Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов



Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи

Советская вероисповедная политика в отношении православного духовенства и верующих в конце 1929 – начале 1931 г.

Прошедший с 10 по 17 ноября 1929 г. по сценарию И.В. Сталина Пленум ЦК разгромил «правую» оппозицию, выступавшую против массовой коллективизации и явного ущемления прав верующих, привел к ликвидации Антирелигиозной комиссии при ЦК ВКП(б), проводившей недостаточно жесткую политику в отношении верующих. Этот Пленум является отправной точкой новой, направляемой И.В. Сталиным политики в отношении верующих, которых в 1929 г. было не менее 80% населения.

«Раздражающим» фактором высшего партийного руководства послужило объявление Ватиканом «крестового похода» против СССР. Инициатива его объявления исходила от российского католического епископа Пия Неве[1]. И 2 февраля 1930 г. Пий XI призывал к «крестовому походу молитв» во искупление грехов преследователей религии и осудил антирелигиозную кампанию и аресты духовенства в СССР. Римский понтифик предложил европейским государствам поставить условием признания СССР уважение им принципа свободы религии[2]. В ответ 13 февраля «Правда» опубликовала статью «”Святейший” спекулянт во главе крестового “похода”»[3].

В СССР началась подготовка ответных мер, направленных на срыв «крестового похода», в рамках которой было опубликовано интервью митр. Сергия иностранным журналистам, в котором он отрицал факт гонений на религию в СССР. 14 февраля 1930 г. Политбюро ЦК ВКП(б) постановило: «Поручить тт. Ярославскому, Сталину и Молотову решить вопрос об интервью»[4]. 16 февраля в газетах «Правда и «Известия» от имени Заместителя Патриаршего Местоблюстителя было опубликовано интервью в виде ответов на вопросы журналистов.

Проведенное текстологическое исследование черновой записи интервью, обнаруженной в Архиве Президента РФ, показывает, что содержащиеся в нем вопросы и ответы, были составлены заранее Е. Ярославским и отредактированы И. Сталиным и В. Молотовым[5]. Е.А. Тучков за срыв «крестового похода» был отмечен наградой. Его заслуги в этой области были сформулированы его начальником Я.С. Аграновым так: «Блестяще проведена работа по срыву объявленного папой Римским крестового похода против СССР»[6].

Среди части духовенства и верующих в СССР данное интервью вызвало ещё больший протест, чем даже знаменитая Декларация 1927 г.[7]. Интервью митр. Сергия было с недоверием воспринято в США, о чем докладывал в Москву дипломатический агент НКИД Б.Е. Сквирский[8]. По данным ОГПУ на март 1930 «кампания, поднятая заграницей о преследовании и гонении религии в СССР, и интервью с митр. Сергием породило среди верующих и духовенства всех течений всевозможные суждения, разговоры и направления»[9].

19 марта 1930 г. в соборе св. Петра Папа молился об окончании гонений и соединении церквей, осудив советскую религиозную политику. В своей речи он призвал: «Нужно умолять Христа…, чтобы для всех несчастных сынов России восстановились мир и свобода исповедовать свою веру…»[10]. О «крестовом походе» стало известно многим верующим в СССР, что вызвало различные толки и разговоры. В сводке ОГПУ о настроениях спецпоселенцев в Северном крае, составленной в мае 1930 г., говорилось, что некоторые из них высказывали мысли о том, что Папа Римский «сформировал войско, благословил их и уже идет войной на СССР, дабы уничтожить коммунистическое гнездо»[11]. В спецсводке ОГПУ по Уралу, составленной в августе 1930 г., отмечалось содержание разговоров высланных: «Папа Римский поможет нам освободиться из ссылки, сейчас ехать домой нет смысла, а скоро будет война, в которой, конечно, победят иностранные государства»[12].



[1] См.: Ливцов В.А., Филонов В.И., Лепилин А.В. Взаимоотношения православия и католичества в истории России в контексте идеи единства Церкви. М., 2006. С. 251.

[2] Токарева Е.С. Отношения СССР и Ватикана: От переговоров к разрыву, 1922–1929 гг. М., 1998. С. 58–59.

[3] См.: Ливцов В.А., Филонов В.И., Лепилин А.В. Указ. соч. С. 252

[4] Цит. по: Курляндский И. Наш ответ Римскому папе: Как тт. Сталин, Ярославский и Молотов в 1930 году писали «интервью митрополита Сергия и его Синода» // Политический журнал. 2008. № 6–7 (183–184). 18 апреля.

[5] См.: Там же.

[6] Русская Православная Церковь и коммунистическое государство: 1917–1941: Документы и фотоматериалы / Сост. О.Ю. Васильева М., 1996. С. 290.

[7] Козаржевский А.Ч. Церковноприходская жизнь Москвы 1920–1930-х гг. // Журнал Московской Патриархии. 1992. № 11–12. С. 24.

[8] Советско-американские отношения. Годы непризнания: 1927–1933 / Под. ред. Г.Н. Севастьянова и Дж. Хэзлема. М., 2002. С. 250.

[9] «Сов. секретно. Срочно. Лично. Тов. Тучкову» и не только ему: Донесения из Ленинграда в Москву, 1928–1930 гг. / Публ., вступл. и примеч. А. Мазырина // Богословский сборник. 2003. Вып. 11. С. 345.

[10] Ливцов В.А., Филонов В.И., Лепилин А.В. Указ. соч. С. 251–252.

