Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов

Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи

Философия и ее состав

Что такое философия?

 

Почти во всех науках их содержание, хотя в общих чертах, выражается собственно в их названии; богословие, например, есть наука о Боге, физика – наука о природе; зоология, минералогия, ботаника, – науки о животных, минералах, растениях и т.п. Если и есть некоторые науки, технические названия которых не соответствуют их действительному содержанию, например, математика (слово, которое означает учение, науку вообще), химия, алгебра и др., то в подобных случаях общее словоупотребление и историческая традиция все же установили за этими названиями более или мене определенный и ясный смысл, по которому каждый сколько-нибудь образованный человек верно понимает общее содержание науки. Но если бы в обычном понимании содержания какой-либо науки даже образованными людьми встречалась какая-то неточность или неопределенность, то этот недостаток вполне устраняется в области строго научного знания. Здесь и границы, и задача каждой науки установлены с точностью, чтобы не возбуждать странных вопросов: имеет ли право на существование известная специальная наука и чем она должна заниматься?

В ином положении находится философия. Что касается до самого слова: философия (любомудрие)*, то оно дает нам неопределенное представление о мудрости, не говоря точнее, в чем состоит эта мудрость и отличие ее от познаний, входящих в состав других наук, познаний, которые также имеют полное право называться мудростью. Так же мало для объяснения содержания нашей науки дает нам и понятие любви, присоединяемое к понятию мудрости в слове философия. Но не каждая ли наука обязана своим происхождением любви к знанию и не предполагает ли в занимающемся ею любви к своему предмету? Поэтому и каждая наука имеет право в своем роде называться любомудрием – философией. Но может быть то, чего не дает нам буквальное значение слова философия, заменяется твердым, общепризнанным понятием о ее содержании? Но и в данном отношении эта наука находится далеко не в столь выгодном положении в сравнении с другими. Каждый сколько-нибудь образованный человек ясно понимает, что такое, например, химия, геометрия, алгебра, хотя филологический смысл этих терминов ему непонятен, да и, как правило, в точности не соответствует их действительному содержанию.

Но что такое философия? С этим словом даже в умах довольно образованных людей часто не соединяется никакого другого понятия кроме представления о чем-то темном, отвлеченном, головоломном. Один, инстинктивно предубежденный против нее скажет, что это наука, занимающаяся пустыми отвлеченностями, другой, инстинктивно расположенный к ней, скажет, что это очень важная наука, занимающаяся возвышенными предметами. Но что именно каждый из них разумеет под именем отвлеченности и ли возвышенности, – на этот вопрос мы едва ли дождемся точного и определенного ответа. Такой точности и определенности по-видимому мы вправе были бы ожидать от людей науки вообще, а от специалистов философии – в особенности. Но и здесь наши ожидания остаются далеко неудовлетворенными.

В области науки вообще мнение о философии расходится. Одни признавали и признают ее важное значение в области знания и готовы уступить ей даже председательство в сонме специальных наук в виду важности ее предмета и того благотворного, объединяющего и идеализирующего влияния, какое она может иметь на них. Другие не хотят даже допустить ее как равноправную в круг других наук. Идут споры, возможна ли она и даже существует ли она, не составляет ли она давно отживший свое время детский способ познания, не нужно ли ее, как ста­рый хлам, выкинуть прочь из богатой сокровищницы современной, положительной науки? Эти разногласия показывают, что даже в области научного знания существуют коренные разногласия в понимании того, что такое философия и чем она должна заниматься. Еще удивительным для постороннего наблюдателя может показаться то, что даже в ее собственной области нет и никогда не было единомыслия в определении задачи и предмета философии. Так, среди философов были лица, отвергавшие возможность философии вообще, или важнейших ее частей, например, метафизики. Что же касается определения науки, то без преувеличения можно сказать, что сколько философских систем, столько и определений философии. И эти определения не только по словес­ному составу различны, но зачастую противоположны по существу дела[1].

Ho если ни сам термин философия, ни обыденное, ни научное понимание ее, ни сами ее определения в среде лиц, именующих себя философами, не сообщают нам ясного и бесспорного понятая о содержании философии, то не даст ли нам искомого понятия собственно история этой науки? Может быть из того, что в продолжительную эпоху ее существования разум обозначал именем философия, мы скорее поймем ее предмет, нежели из семантического значения этого слова, а также из смутных представлений о ней большинства, или из разноречивых и часто для непосвященных в тайны этой науки темных и отвлеченных определений у ее специалистов?

 


* Слова φιλοσοφιν и φιλοσοφί в памятниках классической древности в первый раз встречаются у Геродота, у которого Крез говорить Оолону: «Я слышал, что ты φιλοσοφέων путешествовал по многим странам для изучения их» (Herodot. 1, 30). В другом месте философией он называет астрономические познания (1, 50). Впрочем, семь мудрецов Греции у Геродота называются σοφιςαì (1, 20); тоже название у него прилагается и к Пифагору (IV, 95). Древнее предание, сохранившееся у Диогена Лаэрция (I, 12; VIII, 8), Цицерона (Tusс. V, 3) и др., происхождение слова философия, в его специальном значении, относит к Пифагору. По этому преданию Пифагор пришел в греческий город Флиос, в Елиде, и часто беседовал о разных предметах с князем Леоном. Князь дивился разуму и красноречию Самосского мудреца и спросил его: «В какой науке или искусстве он считает себя особенно сведущим? – Ни в какой, – отвечал Пифагор. – Я только философ». Это имя владетелю Флиоса показалось новым и странным. «Что за люди – философы? – спросил он, – и чем отличаются они от других людей»?. «Человеческую жизнь, – отвечал Пифагор, – можно сравнить с большим торжищем и с Олимпийскими играми. На торжище есть продавцы и покупатели, которые стараются приобрести прибыль; на играх участники их заботятся о славе и известности; но там есть еще третий клаес людей – это зрители, которые смотрят на тех и других и внима­тельно наблюдают, что там происходит. Так и в жизни людской: большая часть людей заботится только о богатстве и славе – все здесь погоня и движение: один гонится за тем, другой за иным. Только не многие среди этой шумной толкотни не принимают в ней участия, но созерцают и исследуют природу вещей и познание истины любят больше всего; это любители мудрости – философы. Называются же они философами, а не мудрецами (σοφοì) потому, что мудрым может быть только один Бог, человеку же свойственно только стремление – любовь к мудрости». Новейшие историки философии (Мейнерс, Гайм, Целлер и др.) сомневаются, впрочем, в истине этого общераспространенного в древности сказания и видят в нем позднейшую легенду в Сократовско-Платоновском духе. С догматизмом Пифагорейской философии и с твердой ее уверенностью в силе научного знания, по их мнению, вовсе не согласуется Сократовская скромность и coзнаниe недостаточности человеческого знания. С живой политической деятельностью Пифагора опять, далее, несогласно ясно выраженное в этом сказании предпочтение созерцательной жизни перед деятельной, теории перед практикой – предпочтение, которое встречается лишь позже у Платона и Аристотеля. Замечательно и то, что в древнейших, дошедших до нас пифагорейских фрагментах (приписываемых Филолаю) познание господствующей во вселенной гармонии называется не φιλοσοφία, a σοφία (Böck. Philolaos. 95, 102). Древние писатели до Платона и сам Платон обыкновенно называют древнейших философов, не выключая и Пифагора, σοφοί, σοφίςαί, а не φιλόσοφοι. На основании этого думают, что начало слова философия в его спещальном значении не восходит далее времен Сократа и Платона. Сократ действительно первый употребляет это слово с определенным значением, противополагая философию, как истинную мудрость, ложной мудрости софистов. Своей философией в узком смысле слова Сократ считает испытание самого себя и других людей (φιλοσοφουντα με δειν ζην χαì έζετάζοντα έμαυτόν τε χαì τούς ’άλλους. Plat. Apol. 25, 28). У Платона не раз встречается мысль, приписываемая Пифагору, что муд­рость принадлежит одному Богу, а человеку прилично быть только любителем мудрости – философом. Хотя Аристотель и употребляет иногда безлично выражения σοφία и φιλοσοφία для обозначения того, что мы называем философией, но в целом последнее название принимает у него уже более определенное значение, в частности, первой философией он называет метафизику. Со времен Аристотеля слова философ, философия становятся общеупотребимыми как в науке, так и в быту (о происхождении и значении слова философия см.: Юбервег. Grundriss d. Gosch. d. Philosophie. 1876. Vol. I. P. 1–15).

