгоизма,, лишенными какого бы то ни было общественного идеала. Такие взгляды имеют место и среди представителей современной буржуазной философии, в том числе на родине Лукреция — в Италии. В этой стране, как и в ряде других стран, где попрежнему царит дух вражды к материалистическим доктри­нам, едва ли будут отмечать двухтысячелетнюю дату со времени смерти Лукреция. Это обстоятельство также должно послужить одним из оснований для того, чтобы именно в нашей стране, в Академии Наук СССР, способной объективно подходите к научной мысли прошлого, способной высоко ценить всех выдающихся, прогрессивных людей прошлого, независимо от их национальной принадлежности, было достойным образом отме­чено двухтысячелетие со времени смерти Лукреция, было дано правильное, беспристрастное освещение его научного и поэти­ческого творчества.

* * *

Лукреций родился приблизительно в 99 г. и умер в 55 г. до нашей эры,[8] прожив всего около 44 лет. О его жизни и деятельности не сохранилось почти никаких сведений, сохра­нилось лишь произведение «О природе вещей». Имеется, правда, краткий отзыв о жизни Лукреция у Иеронима (см. ниже, стр. 276). В своих дополнениях к церковной истории Евсевия Иероним пишет, что Лукреций впал в умопомеша­тельство от приворотного любовного зелья, написал в проме­жутке между припадками безумия несколько книг, впоследствии отредактированных Цицероном, и на 44-м году покончил жизнь самоубийством.

Эта краткая историческая справка, сделанная яростным врагом материализма, не может быть принята всерьез из-за смехотворного заявления об умопомешательстве Лукреция в результате принятия любовного напитка, из-за своего явно тенденциозного характера и стремления всячески опорочить материалиста и атеиста Лукреция и, наконец, по тем причинам, что она была написана не современником Лукреция, а человеком, который жил на несколько столетий позж1е его — в IV веке н. э. Никем из современников Лукреция данные, приводимые Иеро- нимом, не указаны, что также внушает большие сомнения ъ достоверности сообщения Иеронима.

Лукреций жил в обстановке острых общественных столкно­вений, когда Римскую республику потрясали гражданские войны и она была накануне своего падения. В его время имели место: реакционная деятельность руководителя рабовладельческой ари­стократии Суллы, заговор и восстание обездоленных масс Рима под водительством Катилины, диктатура Юлия Цезаря, восста­ние рабов в Сицилии, на юге Италии, и мощное восстание рабов под руководством Спартака, которое охватило всю Италию.

Общественные события сменялись во времена Лукреция с поразительной быстротой. Рим был похож на пороховой погреб. Общественная атмосфера накалилась так, что можно было в любой момент ждать еще большего размаха граждан­ской войны, который окончательно подорвал бы могущество Ри|ма.

Все это не могло, конечно, не сказаться на воззрениях Лукреция. Он смело обрушивается в своей поэме против жестокостей и преступлений рабовладельцев. Он бичует падение общественных нравов римлян, осуждает распри и многочислен­ные войны, которые велись римлянами и мешали им спокойно продолжать свой труд.

Лукреций пишет в своей поэме.

Денег алчба, наконец, и почестей жажда слепая Нудят несчастных людей выходить за пределы закона И в соучастников их обращают и в слуг преступлений … Кровью сограждан себе состояния коият и жадно Множат богатства свои, громоздя на убийство убийство . ..

(III, 59—61; 10—11)

Резкая критика Лукрецием нравов римских рабовладельцев -отнюдь не дает нам оснований рассматривать его как полити­ческого бунтаря и тем более сторонника класса рабов. В его поэме мы нигде не обнаружим, что он поддерживает восстания рабов, что он стоит на их стороне, является их идеологическим вдохновителем. Лукреций — представитель класса рабовладель­цев — имел в качестве своего друга Меммия, выходца из рабо­владельческих аристократических кругов, и, естественно, не мог поощрять «жестокие распри», т. е. восстания рабов, граждан­скую войну. Он заботился о неприкосновенности и устойчивости Римской рабовладельческой республики, требовал строгого соблюдения государственных законов и предупреждал, что распри подрывают коренные основы римского рабовладельче­ского общества.

Нам трудно с полной достоверностью сказать, к какой рабо­владельческой группе принадлежал Лукреций, какое обществен­ное положение он занимал в Риме. Но есть некоторое основание думать, что он принадлежал к группе всадников, являвшейся первоначально воинским сословием, а затем превратившейся в финансовых откупщиков, ростовщиков, землевладельцев, тор­говцев, содержателей мастерских ц т. п. В отличие от рабовла­дельческой аристократии, это была более прогрессивная группа, боровшаяся с римской знатью. Естественно, что воинствующий материализм и атеизм Лукреция мог выражать интересы эгой передовой группы рабовладельцев.

Существует версия, что Лукреций сам был далек от активной общественной деятельности, от политической борьбы. Это не совсем так. Правда, что он выступает противником погони за властью и почестями, призывает воздерживаться от участия в государственных делах, ибо они нарушают душевное спокой­ствие. Но наряду с этим он смело восстает в своей поэме против падения общественных нравов Рима, он резко и реши­тельно выступает против главной идеологической опоры рим­ского рабовладельческого общества — религии. Нельзя забывать, что это делалось им в то время, когда религия в Риме была государственным учреждением, когда вся жизнь Рима была наполнена религиозными формулами и церемониями, когда всякое явление природы, всякое общественное событие связы­валось римлянами с божеством, рассматривалось как произво­ление богов. Поэтому смелое выступление Лукреция против религии было в известной мере и политическим выступлением. Его борьба с невежеством и требование просвещения народа также являются общественным и, в конечном счете, полити­ческим выступлением. Все это говорит о том, что мы не имеем права рассматривать Лукреция как человека пассивного и анти­общественного. Мы можем целиком присоединиться в этом вопросе к M. Blanchet, который в своем «Etude sur Lucrèce» пишет: «Научная теория для него (Лукреция.—В. С.)—почти сражение. Чтобы обеспечить торжество истины и рассеять преграждающие путь предрассудки, он не страшится ни неприят* ностей спора, ни опасностей, угрожающих всякой философской смелости».

* * *

Какую цель ставил Лукреций при написании поэмы «О при­роде вещей»? Основное назначение поэмы он видит в том, чтобы объяснить начала всех вещей, вскрыть подлинную сущность природы, ее законы, и этим освободить человека от гнета религии, от власти суеверий:

…………………………….. учу я великому знанью, стараясь

Дух человека извлечь из тесных тенёт суеверий .. .

(I, 931—932)

пишет он в своей поэме.

Для Лукреция совершенно несомненно и очевидно, что независимо от человеческого сознания существует объективный, материальный мир, природа. Всё происходящее в мире есть развитие вечно существующей материи, по ее собственным, не зависящим от богов законам.

. . из материи всё вырастает своей и живет ей,

а. 191)

товорит Лукреций. Человек же и его сознание—это часть природы и появились лишь на определенной ступени ее раз­вития. Из чего же состоит природа, материя, каковы ее состав­ные части, каково ее устройство?

Лукреция совершенно не удовлетворяют точки зрения Фалеса, Анаксимена, Анаксимандра и Гераклита, полагавших в основу мира одну из конкретных форм существования материи ‘(воду, воздух, огонь, землю). От сгущения и разрежения

огня, — говорит Лукреций, возражая Гераклиту, —1 никаких: новых вещей не получится, а останется тот же огонь. Точно так же не удовлетворяет Лукреция и точка зрения Эмпедокла, который считал, что первоначалом мира являются все четыре названных элемента. Из их смешения, — говорит автор поэмы, — не может произойти ни животных, ни растений, ни других тел, а будет только воздух, смешанный с землей, огнем и водой,, огонь, смешанный с землей, воздухом и водой, и т. д.

Лукреций подвергает критике и взгляды греческого фило­софа Анаксагора, считавшего, что основой мира являются мель­чайшие частицы — «гомеомерии», отличающиеся от обычных вещей лишь своим размером, величиной.

Руководствуясь своей формулой, что подобное происходит из подобного, Анаксагор думал, что кровь происходит из мель­чайших капель крови, кость — из мельчайших костей, золото — из маленьких крупинок золота и т. д. Но если бы основания вещей, — говорит Лукреций, — были таковы же, как и сами вещи, то они должны были бы погибнуть вместе с разрушением и гибелью вещей. Однако этого не происходит. Следовательно, основание вещей нельзя отождествлять с самыми вещами.

Опровергает Лукреций и точку зрения идеалистов, считаю­щих, что материальные тела возникают из невещественного начала, из чистого «ничто».

Что же лежит в основе мира, по Лукрецию? Рассматривая себя в качестве ученика и последователя Эпикура, Лукреций вслед за ним утверждает, что мир, природа, состоит из неви­димых простому глазу первичных родовых телец, называемых <им «семенами вещей», «зачатками», «элементами вещей» и т. д. (Таким образом, самого термина «атом» мы у Лукреция не встретим.) Из этих первичных телец возникают все тела, и на них они после своей гибели разлагаются. Первоначальные тельца вечны, неизменны, лишены цвета, запаха, тепла, холода, звука, лишены ощущений и, следовательно, органической жизни. Они абсолютно плотны, неделимы, не имеют пустоты и нахо­дятся в постоянном, вечном движении. О первичных тельцах.

можно судить по аналогии с пылинками, видимыми в лучах. солнца. Как и пылинки, они всегда движутся в разных напра­влениях. Маркс расценивает атомистическое учение Эпикура и Лукреция как гениальное уже потому, что они пришли к нему, несмотря на полное отсутствие экспериментальных данных в их время.