[11] Политбюро и крестьянство: Высылка, спецпоселение: 1930–1940: В 2 кн. / Отв. ред. Н.Н. Покровский, В.П. Данилов, С.А. Красильников, Л. Виола. Кн. 2. М., 2006. С. 916.

[12] Политбюро и крестьянство: Высылка, спецпоселение: 1930–1940. Кн. 2. С. 934.

 

Одной из форм борьбы с Церковью со стороны советской власти было инициирование отказа от священного сана представителями духовенства. 6 января 1930 г. на заседании Постоянной комиссии при Президиуме ВЦИК по вопросам культов под председательством П.Г. Смидовича было принято решение: «Служителям культа, снявшим сан и опубликовавшим об этом в соответствующих органах печати, демонстративно порвавшим (в то же время) с религией и религиозными организациями, представлять фактическую возможность на трудовое землепользование или заработок по службе»[1].

Снятие сана коснулось и представителей епископата. В сводке ОГПУ партийному руководству летом 1930 г. отмечалось: «Снял сан епископ Сергий Оренбургский (сергиевец), пославший в местную газету большое мотивированное заявление о причине этого»[2]. Не вполне ясно, о каком епископе идет речь. Возможно, имеется в виду епископ Бузулукский, викарий Самарской епархии, но он умер 16 мая 1930 г.[3] и канонизирован РПЦ[4]. Его рукоположил 5 апреля 1925 г., за два дня до смерти в храме Большого Вознесения на Никитской Патриарх Тихон. В 1929 г. снял сан епископ Керженский Павел (Волков), вручив свою панагию митр. Сергию[5]. В 1932 г. снял сан и отрекся от Бога обновленческий епископ Гервасий (Малинин). В сводке ПП ОГПУ по Дальневосточному краю за 4 июля 1930 г. отмечается факт антирелигиозной активности бывшего священника: «Среди высланных имеется священник ДАКИЕВ, отказавшийся от сана в [19]29 году… Среди высланных активно ведет антирелигиозную работу»[6].

Вопрос о социальном устройстве бывших священников вновь был рассмотрен на заседании комиссии П.Г. Смидовича 26 июня 1930 г. В решении отмечалось: «В развитие постановления от 6 января 1930 г, признать необходимым служителей культа, снявших сан, зачислять на Биржу Труда в особую группу лишенцев. Для разработки, связанной с предоставлением фактической возможности на трудовое землепользование и заработок служителей культа – созвать подкомиссию из представителей НКТруда, НКЗ, ВЦСПС и от ОГПУ тов. Полянского»[7].

30 августа 1930 г. ВЦИК было принято секретное постановление, разрешавшее «бывшим служителям культов», порвавшим с религией и публично объявившим об этом, вставать на учёт биржи труда в качестве безработных, хотя и без выплаты им пособия по безработице[8]. Однако в силу своей секретности постановление фактически не выполнялось. В связи с этим 24 февраля 1931 г. Культкомиссия ВЦИК приняла решение: «Постановили: Войти в Президиум ВЦИК с указанием на необходимость рассекретить постановление Президиума от 30 августа 1930 г. (прот. № 60), касающегося предоставления права служителям культа, снявших сан, на заработок. Считая необходимым проведение указанного закона в союзном масштабе, просить Президиум ВЦИК провести указанное постановление через Президиум ЦИК»[9].

16 сентября 1930 г. Комиссия по вопросам культов постановила: «Имея ввиду, что служители культа сложившие с себя сан, при отсутствии у них признаков кулацкого хозяйства, согласно ст. 29 Положения о ЕСХН под индивидуальное обложение не подходят, а одно их бывшее служение культу не является основанием для включения земли в число нетрудовых хозяйств, вопрос о предоставлении права служителям культа сложившим с себя сан на трудовое землепользование внести на Бюро Фракции ВКП(б) ВЦИК на предмет проведения указанного положения в ведомственном порядке»[10]. Многие священнослужители, не отрекаясь публично от сана, фактически переставали служить, скрывая свою принадлежность к духовенству, устраивались на работу в государственные учреждения. С целью спасти семью от голода и преследований, многие священнослужители вынуждены были оформлять фиктивные разводы.



[1] ГАРФ. Ф. 5263. Оп. 1. Д. 1. Л. 8.

[2] «Совершенно секретно»: Лубянка – Сталину о положении в стране (1922–1934 гг.). Т. 8. Ч. 2. М., 2008. С. 1427.

[3] История иерархии Русской Православной Церкви: Комментированные списки иерархов. М., 2006. С. 783.

[4] См. о нем: Епископ Сергий (Никольский; 1889(?)–1930): По воспоминаниям К.С. // Вестник РХД. 1985. № 145. С. 237–234.

[5] История иерархии Русской Православной Церкви: Комментированные списки иерархов. М., 2006. С. 210.

[6] Политбюро и крестьянство: Высылка, спецпоселение: 1930–1940. Кн. 2. С. 924.

[7] ГА РФ. Ф. 5263. Оп. 1 Д. 1. Л. 8–9.

[8] Русская Православная Церковь и коммунистическое государство. С. 284–285.

[9] ГА РФ. Ф. 5263. Оп. 1 Д. 9. Л. 7.

[10] ГА РФ. Ф. 5263. Оп. 1 Д. 1. Л. 15.