[1] У древнейших философов мы не находим точно сформулированных определений философии, так что понятие о том, что они разумели под именем философии мы должны извлекать из общего содержания и характера их исследований. Пользуясь этим приемом мы не ошибемся, если скажем, что из архаических школ философы Ионийской школы, включая сюда и Атомистов, под именем философии разумели учение о происхождении природы из ее основных элементов или начал; Пифагорейцы видели в ней изъяснения сущности, форм и взаимоотношения вещей из чисел и их сочетаний; Элеаты считали философию учением о едином вечном и неизменном бытии, в противополож­ность обманчивому познанию изменчивых вещей (учению о природе). Сократ философией называл познание или исследование (έζετάζειν) самого себя в других. По мысли Платона, философия есть учение о вечно сущем и неизменном, а философы суть те, кто могут τού άεì χατά ταύτά ώσαύτως ’έχοντος έφάπτεσυαι (Rep. VI, 484). Иначе говоря, философия есть наука об идеях, как истинно сущем и совершенном бытии. С практической стороны Платон определяет ее как искусство освобождать душу от уз чувственности или искусство умения умирать. По учению Аристотеля, философия (точнее метафизика, как философия по преимуществу) есть наука, которая исследует не какую-либо определенную область сущего, но все сущее как таковое, следовательно, первые начала или причины всего существующего (έπιςήμη τών πρότων άρχών χαί άίτιών. Met. 1, 2, 9). Стоики определяли философию с теоретической стороны – как знания о вещах божественных и человеческих, с практической – как стремление к добродетели. Эпикур философией называл основанное на рациональных понятиях и размышлениях (λόγοις χαί διαλογισμοίς) стремление к счастливой жизни. По мысли Схоластиков, философия есть основанное на началах xpистианской веры систематическое познание разума о Боге, мире и человеке и их взаимных отношениях. Позднейшие определения философии, значительно различаясь по словесному выражению, в сущности примыкают к какому-либо из приведенных древних. Систематизатор философии Лейбница Вольф определяет философию как науку о возможном (philosophia est scientia possibilium, quatenus еsse possunt). Философское познание по его мнению est cognitio rationis eorum, quae sunt vel fiunt, unde intelligatur, cur sint vel fiunt. По учению Канта, философия есть наука об отношении всякого познания к существенным целям человеческого разума (teleologia rationis humanae). Гербарт определяет философию как обработку (Bearbeitung) понятий. Ээта обработка состоит в их выяснении (Логика), исправлении (Метафизика) и дополнении посредством определения их достоинства (Ифика и Эстетика). По Гегелю, философия есть наука об абсолютном в форме диалектического развития или наука самого себя понимающего разума. У Шеллинга философия – это наука об абсолютном как безразличии идеального и реального. Фихте определяет философию как науку о знании вообще, как наукоучение (Wissenschaftlehre). Якоби задачей философии ставит возведение всех познаний к непосредственной достоверности веры (или чувства) и в обосновании их на началах этой веры. Тренделенбург называет философию наукой идеи, задача которой, в противоположность наукам эмпирическим, которые направлены к рассмотрению единичного в его особенности, – исследовать и представить идею целого и всеобщего, которая лежит в основании частей и особенного. По учению Конта, философия есть обобщение и систематический свод результатов наук положительных.

Но и на этом пути понимания действительного содержания этой науки нас встречают большие затруднения и недоумения. Оказывается, не одно и тоже в различные времена признавалось философией и носило это имя. Ее пределы то расширялись почти по всей области научно познаваемого, так что все науки сливались в философию в виде ее отраслей, то сокращались до такой степени, что ей как будто и вовсе не оставалось места и занятия среди других наук. Первое имело место в древности – философия тогда охватывала почти все науки и Цицерон совершенно в духе древности определял ее как rerum divinarum et humanarum scientia[1]. И это понятно. Ведь древние философы были одновременно и естествоиспытателями, как ионийские физиологи, и математиками, как Пифагор, и теологами, как жрец и очиститель Эмпедокл, и ораторами, как софисты, и политиками, как Платон. Вспомним Аристотеля. Его философия представляет собой полную энциклопедию знаний того времени, за исключением истории, которая тогда считалась скорее искусством, чем наукой.

Но с течением времени и растущей специализацией познания из философии начали мало-помалу выделяться и обособляться в самостоятельные науки различные отрасли знания. Выделились прежде всего те области, которые были в начале плодом одного теоретического умозрения, а впоследствии, по мере распространения наблюдений, получили значение истин эмпирических. Таковы, например, сведения о форме, величине и движении небесных тел, о фигуре земли, о свойствах растений, минералов, о строении человеческого организма и т.п., т.е. сведения, которые мы находим в архаических философских системах. Далее выделились те сферы познания, которые возникнув первоначально из общего стремления к мудрости, получили практическое применение к жизни, как-то: грамматика, рито­рика, положительное учение о законодательстве. Таким образом, уже к концу греко-римского мира содержание философии было ограничено логикой, ификой и физикой, понимаемой, конечно, не в том специальном смысли, какой имеет это слово теперь, но в смысле учения о природе вообще физической и духовной, поэтому учение о Боге входило в физику, как учение о последнем, высочайшем начале бытия природы. В дальнейшем границы философии суживаются еще больше. Физика, после постоянных и постепенных уступок своего содержания наукам эмпирическим, совершенно отделилась от философии. Политика и право разветвились в несколько отдельных наук с положительным характером. Учение о человеке с его физической стороны также отошло в область естествознания.