Что же касается определения внешних качеств атома, то оно, пишет Маркс, дано у Эпикура и Лукреция неудовлетворительно. Они дают чисто математическое отличие атомов друг от друга, говоря, что первичные тельца отличны друг от друга лишь своей внешней формой, величиной или размером и весом. Однако в этом утверждении Эпикура и Лукреция Энгельс видит и положительный момент, в том смысле, что они, пусть^ еще примитивно, уже приближались к признанию атомного веса и атомного объема.[9]

Лукреций признает качественное своеобразие вещей, пред­метов и видит причину этого в разном сочетании в них. первичных, разнородных телец, в разном их расположении относительно друг друга. Как из разных букв слагается беско­нечное разнообразие слов и фраз, точно так же и из первичных телец слагается все бесконечное разнообразие вещей в мире. Характерно при этом, что, по Лукрецию, возможно не всякое сочетание первичных телец, а только некоторое, приемлемое, подчиненное определенным законам. Иначе на Земле жили бы полузвери-полулюди, из тел животных вырастали бы деревья и т. д.

Таким образом, Лукреций уже понимал, что известные вещества с одними соединяются, а с другими — нет, предвос­хищая этим, хотя и в крайне наивной форме, некоторые поло­жения современной химии.

В связи с этим важно подчеркнуть, что, по Лукрецию, всё в природе совершается по необходимым законам, заложенным в природе самой материи, в то время как до него Платон:

и Аристотель рассматривали закон как продукт божества, как произволение бога.

В качестве одного из законов природы, принимаемого Лукре­цием, является его замечательное утверждение о неуничтожи- мости материи. Всё, что погибает, — говорит Лукреций, — логибает только по видимости. Гибель вещи означает лишь распад старой комбинации первичных телец, но сами эти тельца несотворимы и неуничтожимы. Если бы всё, что разрушалось, лревращалось в ничто, то запас материи был бы, в конце концов, израсходован и ничего возникать не могло бы. Однако мы видим, что в природе появляются на смену старым, гибнущим вещам всё новые и новые вещи. Откуда же они берутся? — Из новой комбинации вечно существующих первичных телец, — отвечает Лукреций.

Вторым основанием природы Лукреций считал пустоту. Материя, состоящая из первичных телец и пустоты, — вот два начала мира, каждое из которых не может существовать без другого. Вся вселенная есть сочетание, есть смесь этих двух начал. Без наличия пустоты невозможно было бы движение тел, не могли бы появляться новые вещи. В этом случае материя «лежала бы стиснутой всюду» (I, 345).

Учение о первичных тельцах и пустоте тесно связано у Лукреция с понятием движения. У него мы встретим отчет­ливо выраженное утверждение о неразрывной связи между материей и движением, о том, что главнейшим законом материи является ее постоянное движение, имеющее своим источником не данный богом первотолчок, как это есть у Аристотеля, а внутреннюю способность самой материи. Даже в самых твердых телах, — говорит Лукреций, — например в железе, частицы никогда не остаются неподвижными.

Источник движения первичных телец Лукреций видит в тяжести и в столкновении с другими тельцами, в результате отклонения от прямого пути, вследствие чего происходит сцепление телец друг с другом и образование вещей. Откло­нение телец произвольно, не связано с определенным местом «ли временем, является случайным. Маркс высоко расценивает это признание Лукрецием случайности, ибо оно ведет к отри­цанию фатализма, рока, неизбежности судьбы.

При кратком разборе атомистического учения Лукреци^ необходимо подчеркнуть, что, несмотря на метафизичность основного пункта этого учения (признание неизменности и неделимости атомов), всё же в нем содержится множество блестящих диалектических положений; на некоторых из них следует остановиться.

Лукреций видел, что мир полон противоречий. Он видел их и во взаимоотношении между атомами. По Лукрецию, мир обра­зуется и вновь распадается в результате постоянного столкно­вения и борьбы первичных телец между собою. Лукрецию, далее, присуще признание качественного многообразия материи. Он чужд рассмотрения мира и как чего-то унылого, однообраз­ного. Каждая вещь имеет свои особые зародышевые тельца, свои особые семена, определенным образом расположенные в ней. Иначе из морей возникали бы люди, а с неба падал бы крупный и мелкий скот, — говорит Лукреций.

Великий римский материалист признает и вечное изменение вещей природы. Одно родится из другого, одно сменяет другое. Он пишет:

……………………….. так весь мир обновляется вечно;

Смертные твари живут, одни чередуясь с другими, Племя одно начинает расти, вымирает другое. И поколенья живущих сменяются в краткое время, В руки из рук отдавая, как в беге, светильники жизни.

(И, 75—79)

Единственным бессмертным началом в природе является смерть, — говорит Лукреций. Но, оставляя в результате распада одно тело, семена вещей образуют другое. Вот почему погребаль­ный плач постоянно сопровождается первым воплем родив­шегося младенца.

Множество замечательных диалектических положений содер­жится и в учении Лукреция об образовании и развитии вселенной. Он устанавливает, что одно время во вселенной царили хаос и беспорядок. Затем, в результате отклонения первичных телец от прямого пути и столкновения их друг с другом, сходные по форме и фигуре тельца сцеплялись, и так образовались первые тела. Появились небо, земля* моря, огонь, воздух, различные звезды и планеты. 3 дальнейшем вселенная стала претерпевать постоянные изменения:

Из одного состояния всё переходит в другое,

Не остается ничто незыблемым: всё преходяще,

Всё претворяет природа и всё заставляет меняться.

Тут истлевает одно и чахнет, с годами слабея,

Там же другое растет, выходя из ничтожества к блеску.

Так изменяет природу всего мироздания время,

И переходит земля в состоянье одно из другого:

То, что давала, не даст, а дает, чего не было раньше.

(V, 829—836)

Обнимая собой всё, вселенная является вечной и бесконечной- Но ее отдельные части находятся в состоянии постоянного, непрерывного изменения. Одни миры только что зарождаются, другие переживают свой расцвет, третьи начинают приходить в упадок, четвертые стали пустующими могилами, пятые совер­шенно разрушились, превратились в составлявшие их и оторвав­шиеся теперь друг от друга первичные тельца. Это утверждение Лукреция наносит сильный удар по космологии Аристотеля, считавшего небесные тела вечными и неизменными. Оно опро­вергает также утверждение Сократа и Платона, говоривших о единстве и однородности мира под эгидой бога.

Теория образования и гибели миров Лукреция роднит ее, в известной степени, с канто-лапласовской теорией. Но в одном пункте Кант, несомненно, уступает Лукрецию, хотя и жил много веков спустя после него. Кант утверждал, что хотя миры созда­лись самостоятельно, без вмешательства бога, но искусство этого

самостоятельного развития вложил в природу всё же бог. Такой непоследовательности и уступки религии мы у Лукреция не найдем.

Полной диалектического блеска и величия является та часть поэмы, которая посвящена описанию развития жизни на Земле.

Существующая многообразная жизнь на Земле появилась не сразу, — говорит Лукреций, — а постепенно. Вначале Земля покрылась растениями, а затем на ней появился и животный мир. Заслуживает внимания утверждение Лукреция, что усло­вием возникновения органической жизни являются теплота и влага, т. е. такая обстановка, при которой организмы могли бы существовать и развиваться.

В конце концов, появился и человеческий род. Человек, по Лукрецию, также родился из земли (см. кн. V, стт. 805 сл.). Сначала на Земле имел место ряд неудачных комбинаций первичных телец, из которых появились неприспособленные к жизни организмы: жено-мужи, не причастные ни к тому, ни к другому полу, безногие, безрукие, безротые, безглазые чудовища. Эти поколения погибали из-за своей неприспособлен­ности, пока, наконец, не появились существующие теперь на Земле организмы, наиболее приспособленные по своим физиче­ским свойствам к жизни и обладающие к тому же хитростью или отвагой, ловкостью или проворством, чем они сохраняли себя и свое потомство от гибели. Их появление не было предустановлено свыше, богом, а есть результат случайного, удачного соединения простых телец. Мы видим, что Лукреций подходит в некоторой мере к теории естественного отбора, в противовес телеологическому взгляду на появление орга­низмов согласно взглядам религиозно-философских школ. А. И. Герцен правильно замечает, что здесь Лукреций по существу подходит и к признанию ископаемых животных, которые в настоящее время выродились.

Большой интерес представляет учение Лукреция о душе и человеческом познании. Человек и его душа, говорит он, не отчу- ждены от природы, а составляют часть природы, вышли из нее.

Существование живого организма возможно только в том случае, если душа и тело неразрывно связаны друг с другом.

  • единстве души и тела свидетельствует и тот факт, что душа родится, растет и дряхлеет вместе с телом. У ребенка, еще слабого телом, слаб и разум. У тяжело больного и мышле­ние становится неправильным. Чем крепче тело, тем здоровее и дух человека. Когда же тело начинает стареть, то и умствен­ные способности начинают притупляться. Все это свидетель­ствует о том, что Лукреций признавал подчиненность духа материи. Больше того, он отождествлял дух с материей, считал, что «сущность духа телесна» (V, 59—60), что он состоит из особых мельчайших зародышевых частиц, как и тело человека.