 

29 октября 1930 г. Временный Синод во главе с митр. Сергием принял особое постановление «О падших клириках». На его основании епархиальным архиереям были даны инструкции, опубликованные в первом номере Журнала Московской Патриархии в 1931 г. Священник, самовольно оставивший служение, немедленно должен был быть запрещен служении с возможностью восстановления при условии покаяния. О снявших сан говорилось: «Клирики, отрекающиеся письменно, печатно или устно от Бога, веры или от имени клирика (заявившие о снятии сана или звания с похулениями церковного служения), признаются снявшими сан самовольно с последствиями по 62-му правилу Святых Апостолов, т.е. и в случае покаяния не имеют надежды на восстановление в священстве или в звании клирика»[1]. Снявшие сан без хуления веры и Бога могли вернуться к служению по решению архиерея с условием покаяния, но такой возможности лишался священник, скрывший снятие сана и возобновивший служение[2].

* * *

Важнейшим направлением антирелигиозной политики государства в рассматриваемый период было закрытие храмов. Правда, в 1929–1930 гг. это не было основной целью власти, так как часто вызывало массовое недовольство населения. В марте 1929 г. ОГПУ докладывало высшему партийному руководству: «В большинстве случаев вопросы о закрытии церквей решаются узким кругом лиц без предварительного разъяснения и без проведения антирелигиозной работы. Осуществляются же эти решения чисто административным путем. Возможности массовых выступлений совершенно не учитываются, и эти выступления являются неожиданностью для местных организаций. В последнее время процесс закрытия церквей принял кампанейский характер и осуществляется часто без учета возможностей, обстановки и степени подготовки населения к этому акту, а равным образом и без ведома соответствующих организаций. Такая кампанейская работа особенно вредна в районах, где на основе проводящихся хлебозаготовок и переживаемых продзатруднений настроение некоторых слоев деревни обострено. В таких случаях нажим по линии церковной является ускоряющим оформление настроений недовольных и непосредственным поводом к открытым массовым выступлениям»[3].

Порядок закрытия определялся постановлением Президиума ВЦИК РСФСР от 8 апреля 1929 г. «О религиозных объединениях». Согласно ему если складывалась ситуация, когда не оказывалось желающих взять в пользование молитвенное здание, то, согласно постановлению, районный исполком (городской или волостной) должен был вывесить на дверях храма объявление об этом. Если в течение недели не поступало заявление о желании взять здание в пользование, то районный исполком передавал вопрос о ликвидации молитвенного здания на усмотрение Центрального исполкома автономной республики (области или края). В двухнедельный срок верующие могли обжаловать постановление о закрытии в Президиуме ВЦИК[4].

18 мая 1929 г. АРК решила ограничить закрытие храмов, так как это вызывало сопротивление верующих и негативно влияло на хлебозаготовки: «Там, где молитвенное здание закрыть без экцессов невозможно, закрытие не производить и никакой кампании за закрытие церкви не поднимать»[5]. 29 мая 1929 г. АРК одобрила разработанный специальной комиссией из числа ее членов «проект директивных указаний о необходимости более вдумчивого и осторожного подхода к закрытию церквей и прочих молитвенных домов»[6].

5 июня 1929 г. появился циркуляр ЦК ВКП(б) «О тактичном подходе в деле закрытия церквей», который призывал «повести решительную борьбу с… извращениями в практике закрытия церквей и других молитвенных домов»[7]. Циркуляр подробно характеризовал работу, которая должна предшествовать закрытию: «Закрытию церкви непременно должна предшествовать широкая, серьезно поставленная массовая работа партийных и комсомольских организаций и Союза Безбожников. Закрытие церкви возможно проводить только после учета настроения всех слоев населения… Нельзя допускать закрытие церкви, если это встречает недовольство со стороны значительной части населения из среды верующих»[8]. Постановление ЦК ВКП(б) от 3 июля 1929 г. «О недопустимости искажения партийной линии в области борьбы с религией» осуждало различные перегибы в антирелигиозной работе, в том числе закрытие церквей в административном порядке[9].

Массовые закрытия храмов волновали руководство Московской Патриархии. 19 февраля 1930 г. митр. Сергий направил председателю Комиссии по делам культов при Президиуме ВЦИК П.Г. Смидовичу памятную записку о нуждах Православной Церкви в СССР. В ней он просил, чтобы при закрытии церквей решающим считалось не желание неверующей части населения, а наличие верующих, желающих и могущих пользоваться данным зданием[10]. На Северном Кавказе, согласно справке ИНФО ОГПУ от 15 января 1930 г., духовенство активно выступало против закрытия храмов: «По Ставропольскому округу усиленная агитация духовенства против коллективизации связана с постановкой на общих собраниях вопроса о закрытии церквей»[11]. Об этом давались указания из Секретариата ЦК по линии ОГПУ и ЦС СВБ.



[1] Журнал Московской Патриархии в 1931–1935 гг. М., 2001. С. 15–16.

[2] Там же. С. 16.

[3] «Совершенно секретно»: Лубянка – Сталину о положении в стране (1922–1934 гг.). Т. 7. М., 2004. С. 206.

[4] Русская Православная Церковь и коммунистическое государство: 1917–1941: Документы и фотоматериалы. М., 1996. С. 255.

[5] РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 113. Д. 871. Л. 33.

[6] Там же. Л. 36.

[7] Одинцов М.И. Государство и церковь (История взаимоотношений: 1917–1938 гг.). М., 1991. С. 42.

[8] Цит. по: Васильева И.Г. Взаимоотношения советской власти и религиозных объединений в Башкирии: Дисс… к-та ист. наук. Уфа, 1998. Прил. 20.

[9] Елисеев А.Л. Политика советского государства по отношению к Русской Православной Церкви в 20–30-е гг.: Дисс. … к-та ист. наук. М., 1997. С. 176.