Но уступка философией значительной части своего содержания другим наукам не спасла ее от смелых притязаний на оставшиеся по-видимому за ней другие части. За исключением области природы, отошедшей к естествознанию и некоторых других предметов, получивших положительную постановку, для философии осталось учение о Боге и человеке с духовной, теоретической и нравственной сферами. Что же касается философского учения о Боге, то состоятельность его подвергается сомнению с двух сторон. Верующие не без основания могут спросить: если есть богооткровенное учение и наука, систематически излагающие это учение – богословие, то какое значение может иметь наука, которая, как показывает ее история, с большими усилиями и малым успехом старается решить те вопросы, которые точно и верно решаются в другой? Неверующие не могут признать состоятельности философского учения о Боге уже по тому одному, что не признают истины и реальности самого предмета этого учения.

Что касается учения о духовной стороне человека, то в наше время, как известно, существуют попытки лишить и это учение философского характера и отнести его в область естествознания. Отвергая самостоятельность психического начала, современный материализм смотрит на душевные явления как на продукт организма и поэтому на психологию – как на особенную главу физиологии. С той же точки зрения он рассматривает и законы познания, и законы практической деятельности. Логика и ифика из наук философских, определяющих как должно мыслить и как должно действовать, превращаются в науки эмпирические, описывающие простые факты, обусловливаемые известным строем нашего организма и неотразимым влиянием внешних условий явлений.

Таким образом, будучи общим историческим корнем почти всех наук, философия в настоящее время, по-видимому, не удержала за собой бесспорно никакого специально ей принадлежащего предмета исследования. При таком положении дела представляется одно из двух. Возможно, сама философия как самостоятельная наука теперь уже не существует, раздробившись и исчезнув в других науках, отжив свое время как необходимое переходное условие для их появления на свет и становления. Возможно и иное. Если она сохранила свое существование, то отличается от других наук не какими-либо особыми предметами познания, а только особым способом или методом их познания.

 


[1] Philosophia est, ut a veteribus philosophis definitum est, rerum divinarum et humanarum causarumque, quibus hae res continentur, scientia (De offic. 11, 2).

 

Первое предположение мы должны признать несостоятельным даже при самом беглом взгляде на исторические судьбы философии. Несмотря на отпадение от нее различных наук, входивших некогда в ее состав, несмотря на самые сильные нападки на ее самостоятельность со стороны не признававших никакого другого источника знания кроме опыта или положительного авторитета религии мыслителей, несмотря даже на внутренних своих врагов и изменников-философов, старавшихся доказать сомнительность или невозможность решения философских проблем (скептики), философия всегда отстаивала и продолжает отстаивать свое право на самостоятельное существование в ряду других наук. Успехи же борьбы за это право в прошлом подтверждают необходимость ее существования в будущем.

Враждебные попытки против ее самостоятель­ности в настоящее время не есть для нее что-то новое и неожиданное. Но как против древних скептиков, так и против новых своих противников, выступающих преимуще­ственно под знаменами естественных наук, она всегда победоносно способна указать на органичное противоречие в их утверждениях о несостоятельности философии. Скептикам она заметит, что собственно сам скептицизм, отвергающий философию, есть своего рода философия, ибо «смеяться над философами, значить уже философствовать», как справедливо заметил Паскаль. Отвергая возможность философского познания, скептики располагают определенным положительным идеалом знания, во имя которого только и могут отрицать существующее знание как несостоятельное пред данным идеалом. Но, начертывая в своем уме идеал совершенного знания, они тем самым уже философствуют. Псевдо-эмпирикам нашего времени она также может сказать, что, отрицая философию на словах, они тем не менее философствуют, когда затрагивают и решают вопросы, которые, по их собственному сознанию, не могут быть решены путем опыта и наблюдения. Когда материалист рассуждает о недоступной никакому наблюдению самосущей и вечной материи, об атомах, о происхождении вселенной, когда он начертывает самые смелые идеалы общественного устройства, элементов которых не дано в действительности, то что он делает, как не философствует? Он создает свою собственную философию и свою собственную метафизику, хотя бы и не называя их этим именем; его вражда против философии – или чисто ребяческая вражда против слов «философия, метафизика», или вражда не против философии вообще, а против известного какого-либо философского миросозерцания.

Если же иметь в виду не ту или другую положительную систему философии, не тот или другой способ решения философских проблем, а собственно стремление разума исследовать и решать важнейшие вопросы знания и бытия, искони называемые философскими вопросами, то дόлжно признаться, что и в настоящее время при всем кажущемся охлаждении к философии как науке самостоятельной и систематической, человек философствует не меньше, чем и в эпохи господства и процветания определенных философских систем и школ. Итак, даже не заходя преждевременно в область самой философии, чтобы на деле показать и возможность, и законность ее существо­вания, мы на основании одних лишь фактов ее исторической живучести можем сказать, что философия существовала и существует как особая и отличная от других область познания.

Итак, ныне философия фактически существует. Однако особых предметов знания, по-видимому, у нее нет, поскольку вся область познаваемого уже поделена между различными науками. Не значит ли это, что мы должны остановиться на втором нашем предположении: если философия существует, как особая отрасль познания, то она отличается от других наук не предметами, а только особенным способом или приемом познания тех же предметов, которыми занимаются и другие науки. Таким образом, право философии на само­стоятельность заключается теперь не в особенностях содержания, но лишь в своеобразии метода познания. Именно на такой характер философии, по-видимому, дает указание и то обстоятельство, что обычно она называется наукой умозрительной и тем самым противопоставляется наукам эмпирическим. Но выражения умозрение и опыт указывают не на содержание познания, а на способ его приобретения, на метод исследования.

На первый взгляд, такое разграничение философии и других наук представляется очень определенным и ясным. Оно позволяет четко разграничивать философское и религиозное познания. По содержанию богословие и философия в важнейших своих частях и задачах, очевидно, совпадают. То и другая одинаково говорят нам о высочайшем начале бытия – о Боге и других высших вопросах знания и жизни, имея в виду установить правильный взгляд на мир, на человека, на последние цели человеческого бытия и деятельности. Правда, разграничить их строго и точно по содержанию подчас довольно трудно. Но когда говорят, что философия учит о Боге, мире, человеке на основании начал разума, а богословие на основании Откровения, то отличие их пред­ставляется ясным.

 

Этот же способ различения, по-видимому, может быть применен и к определению характерных отличий философии и наук эмпирических, положительных. Последние основываются на фактах и пользуются методом индуктивным. Однако можно представить себе (и философия действительно имеет такие опыты) возможность или попытку познания тех же предметов, которыми занимаются науки эмпирические, – природы и человека, путем чисто умозрительным, философским. Так, например, было в древности, когда познание о природе составляло собственность философии, а учение о природе носило умозрительный характер. Аналогично, в новой философии мы встречаем опыты выведения законов природы и духа и объяснение процесса мировой и исторической жизни путем рациональным из какого-либо абстрактного понятия или из чистого мышления, например, в системах Шеллинга и Гегеля.