Конечно, материализуя человеческую душу, отождествляя ее с особыми атомами, не понимая, что человеческое сознание есть функция такого высокоорганизованного вещества, как мозг, Лукреций к этому вопросу подходит несколько вульгарно. Но не нужно забывать, что об этом говорил Лукреций две тысячи лет тому назад, когда психологии, как науки в подлинном смысле слова, не существовало. Вот почему Ленин отнесся к утвержде­нию эпикурейцев о том, что душа есть сочетание атомов, совершенно иначе, чем Гегель. Если Гегель считает это утвер­ждение «пустыми словами», то Ленин категорически возражал против такой точки зрения. «Нет, — говорит он, — это гениаль­ные догадки и указания пути науке, а не поповщине».1 Ленин ценит названное утверждение Эпикура и Лукреция за то, что оно подходит к признанию подчиненности сознания мате­рий.

Лукреций строго различает существующие в теле человека дух (animus) и душу (anima). Он считает, что дух, отожде­ствляемый им с разумом, есть хозяин души, как бы «душа души», а душа, по существу отождествляемая Лукрецием с органами чувств человека, есть исполнитель воли духа. Дух является управителем души, а через нее и управителем тела, которое она приводит в движение. Дух находится в средней части груди, душа же разлита по всему телу. В отличие от всех причин вещей и частей человеческого тела, дух и душа состоят из наитончайших, наиболее круглых, гладких и подвижных мельчайших телец. Доказательством этому служит быстрое появление и движение мыслей.

В связи с установлением материальной сущности души Лукреций разбирает вопрос о смерти и бессмертии, составляв­ший в его время, пожалуй, один из самых главных вопросов философии.

Он твердо и настойчиво заявляет, что ни о каком бессмертии человека, ни о какой потусторонней вечной жизни его души не может быть и речи. Душа человека смертна так же, как и его тело. Поэтому ему совершенно незачем страшиться того, что будет с ним после смерти. Смерть человека означает распад не только его тела, но и его духа и души на мельчайшие перво­начальные частицы. С нею прекращается не только наше телесное, но и душевное состояние.

В качестве аргумента против бессмертия души Лукреций приводит еще и тот довод, что душа не может ничего вспомнить о том времени, которое провела до прихода в тело. Следова­тельно, этого времени для нее не существовало. Вера в бес­смертие души вызвана тем, что человек не хочет смерти, хочет, чтобы вечно жила хотя бы одна его частица — душа.

Лукреций призывает к спокойствию перед лицом смерти. Он утешает всех страшащихся смерти тем, что умерший человек не будет испытывать никакой тоски, никаких страданий. Никто не жалеет о бодрствовании, когда погружается в сон; наоборот, желает, чтобы он длился вечно (III, 921). Так чего же бояться смерти? Она — тот же безмятежный сон, только вечный. «Смерть ничто!» — вот к какому выводу приходит Лукреций.

В связи с выяснением вопроса о природе человеческой души Лукреций дает обстоятельный разбор ее познавательных свойств. В отличие от идеалистов, для него единственным объектом познания является материальный мир, природа. Для него совершенно бесспорно и очевидно, что мир познаваем, что человек достигает правильного, истинного знания о мире.

Если же думает кто, что немыслимо знанье…

… с утверждающим так заводить не желаю я спора,

Ибо он голову там помещает, где ноги должны быть.

(IV, 469—472)

Как же человек познает мир?

Единственным достоверным источником познания являются человеческие чувства, человеческие ощущения и восприятия. Чувства нас не обманывают. Они являются критерием истины. Нас может обмануть лишь рассудок, когда он отрывается от чувств или неправильно обобщает показания чувств.

Самый процесс чувственного познания представляется Лукрецию довольно примитивно. По его мнению, чувственное восприятие состоит в том, что с поверхности предметов отде­ляются маленькие тельца — изображения вещей, которые он называет из-за их тонкости призраками, или образами. Они носятся в воздухе во всех направлениях и, проникая в глаза, вызывают зрительные образы; проникая в уши, вызывают слуховые ощущения; проникая в нос, вызывают обоняние, и т. д.

Разум, мышление у Лукреция вовсе не сведены до чего-то третьестепенного, как это пытаются изобразить идеалистические историки философии. От чувственных впечатлений он призывал приходить к их обобщению, к мышлению (к духу) и установле­нию на этой основе тех или иных выводов или к открытию тех или иных закономерностей в природе. Но Лукреций постоянно подчеркивал, что положения разума достоверны только тогда, когда они опираются на чувственные данные, отправляются от них. Он писал:

…………………………….. не только падет всякий разум тогда, но погибнет

Самая жизнь вместе с ним, коль ты ввериться чувству не смеешь. . .

(IV, 508—509)

Таким образом, Лукреций в своей теории познания гораздо более последовательный материалист, чем Демокрит, который не доверял органам чувств, считал полученное при их помощи зна­ние темным. Лукреций не подходил к познанию, как к какому-то мгновенному акту, в результате которого у исследователя создается полное, исчерпывающее представление об изучаемом объекте. Для него познание есть мучительный и длительный процесс. Сам он много и иногда бесплодно бьется над объясне­нием того или иного явления природы, выдвигает одни гипотезы и отбрасывает другие. Он показывает собой образец творческого мыслителя, не успокаивающегося на достигнутом, постоянно ищу­щего нового, более совершенного, глубокого объяснения того или иного явления природы. Он требует критического подхода ко всякому новому научному открытию или выводу.

Лукрецию по праву принадлежит одно из выдающихся мест и в истории психологических воззрений. Среди материалистов древнего мира психо-физическая проблема разрешена им наибо­лее успешно. Он, как выше указывалось, установил тесное взаи­модействие между физическими и психическими факторами. Замечательным является учение Лукреция о «пороге ощущения», под которым он понимал минимальное раздражение, способное вызвать ощущение. Выход за пределы этого минимального воз­буждения может привести к отсутствию ощущения от воздей­ствующих на нас вещи или предмета.

Лукреций пишет:

Ибо не чувствуем мы иногда ни пылинок, прилипших К телу, ни мела того, что порой осыпает нам члены; Также, коль ночью туман, или тонкая сеть паутины, Встретившись, нас обовьют, то мы их на ходу не заметим…

И невозможно никак различить прикасание к телу Каждой ноги комара и следов остальных насекомых. Многое должно у нас, таким образом, тут возбудиться, Прежде чем в теле души семена, что вмешаны в членах. Первоначал потрясенье телесных почувствовать смогут.. .

(III. 381—393)

Одна из самых сильных сторон материализма Лукреция заключается в резко выраженной атеистической направленности его философии, в борьбе ее с религией и суевериями. Он раз­рушил мифы о греческих и римских богах. Его атеизм стал мощ­ным оружием и в борьбе философов-атеистов с христианской религией. Вот почему для церковников Лукреций является сино­нимом безбожника, врага церкви.

Великий римский философ чувствует явное отвращение к религии и суевериям, ибо они отвлекают человека от правиль­ного объяснения явлений природы и даже являются источником самых жестоких преступлений. В качестве примера он выставляет принесение в жертву Агамемноном своей дочери Ифигении в день ее брака.

Лукреций довольно глубоко для своего времени вскрывает причины религиозных верований. Он их видит в невежестве, незнании явлений природы, в неумении объяснить их истинные основания. Скудость познания — вот источник религиозных верований и связанного с этим ложного страха. Лукреций пишет в своей поэме:

Из ничего не творится ничто по божественной воле. И оттого только страх всех смертных объемлет, что много Видят явлений они на земле и на небе нередко, Коих причины никак усмотреть и понять не умеют, И полагают, что всё это божьим веленьем творится. Если же будем мы знать, что ничто не способно возникнуть Из ничего, то тогда мы гораздо яснее увидим Наших заданий предмет: и откуда являются вещи, И каким образом всё происходит без помощи свыше.

(/. 150-158)

Лукреций пытается даже рассматривать религию как отобра­жение земных отношений. Картина ада, рисуемая верующими, списана, по его мнению, с земной жизни. Целый ряд других мифологических сказаний есть также отражение действительных: событий, случившихся с людьми.

Признает ли Лукреций самый факт существования богов?* На этот войрос следует ответить утвердительно. Лукреций гово­рит, что боги существуют. Они живут в межмировых простран­ствах, в жизнь людей совершенно не вмешиваются, о делах мира, не заботятся, не являются ни его творцами, ни его управите­лями, и поэтому страх людей перед богами совершенно напрасен. О каком вмешательстве богов в дела мира может итти речь, — говорит Лукреций, — раз мир несовершенен? Разве могли бы совершенные боги создать несовершенный мир? В мире слиш­ком много горя, пороков, слишком много явлений, которые при­носят вред людям, чтобы можно было сказать, что он создан богами. Если боги управляют миром, то они не могут поступать несправедливо, а между тем молния нередко убивает людей невиновных и оставляет в живых виновных. Все это говорит о том, что природа без всякого вмешательства богов, своими силами, по своим законам все устраивает, созидает и разрушает. Боги же находятся в состоянии полного покоя, полной пассив­ности и лишь одним этим служат как бы идеалом для людей. Как мы видим, бездействующие боги у Лукреция играют довольно жалкую роль: они являются излишним, мертвым придатком его философии, ничем внутренне с ней не связаны и представляют собой лишь некоторую дань времени. Если к этому добавить, что, по Лукрецию, боги так же телесны, как и люди, то становится совершенно очевидно фактическое уни­чтожение им религии и богов.