[10] Русская Православная Церковь и коммунистическое государство. С. 268–270.

[11] Советская деревня глазами ВЧК–ОГПУ–НКВД: 1918–1939 гг.: Документы и материалы. / Под. ред. Л. Береловича, В. Данилова: В 4 т. Т. 3: 1930–1934 гг. Кн. 1: 1930–1931 гг. М., 2003. С. 89.

 

В 1930 г. значительно усилился процесс закрытия храмов. Реакцию населения на эти процессы освещают сводки ОГПУ. 26 января 1930 г. на заседании Постоянной комиссии при Президиуме ВЦИК по рассмотрению религиозных вопросов было принято решение: «Признать целесообразным изменение существующего порядка ликвидации молитвенных зданий. Окончательное решение предоставить Край- и Облисполкомам, а для областей и автономных республик не имеющих деления на округа, оставить существующий порядок»[1].

В начале 1930 г. на местах церкви нередко закрывались с применением грубой силы, без соблюдения соответствующих процедур. ИНФО ОГПУ о массовых волнениях крестьян в Петелинском и Тумском районах Рязанского округа отмечались «отдельные факты головотяпства, допу­щенные местными работниками». В одном из сел «председатель РИКа само­чинно закрыл церковь, отобрал в 2 часа ночи 23 февраля у причта ключи»[2]. В другом селе «рабочей бригадой во время богослужения в церкви был арестован поп. Во время закрытия церквей по району некоторые комиссии вели себя грубо, оскорбляя религиозные чувства верующих и т.п.»[3].

Комиссия при Президиуме ВЦИК на своем заседании 6 февраля 1930 г. требовала: «самочинные действия отдельных лиц и групп необходимо своевременно пресекать, и в тоже время должны быть приняты меры к развязыванию действий самих масс»[4]. Комиссия хотела упростить работу по закрытию храмов: «Признать, что в связи с развертыванием кампании по закрытию молитвенных зданий закон об отделении церкви от государства, от 8 апреля 1929 г. подлежит пересмотру в сторону упрощения процесса закрытия и увеличения радиуса приходов. Обсуждение проекта Положения о религиозных объединениях внести на следующее очередное заседание Комиссии»[5].

Массовые закрытия храмов вызвали негативную реакцию населения, поэтому 14 марта 1930 г. было принято постановление ЦК ВКП(б) «О борьбе с искривлениями партлинии в колхозном движении». ЦК партии требовал «решительно прекратить практику изъятия церквей в административном порядке, фиктивно – прикрываемого… добровольным желанием населения». Он напоминал, что «допускается закрытие церквей лишь в случае действительного желания подавляющего большинства крестьян и не иначе, как с ут­верждением постановлений сходов облисполкомами». Призывал также «за издевательские выходки в отношении религиозных чувств… привлекать виновных к строжайшей от­ветственности»[6]. Возможно, это решение ЦК было следствием начавшейся в феврале 1930 г. кампании Католической Церкви и западной общественности за свободу религии в СССР.

6 апреля 1930 г. комиссия П.Г. Смидовича вновь занялась этим вопросом. Было решено обратиться в «Президиум ВЦИК с докладом о продолжающихся нарушениях закона 8 апреля [1939 г.]… при закрытии молитвенных зданий»[7]. Смидовичу комиссия поручила «выработать инструкцию подтверждающую и уточняющую закон 8 апреля и просить През[идиум] ВЦИК опубликовать ее в печати»[8]. 20 июля 1930 г. Президиум ВЦИК издал такую инструкцию. Впредь предписывалось срочно рассмотреть все случаи закрытия молитвенных зданий, не утверждённые ЦИКами республик, краёв и областей, и, при обжаловании, направить эти дела во ВЦИК. Запрещалось изымать молитвенные здания, если изъятие приводило к невозможности в данном месте отправлять культ или если имел место протест значительной части населения[9]. После этого начался пересмотр решений, принятых на местах о закрытии церквей. Например, 26 августа 1930 г. Комиссия постановила отменить 12 постановлений о закрытии церквей[10].

* * *

Одним из самых болезненных для духовенства и верующих форм антицерковной работы государства были непомерные налоги, которым облагалось духовенство. С 1930 г. клирики платили около 75% со своих доходов[11]. В некоторых местах по этому поводу возникали народные возмущения. Так, в одном из сел Усманского округа в начале 1930 г. женщины-крестьянки требовали «освободить от налогов церковь и священнослужителей»[12].

19 февраля 1930 г. митр. Сергий направил председателю Комиссии по делам культов при Президиуме ВЦИК памятную записку о нуждах Православной Церкви в СССР. Из 21 пункта письма 12 напрямую касались вопросов налогообложения. В частности, митр. Сергий упоминает «сбор авторского гонорара в пользу Драмсоюза за исполнение в церквах «национализированных» музыкальных произведений, причём жалобу митрополита в данном случае вызвал не сам факт присвоения государством прав на церковно-богослужебные произведения, а то, что налоговые органы высчитывали 5% сбор вообще со всего пения в храме (п. 2)[13]. В другом месте, даже не поднимая вопроса о правомочности навязывания священнослужителям трудовой повинности, митрополит просил о том, чтобы размер таковой назначался бы «сообразно со здравым смыслом» и учётом возраста и здоровья подвергаемых повинности (п. 15)[14].



[1] ГАРФ. Ф. 5263. Оп. 1. Д. 1. Л. 3.

[2] Советская деревня глазами ВЧК–ОГПУ– НКВД. Т. 3. Кн. 1. С. 233.