Но представленный нами способ отличия философии от прочих наук по методу познания, несмотря на кажущееся его удобство, при внимательном взгляде оказывается недостаточным и далеко не обеспечивающим право философской науки на самостоятельное существование. Прежде всего возникает вопрос: если философия отлична от прочих наук не по содержанию, а лишь по способу, методу исследования этого содержания, то какая у нее будет необходимость и цель, если она станет только иначе познавать то, что своими способами познают и другие науки? Зачем два пути, чтобы идти к одной цели? И если путь философии, по общему мнению, более отвлеченный и трудный, чем путь опыта, то чему она будет служить, если не способна привести ни к чему такому, чего бы не могли открыть другие положительные науки своими способами?

Когда предполагаются два пути, ведущие к одной цели познания истины, то, естественно, возникает вопрос, какой из них удобнее, проще и вернее ведет к цели. Но коль скоро мы поставили простое, эмпирическое познание природы и человека этой целью, то сравнение сейчас же окажется не в пользу пути умозрительного, философского. Бесспорно, что теми познаниями о природе, о человеке, которыми так гордится наше время, мы обязаны не философии, а естествознанию и его индуктивному методу. В связи с этим, если бы все право философии на самостоятельность опиралось на одном методе, то это право оказалось бы очень спорным. Ведь всегда можно возразить (это и делают позитивисты), что ее метод далеко не столь удовлетворителен для познания реального мира как эмпирический, что поэтому он совершенно не нужен, по крайней мере в настоящее время. Высказывается мнение, что философский метод есть только первоначальный, детский способ познания природы, который теперь должен уступить свое место более зрелому, научному, позитивному, а философия в наше время утратила право научного бытия.

Если же от познания природы и человека обратимся к познанию высочайшего начала той и другого – Бога, то и здесь возникают те же недоумения относительно права философии на самостоятельность, если основанием этого права считать один только метод или способ познания. Если философия отличается от богословия только тем, что исследует то же содержание, но только на основании начал разума рациональным способом, то возникает вопрос: для чего нужно и к чему ведет такое исследованиe, коль скоро есть другой и более верный и надежный путь к познания Бога и «вещей божественных» – путь религиозной веры и основанного на ней знания? В учении веры положительно и ясно определены все важнейшие вопросы, над решением которых напрасно трудились (и трудятся) лучшие умы древнего (и нового) мира. Зачем же после этого искать еще истины на скользких и неверных путях человеческого умозрения, где без того заблудилось столько крепких умов? Зачем нужна философия?

Но отличие философии от других наук на основании особенностей ее метода, не упрочивая существования ее как науки, само по себе не может быть признано точным и определенным. Дело в том, что методы эмпирический и рациональный, индуктивный и дедуктивный в их действительном приложении к познанию далеко не так резко разграничены и независимы один от другого, как предполагается при представленном нами принципе отличия философии от прочих наук. Эти методы в их резкой обособленности и как бы противоположности излагаются только в логиках. На самом же деле в живом процессе познавательной деятельности они постоянно переплетаются – один переходит в другой и помогает другому в деле исследования истины.

Действительно, история философии показывает, что построение философской системы дедуктивным путем из какого-либо основного понятия без всякой помощи анализа и опыта не только оканчивается неудачей, но и практически невозможно. Философская критика одного из наиболее последовательных опытов дедуктивного построения философии (имеется в виду система Гегеля) ясно показала, что это построение есть мнимое, а не действительное, что оно невозможно без предположения опыта и основанных на нем понятий, что эти понятия постоянно вторгаются в диалектический процесс чистой мысли и не создаются им из ничего силой творческой мысли, а только заволакиваются до неузнаваемости их действительного происхождения искусственным туманом отвлеченности. Вместе с тем и положительные науки не представляют собой единого набора фактов и их сведений под известные рубрики их общности. И они дают нам опыты открытия общих управляющих фактами и объединения этих фактов не только но их простому сходству, совместности и современности законов, но и на основании высших требований и идей разума.

На деле рациональный метод столь же необходим и также применяется в положительных науках, как и эмпирический в философских, поэтому при совместном употреблении того и другого метода в науках положительных и в философии, а также разграничение их по одному методу чаще всего крайне затруднительно. В частности, что касается разграничения философии и богословия, где этот принцип, по-видимому, находит наиболее удачное примене­ние, то здесь заключается некоторое недоразумение. Разумеется, философия и богословие действительно различаются между собой по своим источникам, который для первой есть разум, а для последнего – вера. Но что касается метода познания, то он един как для богословия, так и для философии – это метод рациональный. Учение о Боге, сделавшись систематическим изложением истин веры, становится наукой. Ведь богословие употребляет те же приемы познания, те же формы систематизации и аргументации, что и философия. Оно не может избежать их, если желает быть наукой.

Итак, сам по себе метод познания не может обеспечить самостоятельности философии. И не дает ей прав на такую самостоятельность, как мы видели, и особенность предметного содержания, поскольку все мыслимое содержание распределено между различными специальными науками. Это значит, что крайне трудно определить, чем же именно должна заниматься наша наука и в чем ее отличительный характер? Коль скоро признак метода для этого определения оказался непригодным, то остается одно – снова обратиться к содержанию познаваемого различными науками и внимательнее посмотреть, нет ли в этом содержании если не определенных предметов, то по крайней мере каких-либо частей или сторон в предметах, которых или не затрагивают другие науки, или не в силах удовлетворительно познать при своих научных средствах. Если философия должна оставаться наукой самостоятельной, то ее самостоятельность должна выражаться не только в том, что она будет исследовать такое же содержание, но иначе, чем другие науки, но и в том, что в тех же предметах она будет открывать и познавать какие-либо новые стороны – нечто такое, о чем не могут дать точного понятия другие науки. Но имеются ли в предметах научного познания такие стороны? И если есть, то что нового и особенного может открыть философия в тех же предметах, которыми занимаются другие науки? Для ответа на этот вопрос необходимо подвергнуть внимательному исследованию содержание отдельных наук и посмотреть, нет ли в каждой из них каких-либо элементов, разъяснения которых не дают и не способны на сегодня дать отраслевые науки.

Во-первых, есть понятия, и при том основные, который обыкновенно принимаются без исследования на веру, но которые, тем не менее, по их принципиальному значению в науке необходимо требуют рационального исследования и обоснования. Только в этом случае наука может быть наукой в точном и строгом смысле, т.е. совокупностью основанных на вполне достоверных началах и доказанных познаний.