Но читатель поэмы Лукреция в праве задать такой вопрос: если Лукреций атеист, если он не верит в богов и отвергает их, то почему же он посвятил свою поэму богине любви — Венере и начинает свою поэму с гимна этой богине? Это объясняется тем, что обращение к богам в том или ином произведении было почти обязательным формальным приемом, обязательным худо­жественным украшением поэмы. Для Лукреция к тому же это, видимо, служило средством для некоторого прикрытия его ате­истических взглядов, с тем чтобы его не обвинили в полном безбожии. Не случайно также он посвящает свою поэму именно

Венере, которую рассматривает в качестве символа вечно юной,

вечно обновляющейся природы.

* * *

Велики заслуги Лукреция в области общественно-историче­ских воззрений. В своей поэме он, чуть ли не впервые в антич­ном мире, пытался нарисовать законченную картину историче­ского процесса. Весьма симптоматично, что в своем обзоре прошлой человеческой деятельности он отводит труду, произ­водству почетное место, считает, что развитие трудовой деятель­ности людей и усовершенствование орудий труда имело громад­ное значение в прогрессивном развитии человечества.

Первоначально, — пишет он, — люди жили в состоянии дико­сти, как стадо зверей, и по существу ничем не отличались от других животных. В полном согласии с данными современной антропологии и археологии Лукреций говорит, что вначале ору­диями для людей служили их собственные руки, ноги, ногти, зубы, а затем орудиями стали камни и палки. Пищей для диких людей служили готовые предметы природы: жолуди, дикие ягоды и т. д. Животных они били палками и камнями и упо­требляли в пищу их мясо в сыром виде. От сильных же зверей они спасались бегством. Огнем дикие люди пользоваться не умели. Изготовлять одежду они также еще не научились и ходили нагими, скрываясь от холода в листву деревьев. Об общем благе люди тогда не заботились и не имели понятия о нем. Каждый думал лишь о себе и добычу брал лишь для себя. Господствовали эгоизм и право сильного. Шла война всех против всех. Так учение Лукреция о первоначальном диком, полуживотном состоянии людей разбивает античный миф о том, что люди сначала жили в золотом блаженном веке, не знали никаких лишений и бедствий. Его он заменил примитивным веком первоначальной дикости и ожесточенной тяжелой борьбы человека за существование.

Лукреций показывает, далее, как произошел переход от перво­начальной дикости к человеческой культуре. Громадное значение в прогрессе человеческого рода он приписывает таким трем открытиям, как пользование огнем, постройка жилищ и приме­нение звериных шкур в качестве одежды.

Римский мыслитель разрушает старую мифологическую легенду о том, что огонь — этот дар небес — Прометей якобы похитил у богов и передал людям. Люди научились добывать огонь самым прозаическим естественным путем, наблюдая воспла­менение деревьев от удара молнии или от трения друг о друга в результате сильного ветра.

Сначала человек использовал огонь для согревания тела и защиты от диких зверей, а затем научился, при помощи огня, готовить себе пищу и делать орудия из металла. С открытием железа и его употреблением люди изобрели ткацкий станок и благодаря ему перешли от пользования одеждами из звериных шкур к изготовлению одежды из тканей.

Наблюдая за тем, как падавшие с деревьев на землю ягоды, жолуди превращались в растения, люди научились сажать в землю семена, а затем и обрабатывать ее для получения лучшего уро­жая. Названные выше три открытия сделали жизнь человека более обеспеченной и несколько менее зависимой от природы. Это содействовало образованию семьи — первого зародыша обще­ственной жизни, по Лукрецию. Муж и жена стали жить единым хозяйством, воспитывая семью. С появлением семей люди стали завязывать добрососедские отношения, стремясь не причинять вреда друг другу. В целях самосохранения и устранения борьбы всех против всех, заставлявшей каждого постоянно дрожать за свою жизнь, семьи стали заключать между собой договоры.

По этим неписанным договорам ограничивались эгоистиче­ские потребности каждого в интересах общества и, в конечном счете, в интересах безопасности отдельных индивидов. Без этого человеческий род пресекся бы, люди уничтожили бы друг друга. Неписанные соглашения семей между собой объединили людей в роды и племена.

По мере все большого расширения взаимных связей люди перешли к заключению договоров между отдельными родами и племенами. Это привело к появлению первоначального обще­ственного права и законности.

Прежде чем перейти к тому, как ставился Лукрецием вопрос о государственной власти, небезинтересно провести параллель между теорией общественного договора Руссо и пониманием общественного договора у Лукреция. Бесспорно, конечно, что взгляды Лукреция по этому вопросу послужили одним из исто­ков теории Руссо. Но было бы ошибкой отождествлять взгляды того и другого. У Руссо договор представляет собой нечто вроде сознательного юридического естественно-правового акта, дости­гнутого в результате длительного предварительного размышле­ния людей. Лукреций же видит в нем полуинстинктивное факти ческое соглашение между людьми, находящимися в диком или полудиком состоянии, не знающими или почти не знающими человеческой речи.

Государственная власть, по Лукрецию, появилась не сразу, а лишь тогда, когда люди стали входить в договорные отноше­ния, и назначение ее состояло в том, чтобы строго следить за выполнением договора. Первоначально во главе государства стояли цари. Они захватили общественную землю и стали деспо­тически управлять народом, раздавали по своему усмотрению землю и скот. Так появилась частная собственность («богат­ство», в определении Лукреция). С появлением царской власти и богатства среди людей начались распря и вражда. Каждый стремился стать богачом и властелином. Это привело к сверже­нию и убийству царей. Их власть была заменена властью, изби­раемой народом. Истомившись внутренними раздорами, люди подчинились выработанным ими законам. Так закрепилась в обществе демократическая форма государственного устройства, которой Лукреций явно симпатизирует больше, чем деспотиче­ской царской власти.

В поэме содержится некоторый материал и по вопросам идео­логической жизни общества.

Вместе с совершенствованием трудовой деятельности людей, вместе с развитием материальной культуры стала развиваться и культура духовная. Ею человек занимается в часы досуга. Отправляясь отдыхать на лоно природы, люди научились петь, подражая пению птиц, затем стали выделывать из камыша сви­рели. Так появилась музыка. Возникло также и стало совершен­ствоваться архитектурное искусство. Были изобретены буквы. Появились живопись, ваяние, поэзия.

Наиболее интересный материал содержится у Лукреция в области происхождения и развития языка.

Появление семьи и общества вызвало необходимость созда­ния средства общения между людьми. Им стал человеческий язык. Вначале это был язык жестов, когда люди объяснялись телодвижением и мимикой. Впоследствии они стали объясняться при помощи различных примитивных звуков, подражая в этом животным. С усилением связи между членами общества стал совершенствоваться и язык. Для того чтобы понять друг друга, люди выработали единую звуковую, а затем и словесную систему. Позже появились целые фразы, а на еще более поздней ступени общественного развития люди стали пользоваться словами абстрактного характера. Учение Лукреция о естественном воз­никновении языка разрушило легенду о том, будто бы он был дан человеку богом. Лукреций разбивает и другую легенду: будто бы язык изобрела одна личность, выдающаяся в духовном отношении.

Резюмируя все сказанное Лукрецием об истории развития человеческого общества, можно с полным основанием сказать, что и здесь он был далеко не заурядной личностью.

Конечно, если мы подойдем к нарисованной Лукрецием кар­тине образования и развития общества с современной научной меркой, то мы найдем у него много изъянов, ошибок и даже анекдотических вещей.

Но не это должно быть для нас главным при анализе произ­ведений философа, жившего две тысячи лет тому назад. Важно, что Лукреций обнаружил целый ряд исторических догадок, часто настолько мудрых и гениальных, что они нашли свое подтвер­ждение в последующем развитии исторической и философской науки. Так, например, заключительная часть книги V поэмы не может не вызвать глубокого восхищения у читателя. Лукреций здесь пишет:

Судостроенье, полей обработка, дороги и стены, Платье, оружье, права, а также и все остальные Жизни удобства и всё, что способно доставить усладу: Живопись, песни, стихи, ваянье искусное статуй — Все это людям нужда указала, и разум пытливый Этому их научил …

(V, 1448—1453; курсив наш,—В. С.).

Таким образом, не божественное произволение, а причины, заложенные внутри общества, и прежде всего нужда людей, их потребности, — вот движущая сила человеческой истории, кото­рая, наряду с человеческим разумом, содействует непрерывному движению общества вперед. Попытка исторического подхода к человеческой истории имела место и до Лукреция. Достоин­ство последнего состоит в том, что он стремился вскрыть дви­жущие пружины, которые толкают общество к прогрессивному движению. И Лукреций начал правильно нащупывать эти пру­жины, видя их не в «персте божием» и не в капризе монарха, а в человеческих нуждах и потребностях, в развитии человече­ского опыта и материальной культуры. Это отнюдь, конечно не значит, что мы должны рассматривать Лукреция в качестве чуть ли не основателя материалистического понимания истории. Он видит источник процветания и развития человеческого обще­ства также в дружбе между людьми, в отсутствии обществен­ных противоречий, в человеческом разуме. Все это говорит о наличии у Лукреция идеалистических взглядов на общество.

Среди буржуазных историков философии довольно широко распространено мнение, что римская философия ничего своего, оригинального не создала, светила как бы отраженным светом древнегреческой философии. На самом же деле римская филосо- фи я, заимствуя многое у греков, имела и своеобразные черты. К числу их относится стремление рассматривать философию как прикладную науку. Для них она существовала не сама по себе. Знание только ради знания многих римских философов не инте­ресовало. Они стремились создать такую философскую систему,, которая послужила бы основанием человеческого поведения и в этом смысле могла бы быть практически применена к жизни. Вот почему этика, мораль в философии древних римлян играет большую роль, настолько большую, что они стремились все дру­гие стороны философской науки подчинить вопросам человече­ского поведения. Такой была и философская система Лукреция.