[3] Там же.

[4] ГАРФ. Ф. 5263. Оп. 1. Д. 1. Л. 4.

[5] Там же.

[6] КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т. 5. М., 1984 С. 104.

[7] ГАРФ. Ф. 5263. Оп. 1. Д. 1. Л. 6.

[8] Там же.

[9] Русская Православная Церковь и коммунистическое государство. С. 282–284.

[10] ГАРФ. Ф. 5263. Оп. 1. Д. 1. Л. 13.

[11] Васильева О.Ю. Судьба Русской Церкви в 1930-е гг. // Русская Православная Церковь и коммунистическое государство: 1917–1941: Документы и фотоматериалы. М., 1996. С. 245.

[12] Советская деревня глазами ВЧК–ОГПУ– НКВД. Т. 3. Кн. 1. С. 247

[13] Русская Православная Церковь и коммунистическое государство. С. 268.

[14] Там же. С. 269.

 

Некоторые положения письма митр. Сергия стали основой для постановлений Комиссии. Причиной этого было указание высшего руководства, связанное, видимо, с тем, что митрополит согласился обнародовать подготовленный И.В. Сталиным и его сотрудниками текст февральского «интервью». В своем письме П.Г. Смидовичу митр. Сергий просил: «Чтобы служители культа, не занимающиеся сельским хозяйством, скотоводством, охотой и т.п., не облагались продуктами упомянутых занятий (зерновым или печеным хлебом, шерстью, маслом, дичью и т.п.), причем иногда в экстренном порядке (“в 24 часа”)»[1].

В протоколе заседания Постоянной комиссии от 6 апреля 1930 г. признавалось наличие многочисленных фактов незаконного применения налогообложения по отношению к духовенству: «Имея в виду, что при обложении служителей культа местные финорганы не всегда считаются с фактическим заработком и таковой определяют по своему усмотрению и что служителям культа нередко предлагает сдавать в порядке заготовок предметы ими не производящие; Предложить местным финорганам при взимании подоходного налога считаться с наличием фактического заработка и возможностью уплаты требуемых сумм. При обложении в порядке заготовок не допускать предъявления требований на продукты, не являющиеся собственным производством и не допускать превышения установленных норм для данной местности. Наблюдение за выполнением настоящего постановления возложить на Прокуратуру, предложив последней нарушителей привлекать к уголовной ответственности»[2].

Откликнулась Комиссия и на просьбу Сергия обратить внимание на произвол финорганов при налогообложении духовенства. Он писал: «Чтобы служители культа, как не пользующиеся при извлечении дохода наемным трудом, приравнены были по-прежнему к лицам свободных профессий, а не к трудовому элементу, тем более, не к кулакам. Чтобы при обложении доходов не назначалась произвольно, иногда вне всяких возможностей (напр., в Ижевске, на еп. Синезия Зарубина[3] наложено 10300 р. и потом еще 7000 р. с сотнями в качестве аванса на будущий год) и чтобы обложение приравнено было к лицам свободных профессий»[4]. Духовенство было приравнено в уплате налогов и квартплаты к лицам свободных профессий циркуляром НКЮ № 258 от 15 декабря 1923 г.[5]

На заседании Постоянной Комиссии при Президиуме ВЦИК по рассмотрению религиозных вопросов от 26 июня 1930 г. было принято решение: «Принимая во внимание, что взыскание налогов со служителей культа проводятся с явным преувеличением доходности последних и без учета возможности уплаты (за отсутствием определения финорганами доходности) просить НКФ СССР, согласно циркуляра през. ВЦИК № 247/с, срочно издать циркуляр разъясняющий порядок обложения служителей культа и взыскания с них налогов»[6].

В постановлении ВЦИК «О налоговом переобложении настоящих и будущих служителей культов» на 1930–1931 гг. от 30 августа 1930 г. прямо говорилось, что священники должны привлекаться к сельхоззаготовкам по нормам, установленным для единоличных хозяйств, а священники, чьи хозяйства имели «признаки кулацких хозяйств», подвергались  соответствующим «кулацким» нормам обложения налогом[7].

Решения Комиссии далеко не всегда выполнялись. П.Г. Смидович в феврале 1931 г. в письме в Наркомфин писал: «Налоговое обложение священнослужителей проходит на местах в порядке сплошного издевательства… Необходима новая инструкция НКФина, о чём прошу»[8]. Благодаря настойчивости П.Г. Смидовича появился циркуляр Наркомфина СССР за № 68 Наркомфинам союзных республик о порядке обложения молитвенных зданий и служителей культа от 19 февраля 1931 года. В нем предписывалось устранить волюнтаризм и «местное творчество». Был определён точный перечень и размеры обязательных платежей. Более того, кое-где религиозным обществам возвращались ранее излишне начисленные суммы платежей. Впредь запрещалось до особого разрешения исполкома местного Совета опечатывание молитвенных домов и наложение штрафов и ареста на имущество членов религиозного общества за неуплату налогов в срок[9]. В архиве митр. Сергия была сохранена выписка из циркуляра, опубликованного в «Бюллетене» ВЦИК (№ 1 за 1931 г.)[10]. Идя навстречу некоторым просьбам митр. Сергия, Комиссия ограничивала произвол на местах, а также инициативы ретивых безбожников [так, Центральный совет Союза воинствующих безбожников (СВБ) 8 января 1930 г. предложил ввести арендную плату за пользование культовыми помещениями][11].



[1] Там же.

[2] ГАРФ. Ф. 5263. Оп. 1. Д. 1. Л. 6об.