Таково, например, понятие материи в химии, понятие силы, движения и закона в физике и механике, понятие пространства в математике, понятие жизни и органического начала в физиологии и т.д. Таково, например, общее предположение всех наук о достоверности нашего познания и о пригодности тех его методов, которыми пользуется каждая наука в непосредственной уверенности, что они приводят к истине;

Во-вторых, имеются вопросы, которые невольно навязываются каждому мыслящему уму при изучении каждой специальной науки, но на которые однако же наука или не дает ответа, или если и пытается дать, не выходя из своей специальной сферы, то по узости и односторонности этой сферы может дать только односторонние и потому неверные ответы. Так, например, физик невольно должен иметь ответ на вопросы откуда первоначально произошли те самые механические законы природы, изучением которых он занимается? Мыслящий историк при взгляде на широкий и бурный поток исторической жизни, на разнообразие сталкивающихся и борющихся мотивов и целей исторических деятелей не может не спросить: где начало и конец этого потока, есть ли какой-либо разумный закон исторического движения, ведет ли оно к какой либо разумной и высшей цели, или вся история есть не более чем пустая игра случайно возникающих и сменяющихся событий? Даже такая строго отвлеченная и свободная от всех «высших» вопросов наука, как мате­матика, может предложить своему исследователю вопрос: откуда происходит то, что выведенные отвлеченным путем и построенные a priori математические законы и формулы имеют при этом приложение к действительности и ею же оправдываются, что и делает возможным применение этой науки к познанию природы и ее явлений?

Но подробный анализ содержания отдельных наук с целью показать, какие в каждой из них есть вовсе или недостаточно решаемые вопросы и что существование этих вопросов предполагает возможность особой науки для их научного объяснения, если бы и привело нас к решению нашего вопроса о содержании философии, то путем слишком продолжительным и утомительным. Мы надеемся найти путь более короткий и удобный, который приведет нас к той же цели. Достаточно будет, если, не анализируя содержания каждой науки мы обратим, в частности, внимание на самое общее содержание и общую цель всех наук и спросим: чего вообще ищут в исследуемых предметах и явлениях все науки, чтобы в результате их исканий получилось знание?

Очевидно, что самое общее искомое в предметах для всех наук и знаний одно – истина. Знать истину – цель каждой науки и таковы же, конечно, должна быть цель и философии. В связи с этим, чтобы узнать предмет философии мы должны теперь точнее рассмотреть, что такое искомая истина в предметах с тех сторон, с каких она может быть рассмотрена и какие именно ее стороны принадлежат философии?

Что такое истина? Нет ничего легче и нет ничего труднее ответа на этот вопрос. Нет ничего легче, когда этот вопрос решает непосредственное чувство человека в тысячах случаев жизни. Мы каким-то внутренним инстинктом чувствуем истину, хотя в обыденной жизни и не спрашиваем каждый раз отчета, почему именно признаем то или иное за истину. Но то же самое внутреннее чувство, которое служит главным нашим руководителем в жизни, так часто нас обманывает, заставляя принимать призраки истины за саму истину, так часто вводит нас в различного рода заблуждения, что в мысля­щем и ищущем истины уме неизбежно должен был встать вопрос: что же такое истина?

История мышления показывает, что нет ничего труднее точного решения этого вопроса: разнообразие философских систем показывает, что и мнения наиболее компетентных в решении этого вопроса умов далеко не согласны, даже противоположны. Одни признавали абсолютно истинным бытием и единственно достойным предметом истинного знания существо абсолютное и мир объектов сверхчувственных. Другие, напротив, совершенно исключали их из области истинного бытия и знания. При подобных коренных разногласиях неудивительно возникновение сомнений в возможности собственно познания истины. Но подобного рода разногласия и сомнения могут касаться только содержания тех или других определенных понятий, принимаемых или не принимаемых за истинные, но не самых общих признаков истины как таковой. Самый отчаянный скептик, не только не признающий ничего истинного в представляющихся его суду мнениях и убеждениях, но отрицающий саму возможность знать истину однако же имеет в уме некоторую норму или меру, прикладывая которую ко всем существующим в наличности понятиям и мнениям, считает их не истинными, как неподходящие под эту норму и мерку, – иначе все его скептические возражения не имели бы цены ни для других, ни для него самого. Свое сомнение он может считать более согласным с истиной чем противоположные мнения – именно он считает эти мнения неистинными или сомнительными потому, что они не соответствуют тем признакам знания, которые он признает необходимыми признаками истины. Следовательно, есть какие-либо всеобщие и необходимые признаки истины, которых в сущности не может опровергнуть и скептик, отрицающий по-видимому истину. Если же есть признаки истины, то по ним можно угадать и существо самой истины, не смущаясь трудностью ответа на поставленный вопрос: что такое истина? Какие же это признаки?

Первый самый ясный, непосредственный признак истины есть действительность: истинно то, что действительно существует. Вымыслы, например, фантазии, ложные факты и т.п. – все это не истина, потому что предметы, создаваемые нашим воображением или введенным в заблуждение рассудком, только представляются или кажутся нам сущими, но не существуют реально. Не только в обыкновенной жизни, но и в сфере научного познания никоторые так высоко ставят определение истины как действительности, что считают последнюю собственно критерием истины, в связи с чем и наука должна заниматься только тем, что действительно существует, показывая что и как существует. Всякая теория, как только она выходит из границ области реального и занимается понятиями отвлеченными, должна быть отвергнута, как нечто относящееся к области мечтаний и пустых, лишенных характера истины умствований.

То, что действительность есть существенный признак истины, это вполне верно. Но чтó мы должны понимать под именем действительности – этот вопрос требует разъяснения. Дело в том, что при внимательном рассмотрении оказывается, что общее определение истины как действительности не столь удовлетворительно для мышления, как может показаться благодаря его кажущейся простоте и ясности. Такое определение на самом деле и неопределенно, и односторонне. Оно неопределенно потому, что так называемые неистинные или обманчивые явления все же сами по себе составляют явления действительные и ими имеет право заниматься наука, цель которой – исследование истины. Например, ложные теории, произведения поэзии, даже простые создания воображения, собственно галлюцинации и т.д. имеют свои причины, свои законы, которые изучает наука. Эти явления также действительны, также в своем роде суть, как и иные другие явления. Значит, их неистинность не есть то же, что недействительность – они неистинны не потому, что не действительны, а потому, что к ним наше сознание относится иначе, чем к другим явлениям. Они неистинны потому, что на основании законов познания мы почитаем их неистинными. Всякое явление само по себе действительно. Недействительным, в смысле неистинным, может быть только наше представление или наша мысль о нем. Это показывает, что действительность и истина понятия вовсе не тождественные. Формула «истина есть действительность» равнозначна формуле «все, что ни существует, истинно». Такое понятие об истине было бы очевидно неистинным, а потому, признавая действительность признаком истины, мы должны точнее определить, какого именно рода действительность присуща истине.