Физика, атомистическое учение занимает в системе Лукре­ция очень большое и очень серьезное, пожалуй, даже большее место, чем у его предшественника Эпикура. Но и у Лукреция физика, атомистическое учение играют все же подчиненную роль по отношению к его этическим воззрениям.

Назначение человека Лукреций видит в том, чтобы избежать страданий и добиться удовольствия. Но удовольствие может итти и на пользу человеку, и вредить ему. Чтобы разобраться в этом, нужно обратиться к помощи разума, науки, мудрости. Наука же учит, что человек должен стремиться только к такому удовольствию, которое приносит ему пользу, и избегать удо­вольствия, наносящего вред. Конечная цель удовольствия — достижение безмятежного покоя, невозмутимости, отсутствия всяких волнений, всякого страха, страданий и забот. В этом состоит истинное счастье человека. Поэтому всех тех удоволь­ствий, которые не приносят с собой покоя, нужно избегать.

Нарушают же такой покой в жизни людей страх перед смертью и страх перед богами. Но атомистическое учение прихо­дит людям на помощь и доказывает, что боги не вмешиваются в жизнь людей, не обладают чудодейственной силой, а всякие разговоры о загробной жизни являются обманом. Следовательно, занятие философией, познание человеком природы и ее законов, освобождение от невежества является одним из главных условий человеческого счастья и спокойствия.

Враги материализма намеренно извратили моральные воззре­ния Лукреция. Они заявляли, что он, как и Эпикур, якобы был апологетом того удовольствия, которое возникает в человеческом чреве, что он будто бы был сторонником пьянства, обжорства, разврата, сторонником грубого животного удовлетворения стра­стей. Его обвиняли в том, что он был защитником разгула, роскошной жизни, праздности, погони за неограниченной деспо­тической властью над другими людьми.

Все это является клеветой по адресу Лукреция. Для зверя и для человека в первобытном состоянии наслаждение, по Лукре­цию, действительно состояло в обжорстве и в безудержном сле­довании своим естественным побуждениям. Но человек — не зверь и поэтому должен только иногда уступать потребности насладиться, чтобы эта потребность непрестанно его не занимала и не отвлекала от дел. Лукреций был противником аскетизма, считая, что тот, кто поставил своей целью полный отказ от страстей и удовольствий, у того они занимают огромное место, мешают жить, заставляют человека целиком сосредоточить себя на их преодолении. Для человека же, признающего небольшое, ограниченное право на наслаждение, страсти не страшны, он знаком с ними, знает их место, и поэтому ему легче добиться мудрой меры в наслаждениях. Лукреций даже считает, что пол­ное отсутствие желаний есть высшее блаженство, т. е. он в этом вопросе чуть ли не солидаризируется со стоиками. Как же можно говорить, что Лукреций проповедовал разврат и свободу живот­ных инстинктов? В истории «чистота нравов эпикуровых учени­ков, — говорит А. И. Герцен, — вошла в пословицу».[10] У Лукре­ция, говорит тот же Герцен, проявляется мудрая мера в отноше­нии к .наслаждениям.[11]

Лукреций, как и Эпикур, делит удовольствия на три вида. Одни из них естественны и необходимы (например, потребность в еде), другие естественны, но не необходимы (например, потреб- яость в лакомствах), третьи ни естественны, ни необходимы (например, тщеславие, желание прославиться, погоня за властью, богатством и т. д.). Мудрый человек должен удовлетвориться только первым видом удовольствий. Хлеб и вода вполне доста­точны для умного человека, чтобы поспорить счастливой жизнью с самими богами. Грубое платье защищает от холода не хуже, чем одежды, шитые золотом. Удовлетворить эти минимальные потребности очень легко. Поэтому счастье достижимо каждому. Потребности же второго рода совершенно необязательны. Есть они — хорошо, нет их — не беда. Что же касается потребностей третьего рода, то эпикурейцы, в том числе и Лукреций, их реши­тельно отвергают.

Следуя своему учителю Эпикуру, Лукреций признавал необ­ходимость половой жизни, как естественной потребности, как источника продолжения человеческого рода, но он нигде не сма­кует эти отношения, как сластолюбец. Наоборот, он самым решительным образом выступает как против разврата, так и про­тив любовной страсти. Он призывает людей не направлять свои силы на любовные утехи, а заняться другими, более важными делами, в том числе познанием мира и его закономерностей.

Этика Лукреция, вместе с рядом положительных идей, носит в себе и отрицательные черты той общественной эпохи, в кото­рой он жил. Как известно, в высших римских рабовладельческих кругах имело в то время место пресыщение, разочарование в жизни. Лукреций был свидетелем жестоких страстей, потря­савших Рим накануне падения Римской республики. Это сказа­лось и на его философии.

Его возмущают пороки римских рабовладельцев, и он призы­вает удалиться от общественной жизни на лоно природы, в дере­венскую тишь. Исходя из того, что Земля дряхлеет, он пере­стает верить в лучшее будущее человечества, в возможность дальнейшего прогресса человеческого развития, и в этом громадный минус его философских воззрений.

Некоторый пессимизм примешивается у Лукреция и к мысли о ничтожности смерти, к заявлению о том, что смерти не еле- дует бояться. К чему жить, — заявляет Лукреций? Ведь мир не создает для нас никакого нового наслаждения, ибо всё испробо­вано. Сколько бы ты веков ни прожил, всё равно тебя ожидает смерть. Под землей ты будешь спать не меньше, чем тот, кто умер много лет тому назад. Во всем этом слышится как бы разо­чарование, как бы сплин древнего Рима, идущего к своему упадку, к своему разрушению. Может быть, этим следует объяснить самоубийство Лукреция на 44-м году жизни, если историческая справка Иеронима является в этой части достоверной. Мы не можем принять и проповедуемое Лукрецием отрицательное отно­шение к родине, к семье.

Начав свою поэму со страстного гимна жизни, он в конце поэмы говорит о смерти и как бы падает духом. Этими двумя противоречивыми моментами пронизана по существу вся фило­софская система Лукреция. Он как бы колеблется между этими двумя началами, склоняясь то к одному, то к другому, рассма­тривая то одно, то другое в качестве высшего блага человека. И всё же, несмотря на ряд пессимистических черт, оптимистиче­ские ноты у Лукреция безусловно преобладают. Его философия есть прежде всего гимн жизни, гимн вечному развитию природы, ее поступательному движению вперед. И за это мы высоко ценим философию Лукреция, отбрасывая всё мертвое и наносное, что

было продиктовано условиями его времени.

софской наукой. Перед Эпикуром и Лукрецием вынуждены были преклоняться даже их противники. К ним относятся: Цицерон, Сенека, Марк Аврелий, Блаженный Августин и другие. Нередко христианские писатели прибегали к аргументации Лукреция для критики языческой религии.

Какова была дальнейшая судьба философских и научных идей Лукреция? Какое влияние эти воззрения оказали на даль­нейшее развитие философской и естественно-научной мысли?

После, казалось бы, полной победы над философией Эпикура и Лукреция в Средние века и чуть ли не полного забвения этой философии она вновь начинает возрождаться в эпоху Ренес­санса. Ее горячим поклонником был Джордано Бруно

(1548—1600).

Во Франции Пьер Гассенди (1592—1655) также целиком стал на точку зрения Эпикура и Лукреция в вопросе об атомном строении материи. Но, возродив взгляды Лукреция, Гассенди хотел примирить их со своей католической совестью, что было, конечно, совершенно напрасным трудом. «Это равно­сильно попытке, — говорит Маркс, — набросить на веселое цве­тущее тело греческой Лаисы христианское монашеское одеяние».[12]

Атомистическое учение Лукреция было принято Робертом Бойлем (1626— 1697), Ньютоном (1642— 1727 ), французскими материалистами Дальтоном, Авогадро и многими другими физи­ками, химиками и философами, которые, отбросив примитивный взгляд Лукреция в вопросах атомной теории, довели ее до высо­кой степени совершенства.

Большое влияние на последующее развитие материалистиче­ской философии оказало и учение Лукреция о чувственном вос­приятии как основном источнике познания. Поклонниками сен­суализма Лукреция явились Бэкон, Гоббс, Локк, французские материалисты XVIII века и т. д. Последние использовали и уче­ние Лукреция об удовольствии и неудовольствии, а также его атеистические воззрения.

Не будет преувеличением сказать, что материалистическая и атеистическая философия нового времени развивалась в зна­чительной мере под влиянием философии Эпикура и Лукреция, и это явилось как бы реакцией на увлечение в Средние века философией Аристотеля.

Утилитаризм Бентама, Джона Стюарта Милля и др. также во многом заимствовал этические философские принципы Лук­реция.

Выше уже говорилось, что идея общественного договора Лукреция получила свое развернутое выражение в теории обще­ственного договора Руссо.

Особо следует остановиться на отношении к Эпикуру и Лукрецию немецкого идеалиста Гегеля.