[3] Епископ Синезий (Зарубин) был назначен в Ижевск 12 декабря 1928 г. В день обращения митр. Сергия к Смидовичу 19 февраля 1930 г. он написал письмо в Патриархию с заявлением, что слагает с себя управление епархией в знак протеста против «интервью» митр. Сергия.

[4] РПЦ и коммунистическое государство 1917–1941 гг. С. 269.

[5] Революция и церковь. 1924. № 1–2. С. 87.

[6] ГАРФ. Ф. 5263. Оп. 1. Д. 1. Л. 8.

[7] Санкт-Петербургская епархия в двадцатом веке в свете архивных материалов: 1917–1941 / Сост. Н.Ю. Черепнина, М.В. Шкаровский. СПб., 2000. С. 159–160.

[8] Цит. по: Одинцов М.И. Указ. соч. С.49.

[9] Писенко К.А. Исторический обзор налогообложения церковных имуществ в истории России // Церковь и время. 2003. № 2 (23). С. 99.

[10] Архив ЦНЦ ПЭ. Ф. 3. Оп. 2. Д. 7. Л. 1.

[11] Одинцов М. Свобода совести: Закон и жизнь: Хождение по мукам // Наука и религия. 1990. № 6. С. 13.

 

Далеко не все просьбы митр. Сергия в отношении налогообложения были учтены Комиссией. Так, он просил: «Чтобы служители культа не лишались права иметь квартиру в пределах своего прихода и около храма в сельских местностях, хотя бы и в селениях, перешедших на колхоз, и, чтобы лица предоставляющие служителям культа такую квартиру, не облагались за это налогами в усиленной степени»[1]. Квартирная плата для священнослужителей оставалась непомерно высокой, часто они подвергались выселению. В архивном фонде Московской Патриархии сохранилось письмо митр. Сергия в Комиссию при ВЦИК, написанное в 1931 г. с просьбой об отмене непомерно высокой квартирной платы для служителей культа[2]. Представители РПЦЗ указывали, что 22 января 1930 г. сам митр. Сергий был выселен из собственного дома в Сокольниках по Ермаковскому переулку № 3[3].

* * *

Говоря о периоде 1929–1931 гг. в вероисповедной политике советского государства, нельзя обойти вниманием развернувшуюся в эти годы кампанию по снятию колоколов. Вопрос о снятии колоколов, поставленный в начале 1929 г., поначалу решался в направлении запрета колокольного звона. Антирелигиозная комиссия при ЦК ВКП(б) 2 марта 1929 г. приняла решение, согласно которому, кампания по снятию колоколов была отложена, ее подготовка была поручена создаваемой Комиссии при ВЦИК под руководством П.Г. Смидовича[4].

4 ноября 1929 г. Антирелигиозная комиссия приняла постановление о запрете колокольного звона. Оно гласило: «1) Запретить совершенно так называемый трезвон или звон во все колокола. 2) Разрешить постановлением местных органов власти звон в маленькие колокола установленного веса и в установленные часы по просьбе религиозных организаций. При сокращении колокольного звона колокола должны быть сняты и переданы в соответствующие государственные учреждения для использования в хозяйственных целях»[5].

15 декабря 1929 г. на заседании Секретариата ВЦИК Советов было принято решение «о предоставлении права регулирования колокольного звона при отправлении культовых служб местным властям». Секретариат ВЦИК принял постановление «Об урегулировании колокольного звона в церквах», где предписывалось: «В связи с новым распределением трудовых процессов в рамках непрерывной недели, выдвигающим по-новому вопрос о пользовании колокольным звоном для религиозных целей, предоставить право регулирования колокольного звона при отправлении культовых служб горсоветам и районным исполнительным комитетам, с правом обжалования соответствующих постановлений горсоветов и РИКов до окрисполкомов включительно; решения последних являются окончательными»[6].

Комиссия Смидовича в январе 1930 г. рассмотрела проект постановления «Об урегулировании колокольного звона и изъятии колоколов». НКВД представил проект секретного циркуляра и проект постановления для печати. Было принято решение: «Признать предложение НКВД подлежащим переработке (на основании состоявшегося обмена мнений). Просить т. Тучкова[7] проработку вопроса закончить к следующему заседанию т.е. 6 февраля. Тов. Смидовичу ускорить рассмотрение вопроса об использовании металла подлежащих ликвидации колоколов»[8].

6 февраля 1930 г. Комиссия вновь вернулась к этому вопросу, было принято решение: «Предложенную НКВД Инструкцию о регулировании колокольного звона принять за основу. Окончательное редактирование поручить тт. Смидовичу, Красикову и Тучкову»[9]. На том же заседании был рассмотрен «Проект закона о снятии колоколов и использовании металла». Было принято решение: «Согласиться с предложенным тов. Смидовичем проектом и внести его на утверждение Президиума ВЦИК»[10]. На заседании Комиссии 26 февраля 1930 г. состоялось окончательное принятие «инструкции о колокольном звоне»: «Выработанную инструкцию принять и внести на Президиум ВЦИК на утверждение»[11].