Безусловно определяя истину действительностью, мы не только, как сказали, даем о ней неопределенное понятие, но и одностороннее, а потому и неверное. Действительно и истинно не только не все, что реально существует, но и наоборот – не все истинное реально существует в том смысле как обыкновенно понимают что-либо действительно существующим. Первое очевидно: в умственном мире реально существуют тысячи ложных мнений, предрассудков, которые хотя и имеют влияние на жизнь, но тем не менее не истинны. Так, в жизни общественной мы встречаем много учреждений, обычаев, правил, о которых говорим, что они не истинны. И наоборот: всматриваясь ближе в то, что мы называем истинным, замечаем, что часто приписываем этот признак предметам, фактам, понятиям, требованиям, которые эмпирически, реально не существуют. Так, например, в науке мы встречаем целую область познания, в истине которых не сомневаемся, но которые собой не выражают никаких реальных объектов. Они – простые создания мысли (имеем в виду математику). Казалось бы, что более истинно и достоверно математических построений и вычислений? Но, между тем, в природе может не оказаться ничего, что соответствует этим построениям и тем рядам цифр, которыми оперирует математика. То же и в жизни. Бывают вполне истинные и справедливые требования, которые не выполняются. Многие истинные мысли и идеи не находят реального воплощения: мы часто говорим «эта мысль, этот план, проект верны, истинны, но не осуществимы». К тому же истина может существовать в совершенно неистинных формах и представлениях, какими являются, например, изящные и поэтические произведения, где вымышленные образы выражают глубокие идеи, внутреннюю истину.

Все это показывает, что действительность есть одностороннее определение истины, в связи с чем и наука, занимаясь только действительностью (принимая это слово в непосредственном, эмпирическом его значении), занималась бы лишь одной стороной истины. Эта сторона и составляет содержание эмпирических наук. Но было бы несправедливо ограничивать область познания кругом наук лишь этого рода, ибо действительностью не исчерпывается истина (хотя действительность и может быть признаком истины, но не единственным, так как истина и действительность не есть одно и тоже).

Мы уже отметили, что сами по себе предметы могут быть названы только действительными. Истинными или неистинными могут быть лишь наши мысли о них. Это, по-видимому, переносит царство истины из области действительного бытия в область нашего ума и придает ей чисто субъективное значение. На таком понимании истины основывается второе ее определение: истина есть согласие предметов с нашими понятиями о них. Мы говорим, например, это истинно добрый человек, это истинно полезное предприятие, это истинное событие. Очевидно, мы так говорим потому, что действительные явления здесь соответствуют тем понятиям, какие мы составили о добре, о пользе, об условиях достоверности события. Здесь истина представляется чем-то исключительно принадлежащим только нашему мышлению. О предметах же самих по себе можно сказать лишь, что они существуют. Характер же истины или не истины они получают от нас, поскольку критерием истины является сам человек.

Такое понятие об истине, конечно, шире, чем предыдущее, – под него подходят и такие истины, например, математические, эстетические, которым мы не найдем места в царстве истины, если будем определять ее действительностью. Но несмотря на это, и оно также неопределенно и односторонне, как и первое – оно неопределенно. У нас могут быть понятия истинные и ложные, поэтому понятно, что не одно только соответствие предмета с понятием о нем может быть названо истиной, но только соответствие предмета с истинным понятием о нем.

Но чем же определяется истина нашего понятия? Почему мы должны признать одно понятие истинным, а другое – нет? Само понятие, как понятие, не дает нам ответа на вопрос. Для своего оправдания оно требует какого-либо внешнего ручательства – чтобы быть верным судьею истины, понятие само еще требует постороннего судьи, который бы сказал – истинно ли оно само. Где же этот судья? Истинное понятие есть то, которое соответствует предмету – так предмет становится судьей понятия.

Но кто не заметит круга и несообразности в подобном определении отношения понятия к истине? Истина есть соответствие предмета нашему (разумеется истинному) понятию о нем, а истинное понятие есть то, которое соответствует предмету. Где же теперь критерий истины – в предмете или в понятии? Мы уже сказали, что он не может заключаться только в предмете (или действительности). Но он также не может заключаться и в одном лишь понятии, поэтому представленное сейчас второе определение истины мы называем, как и первое, не только неопределенным, но и односторонним. Действительно, внутреннее соответствие понятия самому себе, т.е. соразмерность мышления своим законам и формам не есть еще ручательство истинности понятия, хотя и составляет одно из ее существенных условий. Логика говорит нам, что один лишь формальная истина мышления (внутренняя его законосообразность) не может служить полной гарантией истины. Ведь логически можно составлять и ложные понятия, коль скоро данный материал для них неистинен.

Все это показывает, что в одних формальных субъективных законах нашего познания мы еще не можем найти полной истины, поэтому-то и область знания, которая занимается раскрытием этих законов, хотя исследует одну из сторон истины, но не охватывает и не исчерпывает ее во всей глубине ее содержания. К этой области познания могут быть отнесены формальная логика и математика, поскольку и та, и другая занимаются определением и выведением независящих от эмпирической действительности законов и форм познания. Различие между ними лишь в том, что одна изучает данные a priori формальные законы и нормы мыслящей природы, а другая – физической. Математика есть не что иное, как логика природы. Будучи науками чисто рациональными, они ищут определений истины не в наличной действительности, как науки эмпирические, но в самом разуме, в его понятиях. Составляя же в этом отношении противоположность наукам эмпирическим, они тем не менеe по характеру своего принципа, также как и последние, не выражают собой полной идеи истины и поэтому заставляют нас искать нового, высшего ее определения, а вместе с тем и новой, высшей области познания.

Если согласие предмета с понятием о нем не есть еще безусловный признак истины, и критерий истины необходимо искать не в одном лишь понятии, но и вне его, то очевидно, что вновь необходимо обратиться к самому предмету и посмотреть, возможно ли в нем найти ту реальную истину, которая обусловливала бы истину как его самого, так и понятия о нем, нет ли в нем самом такого признака, который бы делал предмет не только действительным, но и истинным? Если такой признак найдется, то согласие эмпирической действительности с ним придаст ей характер истины, которая в свою очередь может служить и критерием истинности понятия. Итак, если мы неверной назвали формулу «истина есть согласие предмета с понятием о нем», то не более ли верной будет другая, по-видимому, единственно возможная формула «истина есть согласие предмета с самим собой»?

Истина есть coглacиe предмета с самим собой. Такое положение на первый взгляд может показаться крайне странным и даже парадоксальным. Как может что-либо согласоваться с самим собой? Не предполагает ли каждое соглаcование двух отличных друг от друга предметов? Конечно, вполне верно, что каждое согласование требует различий, но нет никакой необходимости, чтобы эти различия выступали в виде двух противоположных друг другу внешних объектов. Если мы найдем в каком-либо предмете две различные стороны, если эти стороны, хотя существенно соединены между собой для образования полного, целого предмета, но в то же время представляют и характерные отличия, то мы имеем право спросить о согласовании этих сторон – о согласовании предмета с самим собой и не выходя за границы этого предмета. Итак, теперь вопрос в том: есть ли в предметах эти различные стороны, согласование которых могло бы оправдать формулу «истина есть coглacие предмета с самим собой».