В своих «Лекциях по истории философии» Гегель выступает как воинствующий идеалист, как заклятый враг эпикурейской философии, как человек, который не гнушается никакими сред­ствами в борьбе с ней. Он замалчивает достоинства этой фило­софии, а в том немногом, что он о ней говорит, извращает ее. Вот почему Ленин при чтении названной работы Гегеля возму­щается им. Гегель утаил, — говорит Ленин, — главный материа­листический принцип эпикуровской философии, — то, что вещи существуют независимо от сознания человека.[13]

В ответ на замечания Гегеля, что невозможно иметь более скудную теорию познания, чем теория познания Эпикура, Ленин замечает: «Все будет скудно, если исказить и обокрасть».[14]

Гегель далее обвиняет эпикурейцев в том, что в их филосо­фии не показана цель мира, мудрость творца. Ленин отвечает на это: «Бога жалко!! сволочь идеалистическая»!![15]

Приведенные замечания Ленина по адресу эпикурейской философии говорят о том, как он сам высоко ставил ее. Он рас­сматривал ее как подход к диалектическому материализму, как

серьезное средство борьбы не только с древней, но и с современ­ной религией.[16]

Ленинская оценка эпикурейской философии в значительной мере совпадает с той высокой оценкой, которую дали Эпикуру и Лукрецию представители русской материалистической филосо­фии и естествознания (Ломоносов, Радищев, Герцен, Менделеев и др.).

Великий русский естествоиспытатель, поэт и философ М. В. Ломоносов самым внимательным образом изучил поэму Лукреция и даже перевел сокращенно, рифмованными стихами, отрывок из этой поэмы.[17]

В статье «О качествах стихотворца рассуждение» Ломоносов пишет: «Лукреций в натуре дерзновенен».[18]

Как мы видим, Ломоносов за эти качества прежде всего и ценит Лукреция.

Положительно относился к Эпикуру и Лукрецию другой представитель материалистической философии в России — А. Н. Радищев. В своем труде «О человеке, о его смертности и бессмертии» Радищев разделяет утверждения Эпикура и Лук­реция о телесности и смертности души, о том, что изменения в теле человека вызывают определенные изменения и в его душе.

Характерно, что даже идеалист Чаадаев относился к Эпикуру и Лукрецию сочувственно. Их физика, — говорил он, — стоит не ниже воззрений на природу их времени, а их атомистическая теория, в свете последующих достижений естествознания, кажется не такой смешной, как ее первично находили.

Что же касается морали эпикурейцев, то и Чаадаев склонен отзываться о ней весьма положительно. Он говорит, что их мораль не такая суровая и высокомерная, как мораль стоиков, не такая неопределенная, расплывчатая и бессильная, как

мораль платоников. Мораль эпикурейцев сердечна, гуманна, характерна благоволением к людям, отличается здравым смыс­лом, — словом, она человечна.[19]

Блестящий отзыв о философских взглядах Лукреция дает А. И. Герцен в «Письмах об изучении природы». Он ценит Лук­реция за зрелость натурфилософской мысли, предвосхитившей будущие научные открытия. Он ценит его за любовь к природе, за материализм. Восторженное отношение Герцена к Лукрецию нашло место и в его дневнике. В части дневника, датированной июнем 1842 г., он пишет: «Читаю Лукреция „De rerum natura». Какой взрослый и во многих отношениях здоровый взгляд (разу­меется, надобно простить метафизические ошибки, физические etc.). Да, древний мир умел лучше нашего любить и ценить кос­мос, великое всё, природу».[20]

Большую историческую заслугу за эпикурейской философией лризнавал и Д. И. Менделеев. Он говорил о том, что атомисти­ческое учение Эпикура и Лукреция оказало большое влияние на последующее развитие атомной теории. Вместе с тем, Менделеев в одном из примечаний к «Основам химии» подчеркивает, что в настоящее время взгляд на атомы стал далеко не тем, каким был в древности.[21]

Материализм и естественно-научные взгляды Лукреция в свете современного состояния науки являются пройденным этапом. Но как без рабовладельческого общества не могло бы появиться и современное социалистическое общество, точно так же и без достижений античной материалистической филосо­фии не мог бы быть создан современный диалектический мате­риализм, являющийся итогом всего предшествующего развития философии, в том числе и философии древнего Рима. Историче­ская заслуга Лукреция состоит в том, что он поставил своей целью дать научно-материалистическое и диалектическое объяс­нение вселенной, природы, стремился освободить умы своих современников от религиозных и суеверных предрассудков в отно­шении к природе, пытался, пусть иногда наивно, вскрыть ее основные закономерности.

Мы ценим в Лукреции человека, который пламенно и стра­стно искал истину и нашел ее в материальности мира, в атомной теории, в признании диалектики, в атеизме, в предвосхищении целого ряда таких естественно-научных открытий и отдельных общественно-исторических гипотез, которые были подтверждены и доказаны лишь много столетий спустя.

Мы ценим Лукреция и за то, что он стремился нести свои взгляды не в среду небольшого круга избранных, а в среду широких кругов римского населения, в народ. Вот почему он облекает свое учение в доступную для народа поэтическую форму, избегая абстрактного, сухого и сложного изложения своих воз­зрений. Подобно тому как ребенку дают целебное, но горькое лекарство в чаше, смазанной по краям медом, подобно этому, я, — говорит Лукреций, — излагаю в поэтической, ясной и доступ­ной народу форме самые сложные философские истины, с тем чтобы облегчить народу усвоение их и побудить его с интересом и рвением заниматься философией.

В этой демократической направленности поэмы Лукреция содержится еще одно из коренных его отличий от идеалиста Платона, который, как известно, считал занятие философией уде­лом немногих избранных, выходцев из аристократических кругов.

Весьма симптоматично, что и народ шел навстречу идеям эпикурейской философии. Народ с ними — говорил Цицерон об эпикурейцах.[22] По утверждению Диогена Лаэртского, число последователей эпикурейской философии было так велико, что их не могли бы вместить целые города.[23]

Марксистско-ленинская философия высоко ценит наиболее последовательного материалиста и атеиста древности — Лукре­ция. Его страстная, смелая и мужественная борьба с идеализмом служит великим образцом и для нашего времени.

Поэтому мы с полным правом можем обратиться к Лукрецию со следующими словами, заимствованными из его же собственной поэмы:

Отче! Ты сущность вещей постиг…

………………………………………………….. и мы из писаний,

Славный, твоих, наподобие пчел, по лугам цветоносным Всюду сбирающих мед, поглощаем слова золотые, Да, золотые, навек достойные жизни бессмертной!

(III, 9—13)


С. Я. ЛУРЬЕ

ДЕМОКРИТ, ЭПИКУР И ЛУКРЕЦИЙ

Между учением Лукреция, изложенным в его сочинении «De rerum natura», и учением Демокрита так много сходства и в основ­ных общих предпосылках и в частностях, что целесообразнее было бы ставить вопрос, что у Лукреция не является повторе­нием взглядов Демокрита, чем говорить о том, в чем Лукреций* в конечном счете, восходит к Демокриту. Поскольку Лукреций был верным последователем Эпикура, пришлось бы вернуться к старому и много раз обсуждавшемуся вопросу о зависимости Эпикура от Демокрита.

Ставить здесь этот старый вопрос было бы вряд ли уместно. Наша задача гораздо более скромная: мы хотели бы только выяснить непосредственное влияние Демокрита на Лукреция, т. е. чем обязан. Лукреций Демокриту помимо заимствований у Великого Абдерита, сделанных им через посредство Эпикуров- ской школы.

На этот вопрос было бы очень легко ответить, если бы до нас дошло все наследие Эпикура. Достаточно было бы выделить из книг Лукреция всё то, что не имеет прототипов у Эпикура,- и тогда, даже если бы до нас не дошли соответствующие отрывки Демокрита, было бы нетрудно опознать в этом остатке материа- мистические теории, близкие к Демокриту. Но, к сожалению, от Эпикура до нас дошли лишь три небольших его письма, очень кратко излагающие содержание его большой книги «О природе», собрание моральных изречений Эпикура (Кирьаь §о£ои), а из других сочинений только цитаты и несколько отрывков на гер- куланских папирусах.

Мы не в праве категорически утверждать прямое заимствова­ние Лукрецием тех или иных взглядов доэпикурейских филосо­фов, даже в тех случаях, когда та или иная строка его поэмы представляет собою дословный перевод из этих философов. Так, например, ст. 838—840 книги V представляют собою почти точ­ный перевод соответствующих выражений в фргм. 60—62 Эмпе- докла; и тем не менее у нас нет уверенности, что эти стихи не были процитированы уже у Эпикура и лишь оттуда заим­ствованы Лукрецием.

Если мы всё же хотим говорить об’ отношении к Демокриту Лукреция, как индивидуального писателя, а не Лукреция, как эпикурейца, то придется сравнивать не отдельные естественно­научные положения, а общее отношение Лукреция и Эпи­кура к Демокриту, поскольку оно вытекает из их основной уста­новки.