Начавшийся в 1930 г. процесс массового снятия колоколов также вызывал массовые же протесты населения. Согласно справке ИНФО ОГПУ в январе 1930 г. в с. Каликино Ростовского района Ярославского округа имело место выступление женщин «на почве распространения слухов о снятии с церкви колоколов»[12]. В одном из отчетов ОГПУ отмечалось: «(Тагильский округ). В связи со снятием колоколов с закрытой, согласно постановлению Облисполкома, церкви 23 марта в заводском поселке имело место массовое выступление… возбужденная толпа не расходилась в течение целого дня (с 11 часов утра до 10 вечера), распевая религиозные песни»[13]. В другой сводке по Уралу говорилось: «(Свердловский округ.) 13 февраля во время снятия колоколов (согласно постановлению поселковых собраний) в толпе до 200 человек, преимущественно женщин, один рабочий вел агитацию: “Идемте, бабы, и сбросим всех коммунистов с колокольни, они не только вам, но и нам, рабочим, надоели”»[14]. В январе 1930 г. в Брянском округе «когда еще работа по снятию колоколов не была окончена, к церкви явилась толпа женщин и требова­ла прекращения работы, кидая при этом в производивших изъятие пал­ками и кольями и старалась ворваться вовнутрь церкви. Сделавший по­пытку остановить женщин и не допустить их в церковную ограду пар­тиец Корнеев был оттолкнут, а помогавшие ему несколько комсомольцев избиты. Вследствие изложенного работа по изъятию колокола была пре­кращена. 14 января… после указанного собрания три снятых колокола снова были повешены»[15].



[1] Русская Православная Церковь и коммунистическое государство. С. 269.

[2] Архив ЦНЦ ПЭ. Ф. 3. Оп. 2. Д. 7. Л. 14–16.

[3] Русская Православная Церковь и коммунистическое государство. С. 267.

[4] РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 113. Д. 871. Л. 30.

[5] Там же. Л. 44.

[6] Цит. по.: Кашеваров А.Н. Государство и Церковь: 1917–1945 гг. СПб., 1995. С.102.

[7] Е.А. Тучков возглавляя 6 отделение Секретного (с 1930 Секретно-политического) отдела ОГПУ, в 1929–1931 гг. являлся секретарем Комиссии П.Г. Смидовича, представляя в этом органе ОГПУ.

[8] ГАРФ. Ф. 5263. Оп. 1. Д. 1. Л. 3об.

[9] Там же. Л. 4.

[10] Там же. Л. 4.

[11] Там же. Л. 5.

[12] «Совершенно секретно». Т. 8. Ч. 1. С. 677.

[13] Там же. Ч. 1. С. 193; Ч. 2. С. 1403.

[14] Там же. Т. 8. Ч. 2. С. 1403.

[15] Советская деревня глазами ВЧК–ОГПУ–НКВД. Т. 3. Кн. 1. С. 426.

 

В сообщении по прямому проводу заместителя ПП ОГПУ по Уралу О.Я. Нодева Г.Г. Ягоде говорилось: «В Пермском округе в с. Ашап 13 мая в момент снятия колоколов с церкви толпа в 150 чел., преимущественно женщин, закрыла на замки церковь с находящимися там рабочими, оборудовавшими церковь под клуб. При попытке партийцев и милиционера освободить закрытых, – толпой избиты. Церковь охраняется населением»[1].

Комиссия на своем заседании 26 июня 1930 г. рассмотрела «Запрос местных Исполкомов о возможности снятия с действующих церквей и использовании колоколов на местные нужды индустриализации». В этом им было отказано: «Разъяснить местным Исполкомам, что поскольку колокола являются государственным имуществом, находящемся на учете госфонда и их снятие и распределение производиться Рудметаллторгом с ведома Госфонда, никаких изъятий из существующего закона не допускать и руководствоваться существующим законоположением»[2].

8 октября 1930 г. ВСНХ СССР выпустил секретное постановление с предложением обеспечить цветным металлом промышленность, электростроительство и транспорт путем изъятия колоколов со всех церквей в городах, где колокольный звон запрещён, и «лишних» колоколов в городах, где звон не запрещён[3]. В постановлении СНК, выпущенном в тот же день за подписью А.И. Рыкова, говорилось: «ВСНХ СССР обратился в правительство о необходимости получения 20 тыс.т металла колоколов. Для этого следует провести изъятие колоколов в следующем порядке:

1) Изъять колокола со всех церквей в местностях, где колокольный звон запрещен;

2) В городах, где колокольный звон не запрещен, снять излишние колокола».

Председатель СНК СССР и СТО А.И. Рыков разослал 23 октября 1930 г. директиву к постановлению от 8 октября. В ней говорилось, что «изъятие излишних колоколов необходимо осуществить по возможности быстрее, так как мы решили их использовать в первую очередь для чеканки мелкой разменной монеты, которая до сих пор чеканилась из импортной меди, не придавая этому политического значения и излишней огласки»[4].

В 1930–1931 гг. была изъята основная масса колоколов. В основном снимаемые колокола шли на переплавку, некоторые, такие как колокола Даниловского и Сретенского монастырей в Москве были проданы за границу. Процесс ликвидации колоколов приходских храмов в Москве и других регионах России растянулся на ряд лет[5].

* * *

Выселение духовенства в 1930 г. приняло значительные размеры. В основном священники попадали под выселение вместе с «кулаками», особенно в районах «сплошной коллективизации». Руководство ОГПУ в 1929–1930 гг. не проводило политику, направленную на массовые выселения и аресты духовенства. Комментируя большие цифры арестованного духовенства, заместитель главы ОГПУ Г. Ягода 15 февраля писал: «Мы не очищаем сейчас край от попов… с торговцами и попами мы успеем справиться»[6].

Тот факт, что священники выселяются как «кулаки», вызвал решение Комиссии при Президиуме ВЦИК от 6 апреля 1930 г. Комиссия указала, что «согласно существующим законоположениям состояние служителей культа не служит основанием к выселению».