Внимательное наблюдение над действительностью дает нам положительный ответ на этот вопрос. В предметах мы обычно различаем то, что должно быть, и то, что есть действительно, – идеальную и феноменальную или эмпирическую стороны, и согласие или совпадение той и другой сторон, когда предмет именно таков, каким он должен быть, называем истиной в высшем смысле слова. Так, когда мы говорим «это истинный человек», то разумеем человека, каким он должен быть, человека, который вполне соответствует своему назначению. «Это – истинно доброе дело», т.е. дело, которое вполне выражает идею добра в его конкретном осуществлении. Ту же самую двойственность сторон в предметах, согласие которых обусловливает их истину, мы находим и в области внешней природы. Так, например, известное растение или животное, если оно осуществляет собой тип данного растения или животного, есть истинно или действительно то, а не другое растение или животное, есть именно то, чем оно должно быть. Но если какие-нибудь случайные обстоятельства сделали его не соответствующим своей норме или типу, то выходит существо неистинное в своем роде – оно составляет аномалию, уродство.

Итак, мы нашли возможность нового, более полного и всестороннего определения истины: истина есть согласие идеальной и феноменальной сторон предмета, совпадение того, чем должен быть предмет с тем, чем он есть или бывает.

По отношению к каждому отдельному предмету первую сторону мы назовем его идеей, вторую – явлением, а согласие в нем идеи с явлениями его объективной истиной или его истинным бытием. Такое определение истины мы вправе назвать более полным и всесторонним, чем предыдущие, в которых истина определялась то как действительность, то как присущее нашему уму понятие о действительности. Действительность, как мы видели, говорит только о существовании предмета, а не о его истине или не истине. Наше понятие само по себе может говорить только о своей формальной законосообразности, как понятие (субъективная истина), но не о реальной истине вне нашего мыслящего духа. Объективная истина, как таковая, истинная, а не эмпирическая действительность, способная быть содержанием реально, а не субъективно только истинного понятия, как мы сказали, необходимо предполагает существование в предмете двух сторон – идеальной и феноменальной – и их между собой соглаcиe.

Но если теперь знание, наука должны быть точным отображением истины бытия в нашем мыслящем сознании, то они, очевидно, должны отображать эту истину во всей ее полноте и со всех сторон. Поскольку мы указали новую сторону в понятии истины – сторону идеальную, – то вместе с тем признали и законность, и необходимость новой области познания, выражающей эту сторону истины. Такое познание идеальной стороны предметов и ее отношений к эмпирической действительности и к субъективным законам, и формам нашего познания, должно составлять естественное, необходимое дополнение двух указанных областей познания. Без такого дополнения истина, которая составляет предмет науки вообще, лишилась бы одного из существенных и самых важных своих определений, потому что хотя и есть истина в явлениях эмпирической действительности и в формальных понятиях нашего рассудка, но в том и другом случай мы не находим еще полной истины. Вот почему и те знания, которые рождаются из изучения действительности, только как действительности (науки опытные и эмпирические), также не могут окончательно удовлетворить стремящийся к истине ум, как и те знания, которые, отрешаясь от действительности, занимаются формами познания и данными в рассудке понятиями (формальная логика и математика). Эти знания предполагают новое высшее познание, которое объяло бы истину в большей широте и глубине, чем это могут сделать указанные науки. Такого рода познание и есть познание философское, а науку, в которой оно выражается, мы называем философией. Так как высшее определение истины мы формулировали как согласие идеи с действительностью, то и философию, научно выражающую этот момент истины, мы в самом общем смысле можем определить, как науку об идеях.

Чтобы шире представить содержание философии, мы должны точнее определить характерные черты того, что мы назвали идеей. Если философия, как мы сказали, выражает собой высшую сторону, высший момент в понятии истины, сторону, которую не затрагивают другие науки, то это, конечно, не значит, что она отрицает те из сторон, которые составляют предмет изучения других наук. Она находит их как не исчерпывающие содержание истины, а поэтому науку вообще, если бы она ограничилась исследованием только этих сторон (т.е. эмпирической и формальной), она вправе была бы назвать односторонней, но никак не ложной или не имеющей характера истинной науки. Но признавая законность этих сторон и в силу этого истину эмпирического и математического познания, философия тем самым признает законность и тех признаков истины и истинного знания, которые лежат в их основе. Эти признаки, как мы видели, суть действительность и формальная или логическая законосообразность. В связи с этим в философии как науке, имеющей своим содержанием и целью истину, очевидно, должны находиться эти же признаки истины. Философия не отрицает их, а лишь дополняет новым и высшим признаком – она заключает их в себе как существенные, хотя и не единственные предикаты своего предмета.

Итак идея, как специальный предмет философии, если она есть истина, должна, кроме других возможных признаков, заключать в себе признаки действительности и формальной законосообразности. Рассмотрим обе эти стороны.

Итак, идея есть действительность. Посредством этого признака мы отстраняем то ее часто встречающееся понимание, согласно которому она признается чисто субъективным произведением ума, противополагаемым действительной вещи. Термин «идея» не в одинаковом смысле употребляется также и в философии. В обыкновенном словоупотреблении им чаще обозначают именно противоположное тому, что мы соединили с этим словом.

Идею часто отожествляют с идеалом, иногда с замыслом, с планом известного произведения, иногда просто с понятием, даже представлением об известном предмете. Во всех этих случаях идея представляется чем-то существующим только в мысли, но не на самом деле. Неточность обычного словоупотребления не могла бы останавливать наше внимание, если бы повод к такому пониманию идеи не заключался, по-видимому, и в данном нами определении. Как мы сказали, идея есть то, чем должен быть предмет, но соединение в действительности того, чем должен быть предмет, с тем, что он есть в явлении, и составляет полную, реальную его истину. Очевидно, что предмет не всегда бывает тем, чем он должен быть. Можно даже сказать, что предмет никогда не бывает вполне тем, чем должен быть. Словом, идея никогда вполне не осуществляется в действительном проявлении, предмет никогда не достигает идеального совершенства.

Отсюда не следует ли и в самом деле, что идея есть не реальность, а лишь мысленное представление совершенства предмета, словом, что, вопреки нашему положению, идея не есть действительность?

Но дело не в том – вполне или не вполне осуществляется идея предмета в явлении, а в том составляет ли она одно из существенных условий бытия предмета, т.е. действительное сущее в самом этом бытии, а потому и в предмете? Но на этот вопрос, окончательное решение которого должна дать сама философия в своем учении об истинно сущем, мы на основании сказанного можем отвечать утвердительно. Мы видим, что идея предмета есть один из существенных моментов в понятии дельной, реальной истины и истинного бытия.