Для этого прежде всего необходимо ответить на вопрос: чем руководился Эпикур, внося изменения в учение Демокрита. Поздние ученые, последователи враждебной Эпикуру Платонов­ской школы, давали весьма примитивные ответы на этот вопрос. Так, в сочинениях Цицерона и Плутарха мы читаем, что Эпикур был чрезвычайно честолюбив, самоуверен и завистлив. По их словам, Эпикур плохо разбирался в вопросах естествознания, но хотел во что бы то ни стало блеснуть своей оригинальностью и очернить своего предшественника. «В естественных науках, которыми он больше всего хвастает… он совершенно чужой человек. Он повторяет слова Демокрита, лишь очень немногое изменяя, но, по моему мнению, каждое его исправление есть ухудшение… Итак, всё то, что у него хорошо, целиком взято из Демокрита, а всё, что он меняет, — он портит». Так характери­зует Эпикура Цицерон.[24] Плутарх заявляет в том же стиле, говоря, что Эпикур дословно списал у Демокрита его высказы­вания, а все возражения относятся к ничего не стоящим мелочам.[25]

Те же поздние ученые не устают доказывать, что Эпикур был чрезвычайно неблагодарным учеником Демокрита, что в своих беседах и сочинениях он якобы всячески поносил Демокрита, и называл его Лерокритом ( = Болтосуд).[26]

Что касается этих выпадов, то Крёнерт в книге «Kolotes und Menedemos» давно уже показал, что они взяты из «Письма к митиленским друзьям», представляющего собой позднюю пери­патетическую фальсификацию с целью очернения Эпикура.[27]Если же мы отбросим эти места, то у нас не будет никакого основания обвинять Эпикура в зависти, клевете и т. д. Чем же объяснить в этом случае изменения,, внесенные в учение Эпи­кура и представлявшиеся ученым поздней древности искаже­ниями?

Этот вопрос поставил и решил уже в 1841 г. Карл Маркс в своей докторской диссертации: «Различие между натурфило­софией Демокрита и натурфилософией Эпикура». Диссертация Маркса была написана еще тогда, когда Маркс был чужд материализму и исповедовал идеалистические гегелианские прин­ципы. Именно с точки зрения этих принципов он подходил к обоим мыслителям. Еще не зная, что «Письмо к митиленским друзьям» представляет собою заведомую фальсификацию, Маркс отверг выпады Плутарха и Цицерона как пустую болтовню. Маркс исходил из априорной предпосылки, что причиной всех изменений, внесенных Эпикуром в учение Демокрита, должна была быть основная философская идея Эпикура, представляю­щая собой прямую противоположность основным предпосылкам Демокрита. Целью Эпикура было нахождение тех принципов, которые могут привести человека к более счастливой жизни.

В основе каждого природного явления, в том числе и пове­дения человека, по мнению Демокрита, лежит avocyso)—сквозная причинность, всецело обусловленная законами природы и не допу­скающая, чтобы какое бы то ни было явление природы получило хоть в чем-нибудь не тот вид, какой этими законами предуста­новлен. С точки зрения Демокрита, это положение должно было всецело относиться также и к человеку: и у человека нельзя допустить какие бы то ни было произвольные действия, совер­шенные по его свободному желанию. Все человеческие действия причинно обусловлены и предопределены: если человек поступил определенным образом, то он не мог поступить иначе, как бы того ни хотел: «Начала происходящего … [существуя] искони, с абсолютно бесконечного времени содержали уже в себе, в силу необходимости, всё без исключения: бывшее до нас, про­исходящее теперь и будущее».[28] Итак, все мы — автоматы, выпол­няющие лишь то, что было предопределено уже бесконечное время тому назад.

Эпикур считал, что залогом счастья человека является созна­ние внутренней свободы, — сознание, что он может свободно выбрать тот или иной путь в жизни. Между тем прямым выво­дом из учения Демокрита было утверждение, что человек всегда будет поступать как автомат, как игрушка естественных законов, а не в силу тех или иных добровольно налаженных на себя прин­ципов.[29]

Для Эпикура теория поведения лежала в центре его научного интереса, и естественно, что он не мог остановиться там, где остановился Демокрит. Он хочет указать человеку, какой теорией поведения тот должен руководиться, чтобы быть счастливым, а всякая теория поведения имеет предпосылкой свободную волю.

В силу всех этих соображений Маркс пришел к справедли­вому выводу: что смысл всех изменений, внесенных Эпикуром в учение Демокрита, должен лежать в необходимости заменить сквозную причинность свободной волей.

Действительно, из отрывков, найденных уже после выхода в свет работы Маркса, мы видим, что Эпикура больше всего воз­мущала у Демокрита сквозная необходимость: «Те, которые дали впервые удовлетворительное объяснение природной законо­мерности и далеко превзошли не только своих предшественников, но и ученых, живших после них, хотя во многом были великими людьми, тем не менее, незаметно для себя, в ряде случаев рассу­ждали поверхностно, считая всемогущей слепую необходимость. Учение, проповедующее такие взгляды, потерпело крах; у этого великого мужа (т. е. Демокрита — С. Л.) теория приходит в столкновение с практикой: если бы он в практической деятель­ности не забывал о своей теории, то он постоянно сам приво­дил бы себя в замешательство: в тех случаях, когда теория брала бы верх над практикой, он попадал бы в самое безвыход­ное положение, а где она не брала бы верх, он оказывался бы полон внутренних противоречий, так как его поступки противо­речили бы его взглядам».1

В Письме к Менекею (134) Эпикур выражается еще резче: с точки зрения его моральных установок, учение Демокрита стоит даже ниже веры в богов: «В самом деле, — говорит

ни в какой связи с материалистическим детерминизмом Демокрита. Ср. Sikes. Lucretius, Poet and Philosopher. Cambridge, 1936, стр. 91: «Democritus’ moral views were comparatively of no importance».

1 Эпикур. О природе. Папирус 1056, столбец 25 (изд. Th. Gomperz. -«Wiener Studien», I, 1879).

Эпикур, — лучше было бы следовать мцфу о богах, чем быть рабом судьбы етествоиспытателей: миф дает намек на надежду умилостивления богов посредством почитания их, а судьба заключает в себе неумолимую необходимость». (Перев. С. И. Соболевского.)

Итак, этический постулат Эпикура требует признания сво­бодной воли. Но с первого взгляда может показаться, что, при­знавая свободную волю, мы отказываемся от материализма. В самом деле, материя подчинена сквозному закону причинности: она представляет собой множество атомов, движущихся и стал­кивающихся между собой по непреложным (мы бы сказали теперь — по математически формулируемым) законам. Кроме атомов и пустоты ничего не существует; если сюда присоеди­няется еще свободная воля, то она может иметь источником только нечто существующее помимо материи — будь то бог, дух или что-нибудь иное.

Маркс пришел поэтому к выводу, что Эпикур, как убежден­ный материалист, не мог довольствоваться тем, что ввел в свое учение свободную волю, но обязан был согласовать этот взгляд с основной материалистической доктриной, включив свободную волю в первосущность всех вещей — в атом.[30]

После тщательных поисков Марксу удалось найти несколько мест из древних авторов, подтверждающих, что Эпикур пришел к своей теории произвольного минимального отклонения атома именно в результате такого хода мыслей. Так Цице­рон сообщает: «Эпикур придумал, как избежать [сквозной] необ­ходимости (от Демокрита, стало быть, это ускользнуло): он утверждает, будто атом, несущийся по прямой линии вниз вслед­ствие своего веса и тяжести, немного отклоняется от прямой. Только при допущении отклонения атомов можно, по его сло­вам, спасти свободу воли».[31] «Эту теорию (т. е. учение об откло­нении, теареухХь<н$— С. Л.) Эпикур ввел из боязни, что если атому будет придано движение, в силу тяжести, естественной и обусловленной необходимостью, то на нашу долю не останется никакой свободы, так как и движение души будет обусловлено движением атомов. Однако Демокрит, рассуждая таким же обра­зом, предпочел допустить, что все происходит в [сквозной] необ­ходимости, чем лишить движение атомов его обусловленного природой характера».[32]

Правда, это место взято Марксом из Цицерона, ибо в его время не было найдено еще ни одного отрывка из эпикурейской литературы, подтверждающего, что Эпикур пришел к своему учению о тгареухХьку? таким путем. В настоящее время и такое свидетельство нашлось. Это отрывок 33 (изд. William) из сочи­нения эпикурейца Диогена Эноандского: «Если же кто-нибудь воспользуется учением Демокрита и станет утверждать, что у атомов нет никакого свободного движения и что движение происходит вследствие столкновения атомов друг с другом, почему и получается впечатление, что всё движется по необходи­мости, то мы скажем ему: разве ты не знаешь, кто бы ты ни был (oWi; 7T0TS ei), что атомам присуще и некоторое свободное движе­ние, которого не открыл Демокрит, но обнаружил Эпикур, именно — отклонение (TwapsyxXmsajv uTCap^oucav), как он это дока­зал, исходя из явлений? Но, что важнее всего: если верить в предустановленность, то теряет смысл всякое увещание и порицание, и не следует наказывать даже преступных людей».

Итак, Маркс был прав, когда установил, что учение об откло­нении атома было-введено с целью избавить человека от сквоз­ной причинности. Пусть это отклонение атома недопустимо со строго научной точки зрения,[33] тем не менее «отклонение атома от прямой линии не есть какое-то случайно попавшее в эпикурей­скую физику учение; закон, выражением которого оно является, проходит красной нитью через все учение Эпикура».