[1] Там же. С. 353.

[2] ГАРФ. Ф. 5263. Оп. 1. Д. 1. Л. 8.

[3] Русская Православная Церковь и коммунистическое государство. С. 286.

[4] Там же. С. 285.

[5] См.: Козлов В.Ф. Гибель церковных колоколов 1920–1930-е гг. // Отечество: Альманах. М., 1994. С. 143–160.

[6] Советская деревня глазами ВЧК–ОГПУ–НКВД. Т. 3. Кн. 1. С. 107.

 

В протоколе заседания также говорилось: «Выселение служителей культа практикуемое в Московской области и других местах противоречит существующему законоположению и директивам по советской и партийной линии, а поэтому являются незаконными. Изъятие имущества (раскулачивание) у служителей культа, не имеющих кулацких крестьянских хозяйств, торговли и других признаков, относящих имущественное положение к явно кулацким, является незаконным и идущим в разрез с проводимой политикой. (Раскулачивание служителей культа не должно выходить из рамок положения о раскулачивании прочих граждан)»[1].

Комиссия также признала незаконными направление священнослужителей на лесозаготовки как трудовую повинность: «Практикуемая местами посылка служителей культа на лесоразработки и другие трудовые повинности лишь потому, что данное лицо является служителем культа, является незаконной. Посылка служителей культа на трудовые повинности может иметь место лишь в случаях предусмотренных законом и на равных основаниях со всеми другими гражданами»[2]. Согласно положениям циркуляра № 195, СНК в 1930 г., прямое раскулачивание священников допускалось только в тех случаях, когда у них было «кулацкое хозяйство». Однако местные власти трактовали это понятие произвольно[3].

Факты раскулачиваний духовенства вызывали недовольство населения. ИНФО ОГПУ сообщало о массовых волнениях крестьян в Петелинском и Тумском районах Рязанского округа в марте 1930 г.: «3 марта с.г. в 10 часов утра из с[ел] Антохино, Коробово, Камерино, Оськино, Ильино и Муноч собрались женщины до 700 чел. около церкви в с. Антохино и кричали: «Возвратить попа с лесозаготовок!», “Возвратите ему дом, долой колхозы!”»[4].

Репрессиям подвергалось сельское духовенство, которое выступало против колхозов. Согласно справке ИНФО ОГПУ от 15 января 1930 г., «по Вешенскому району Донского округа попы принимают активное участие в кулацких группировках, ставящих себе целью срыв коллективизации, выступают во время богослужения с проповедями против колхозов, указывая, что «колхозы – крепостное право и гонение на веру»[5]. Согласно информации башкирских чекистов, полученной в марте 1930 г., «Активную антисоветскую и антиколхозную агитацию ведут церковники, призывающие в церквах верующих отказаться от вступления в колхозы, играя при этом на их религиозных чувствах. В результате отмечены срывы организации но­вых колхозов и выходы из существующих»[6].

Оказываясь в спецпоселениях, священники продолжали выполнять свои пастырские обязанности, совершали богослужения и требы. Сотрудники ПП ОГПУ по Северному краю 25 мая 1930 г. отмечали «активную антисовесткую работу» высланного духовенства среди спецпоселенцев: «Повсюду фиксируются случаи устройства массовых богослужений, молений, пения религиозных песен, чтения Библии и проч.»[7]. В сводке ПП ОГПУ по Дальневосточному краю за 4 июля 1930 г. говорилось о религиозных настроениях высланных «кулаков»: «В религиозные праздники работать отказываются. Собираются толпами по 100–200 человек и просят отпустить в церковь. Ходатайствуют о присылке священников на прииски»[8]. Среди высланных распространялись листовки религиозного характера[9].

Конец 1929 – начало 1931 гг. – во многом переломное время для СССР. В данной статье мы коснулись лишь некоторых аспектов советской вероисповедной политики этого периода. В это время были проведены основные акции по «раскулачиванию» крестьянства. С одной стороны пик раскулачивания требовал от властей отказа от резких антирелигиозных действий, чтобы лишний раз не провоцировать крестьянство, с другой стороны, местные власти, несмотря на ограничительную политику высших органов, повсеместно приступили к выселению духовенства, финансовые органы буквально душили налогами. Закрытие храмов и снятие колоколов, несколько сдерживаемое центральными властями в 1929 – первой половине 1930 г., затем, когда основная масса «кулаков» была выселена, достигли своего пика, а после этого наступила очередь массовых репрессий против активного духовенства, что, впрочем, является темой отдельного изучения.

 

© Карманова Г.Н.



[1] ГАРФ. Ф. 5263. Оп. 1. Д. 5. Л. 6–6об.

[2] Там же.

[3] Паламарчук А.В. Исторический опыт взаимоотношения государства и церкви Юго-Восточной Сибири (1920–1930-е гг.): Дисс. … к-та ист. наук. Иркутск, 2002. С. 264

[4] Советская деревня глазами ВЧК–ОГПУ–НКВД. Т. 3. Кн. 1. С. 233.

[5] Там же. С. 89.

[6] «Совершенно секретно». Т. 8. Ч. 2. С. 1307.

[7] Советская деревня глазами ВЧК–ОГПУ–НКВД. Т. 3. Кн. 1. С. 379.

[8] Политбюро и крестьянство: Высылка, спецпоселение: 1930–1940. Кн. 2. С. 924.

[9] Там же. С. 935.

Написано: admin

Январь 9th, 2016 | 2:35 пп