Вся философия Эпикура пронизана, как правильно указал Маркс, одним стремлением — освободить человека от этой неиз­бежной необходимости. Принимая или отвергая тот или иной взгляд Демокрита, Эпикур не руководится каким-либо новым эмпирически добытым материалом или желанием лучше объяс­нить природные явления: познание законов природы, как само­цель, никогда не интересовало Эпикура. Вот почему, когда Демокрит учил, что божество не вмешивается в жизнь человека, что никакой загробной жизни нет и быть не может, Эпикур почти дословно повторял его утверждения: такой взгляд содей­ствовал внутренней свободе человека, так как избавлял его от нелепых страхов перед вмешательством жестокого божества в его земную жизнь и перед наказанием после смерти. Но учение Демокрита о сквозной необходимости Эпикур отвергал в интере­сах той же внутренней свободы. По тем же причинам Эпикур не мог принять учение Демокрита, согласно которому человеческое общество возникло естественным путем, — путем выживания наиболее жизнеспособных общественных форм. Такое учение не оставляло места для свободной и сильной человеческой воли. Эпикур придерживался теории договора: его общество возникло в результате свободного соглашения. Если активная обществен­ная жизнь, стремление раствориться в гражданской республи­канской-общине— основа нравственной проповеди Демокрита, то

Эпикур проповедует уход от общества с целью максимального простора для свободной воли. У Демокрита высший долг чело­века— верность согражданам и государственным законам, у Эпи­кура такой же долг — любовь к интимному кружку друзей. Демокрит хочет быть лишь атомом в цепи двигателей науки, он идет учиться к египетским жрецам, к индийским и персидским мудрецам; наоборот, высшая гордость Эпикура состоит в том, что он самоучка, что у него никогда не было учителя.[34] Демокрит путешествовал по всему античному миру. Эпикур всего лишь два или три раза выезжал из своего сада в Афинах; при этом он ездил в Ионию не для научных исследований, а для свидания с друзьями.

Для Демокрита познание природы само по себе, объяснение отдельных фактов, было высшей и конечной целью: по его соб­ственным словам, он «охотно отдал бы персидский престол за нахождение правильного решения одного частного научного вопроса». Во всякого рода обобщающих гипотезах он видел только средство для объяснения этих явлений, «гипотезы на службе у эмпирии», как выражается презрительно молодой идеа­лист Маркс.

Самое созерцание сквозной причинности — avayy-т) в при­роде приводило Демокрита в благоговейный восторг. На это справедливо указывает Сайке.[35]

В этом отношении Эпикур был антиподом Демокрита. *А vayxr/ — сквозная необходимость — приводила его в ужас, и если ему и приходилось допускать ее для объяснения явлений природы, то, как мы видели, он категорически отрицал ее при объяснении человеческого поведения. Отдельные факты в жизни природы интересовали его только как иллюстрации к его теоре­тическим положениям, и лишь постольку, поскольку объяснение их прогоняет ложные страхи и освобождает наш дух. Для чело­века, — говорит он в своих Кирьось    — невозможно было

избавиться от страха за самое важное, что у него есть, пока он не знал, какова природа вещей, и полагал, что в мифах есть доля истины. Поэтому, не изучая естествознания, нельзя насла­ждаться неограниченным счастьем. Если бы нас не мучили страхи перед небесными силами и смертью, если бы мы не думали, что нам что-то угрожает, и если бы мы умели соразме­рять наши желания и наши страдания, то нам совершенна незачем было бы заниматься естественными науками.

Только в тех случаях, когда природное явление легко под­дается объяснению, Эпикур его объясняет. В более сложных случаях он не желает тратить время и ломать голову над явле­ниями природы; он довольствуется перечислением всех предло­женных в науке объяснений, отмечая лишь, что все эти объяснения обходятся без допущения трансцендентных сверхъ­естественных сил и, следовательно, препятствуют порабощению нашего духа внешними силами. Если мы, — говорит он, — для того или иного явления природы приведем ряд возможных объяснений, то не следует думать, что мы производили иссле­дование с недостаточной тщательностью; для нас все эти объяснения равноценны, поскольку лишь они ведут к жизни счастливой и свободной от страхов.[36]

«Итак, — замечает Маркс, — Эпикур сам признается, что даваемые им объяснения имеют целью только безмятежность человеческого сознания, а не познание природы само по себе- Это полная противоположность взглядам Демокрита».[37]

Здесь у Маркса есть только одна небольшая неточность. Эпикур действительно чужд эмпирии, собиранию фактов и наблюдений. Но, как мы видим по дошедшим отрывкам из- книг XIV и XXVIIi сочинения «О природе», он, независимо от пользы для «счастливой жизни», очень любит теоретические, логические рассуждения, любит строить цепь умозаключений и находит большое удовольствие в том, что ловит своих про­тивников на логических ошибках. Он — дитя своего времени и, подобно Платону и Аристотелю, убежден, что при помощи построения логических умозаключений можно получать новые факты даже при отсутствии нового экспериментального мате­риала.

[1]   Е. Z е 11 е г. Ueber die griechischen Vorgänger Darwins. Abhandl. der Kcnigl. Ak\d der Wissenpcb^ften zu ВегЧп, 1873. Berlin. 187е), S Iii.

[2]   С. И. Вавилов. Физика Лукреция. «Вестник АН СССР», 1946и № 2, стрс 44 (см. стр. 11 наст. изд.).

[3] Ф. Энгельс. Диалектика природы. Госполитиздат, 1941, стр. 5.

[4]   В. И. Ленин. Философские тетради. ОГИЗ, 1947, стр. 232.

[5]  Walter May. Lucrez and Darwin. — Die Naturwissenschaften. 1917* H. 17, S. 279; R. C. McLean. Lucretius Anticipation of Mendelism. (Nature, 1928, May 12, № 3054, p. 749).

[6] Гиппократ. Избранные книги. Перев. под ред. В. П. Карпова. М.—Л., 1936, стр. 211—259. См. также вступительную статью В. П. Кар­пова к его переводу книги Аристотеля «О возникновении животных».

М—Л., 1940.

[7] С. Лурье. Предшественники Дарвина в античности. — Архив исто­рии науки и техники. АН СССР, в. 9, 1936, стр. 136 сл.

[8] Даты рождения и смерти Лукреция, приводимые Иеронимом и Дона­том (IV век н. э.), не совсем совпадают. Поэтому достоверно лишь то, что -Лукреций родился в начале I века до н. э. и умер в средине этого века.

[9] К. МарксиФ. Энгельс. Соч., 1931, т. XIV, стр. 338.

[9] Ленин. Философские тетради, ОГИЗ, 1947, стр. 274.

[10] А. И. Герцен. Полное собрание сочинений, под ред. Лемке, т. IV,

«стр. 92.

[11]  Там же, стр. 109.

[12] К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, 1933, стр. 25.

[13] Ленин. Философские тетради, ОГИЗ, 1947, стр. 273.

[14] Там же, стр. 274.

[15] Там же, стр. 275.

[16] Ленин. Философские тетради. ОГИЗ, 1947, стр. 276 сл.

[17] Сочинения М. В. Ломоносова, т. И. СПб., Академия Наук, 1893, стр. 256.

[18] См. названную статью в книге: П. Н. Б е р к о в. Ломоносов и лите­ратурная полемика его времени. 1750—1765. 1936, стр. 88.

[19] П. Я. Чаадаев. Соч., т. II. Философские письма, стр. 164—165.

[20] А. И. Герцен. Поли. собр. соч., т. III, стр. 32.

[21] Д. И. Менделеев. Основы химии, 1934, стр. 472.

[22]   Tuse. IV, 3, 6 сл.; De fin. I, 7, 25.

[23] Diogenes Laertius X, 9.

[24] Cicero. De fin. I, 6, 17, 21.

[25] Plutarch. Contra Epicuri beatitudinem 18, p. 1100A.

[26] Cicero. De nat. deor. I, 33, 93; D i о g-. L, X, 8.

[27] См. мою статью «Zur Leukipp-Frage» в «Symbolae Osloenses », faec. XV—XVI. Oslo, 1936, стр. 21—22.

[28]  Plutarch. Strom. 7: Ar^oxpnoq. л ¡, хаЭоХои, otov rcocv eattv, pv) xw? ехтйетаг „miqoe^iav apxvjv e^eiv та; awac; tqjv vuv yiyvtofjisvtov, avwoev 8* oxco;

a7reipou црочои тгрохасехеоФои ту} avayxy] navO’ атгХш; та ysyovota хае £ovta xa\ £<ro|Jieva».

[29] Правда, в этических отрывках Демокрита, в противоположность этим местам, проповедуются разумная предусмотрительность и твердый характер,, но ясно, что либо эти отрывки ошибочно приписаны Демокриту, либа этика Демокрита не составляла органической части его учения и не была

[30]  См. С. Bailey. The Greek Atomists and Epicurus. Oxford, 1928, pp. 316—327. — Там и литература вопроса.

[31] Cicero. De natura deorum I, 25, 69.

[32] Cicero. De fato. 10, 23. Маркс мог бы сослаться и на Плутарха (De sollertia animalium, 964 С): a’rofjiov irapeYxXivar pitav grci TouXaxwtovr otto)?, .. tu^v) 7rapet<rsX3fl xai тb 6<p’ ^[xtv (т. е. свободная воля) W атгоХ^та^ На это место указал Balme. Classical Quarterly, 35, 1941, стр. 26.

[33] Ср. С. Bailey, ор. е., стр. 321, 325: «Such а compromise is in reality impossible: a wholly materialist view of the World, which excludes altogether the spiritual and the supernatural, must lead to determinism… Epi- curus’ conception… is less scientific than that of Democritus». На стр. 322 Bailey показывает, как целый ряд соьременных естествоиспытателей, — Клиффорд, Геккель, Гексли, С. Батлер, — пытаются ради спасения свободы воли итти по тому же недопустимому компромиссному пути, по которому пошел Эпикур.

[34] Dioc. Laert. X, 13.

[35] Sikes, op. е., p. 91: «Democritus … was keenly interested in the nature of Existence for its own sake».

[36]  D i o g-. L a e r t. X, 80 (Письмо к Геродоту).

[37] К. Маркс. Указ. соч., стр. 24.

Написано: admin

Январь 12th, 2016 | 3:01 пп