Что же касается неполного осуществления предметом своей идеи, то это обстоятельство нисколько не говорит против ее действительности, а только о возможности большей или меньшей полноты ее выражения в феноменальном бытии. Напротив, только большей или меньшей степенью ее осуществления в предмете определяется истина и действительность последнего. Так, в природе различные частные видоизменения, даже искажения организма могут чрезвычайно его разнообразить, но несмотря на это, общий органический тип или идея данного рода существ должна оставаться и остается неизменной. Приближение к этому типу или отклонение от него лишь изменяет совершенство организма. Животное, например, под влиянием частных условий может быть крупнее или мельче, иметь все члены или лишиться некоторых, иметь тот или другой цвет и прочее, но основной, органический тип его природы остается тем же. Даже в органических уродствах всегда сохраняется, хотя и в искаженном виде, тип данной породы, иначе животное уже не будет животным данного рода. То же и человек – как бы в своей жизни он не отклонялся от своей нормы, всегда собой он будет выражать идею человека. Он может унизиться до животного, но животным не станет.

Итак, идея есть действительность, так как без нее невозможно действительное существование предметов, хотя, очевидно, не в том смысле, в каком обычно называют действительными эмпирические предметы в силу только того, что они постигаются или могут быть постигнуты внешними чувствами – зрением, слухом, осязанием и др. Присутствие идеальной основы чувственно являющегося нам бытия мы признаем разумом, но не ощущаем эмпирически. В этом отношении действительность идеи, в отличие от эмпи­рики, мы можем назвать сверхопытной действительностью, а философию можем определить как науку о бытии, сверхопытном, сверхчувственном или метафизическом.

Второй предикат истины есть, как мы сказали, формальная законосообразность. Этот предикат носит более субъективный характер в отличие от первого, который мы определили как действительность. Эта сторона истины, как мы видели, дает основание и утверждает право существования наук математических и логики в ее формальном отношении. Философия, будучи наукой об истине, конечно, должна включать в себя и эту ее сторону как один из своих моментов. В связи с этим и идея, как содержание философии, должна быть не только действительностью, но и точным, логически состоятельным ее понятием. Но как в отношении к признаку действительности идея, хотя и оказалась имеющей признак, но не в том смысле, как имеют его эмпирические предметы, а в высшем, потому и названа нами действительностью сверхопытной, ибо идея, хотя и есть несомненно логически состоятельное понятиe, но не в одном только формально логическом отношении.

В чем состоит этот особенный, высший характер идеи, как понятия? На этот вопрос отвечает то же ее определение, которое ранее послужило к уяснению идеальной действительности.

Идея, как мы сказали, есть то что должно быть в предметах. Отсюда видно, что идея, как понятие, должна быть нормальным или, точнее, указывающим норму понятия понятием. Отсюда задача философии по отношению к совокупности понятий, из которых слагается наше знание, указать норму или истинную идею нашего познания. Она должна иметь своей целью не только изучать так или иначе сверхопытную действительность, но, не огра­ничиваясь своей специальной задачею, должна начертать идеал истинно научного знания и истинной науки вообще и указать надежные способы к достижению этого идеала. Она должна быть философией не только идеальной стороны сущего, но и философией познания вообще, должна представить нам всю совокупность человеческих знаний как единое стройное целое, в котором все отдельные науки были бы органически связаны между собой, а каждой из них указано свое законное место и та доля участия, какую она может иметь в достижении истины – общей цели всех наук.

Имея в виду преимущественно эту сторону философии, некоторые определяли ее как «наукоучение» и называли ее наукой наук. Такой она и должна быть по своей идее, принимая это определение, конечно, не в смысле какого-либо лестного отзыва о ней или ее превозношения пред прочими науками, а в том смысле, что она дает нам идею научного знания. Точнее ее можно назвать в этом значении не наукой наук, а наукой о научности наук, о том, в чем должен состоять истинный научный характер как знания вообще, так и различных его отраслей.

Конечно, при этом нельзя забывать, что субъективная законосо­образность составляет только одну из сторон в определении истины, поэтому и философия, если бы ограничилась одной лишь теорией познания, была бы наукой односторонней – философией субъективной. Несмотря на громадную важность учения о познании в деле философского мышления, это учение составляет лишь преддверие действительной философии. Все самые существенные вопросы, решение которых ожидает ум человека от философии, и ради которых она имеет для него жизненный интерес и привлекательность, остались бы нерешенными или решались бы в одностороннем, даже ложном смысле, коль скоро мы, исходя из узкой субъективной точки зрения, стали бы видеть в философии не более чем феномен человеческого познания, а не науку о действительно сущем вне нашего познания.

Но действительность и субъективная законосообразность – оба эти признака истины, будучи принадлежностью идеи как предмета философии, сами по себе указывают лишь на те моменты истины, которые принадлежат ей наряду с другими науками. Указанные признаки вполне обеспечивают научный характер философии, так как показывают, что она удовлетворяет двум существенным условиям науки: имеет реальный предмет исследования (сверхопытная действительность) и в своей теории познания – способы и методы усвоения этого содержания. Но эти признаки как общие с другими науками, хотя и принадлежащие философии в высшем и особенном их значении, еще не указывают специальных особенностей идеи в ее отличии от эмпирической действительности, а вместе с этим и не выясняют содержания философии как науки об идеях. Итак, теперь мы должны указать эти особенности идеи в ее отличии от эмпирического проявления.

Идея есть прежде всего постоянное, неизменное начало, пребывающее среди разнообразия и видоизменения своих проявлений в эмпирической действительности. Жизнь, например, каждого органического существа представляет собой изменчивый, текучий процесс смены различных состояний и случайных видоизменений данного типа. Животное может расти, терять некоторые члены, изменять наружные покровы, асси­милировать и выделять различные вещества, входящие в состав его организма, но основной тип или идея его остается неизменной и постоянной в течении всей его жизни. То же мы обнаружим, если из области внешней природы перейдем в высшую область – область духовных явлений.

Религии, например, и религиозные представления в человеческом роде чрезвычайно многочисленны, но несмотря на все их paзнообpaзие и изменчивость, в их основе лежит и остается неизменной общая идея религии как взаимоотношения между Богом и человеком. Нравы, обычаи, вообще проявления нравственности чрезвычайно разнообразны, но во всех них проходит и остается неизменной идея нравственности. Она не теряется и не исчезает даже среди ее искажений в проявлениях злой воли человека и делает то, что человек никогда не перестает быть существом по природе нравственным.

Но идея как неизменное и постоянное начало бытия предметов может быть иначе названа их сущностью в отличие от изменчивых обнаружений этой сущности – феноменов. Вот почему философия может быть названа наукой о существенном в предметах или о сущности бытия. Так как существенное в предметах обладает более истинным бытием, чем случайные их видоизменения, то понятно, почему философию определяли иногда как науку об истинно сущем (например, Платон) не в том, конечно, крайне идеалистическом смысле, что бытие феноменальное есть один призрак, нечто только кажущееся бытием, а не бытие действительное, но в том, что бытие идеальное есть высшая действительность в сравнении с феноменальным, как постоянное и неизменное.

Если идея есть неизменно-постоянное начало и сущность предметов, то, очевидно, те феномены, в которых она проявляется, по отношению к ней суть нечто второстепенное и случайное, при том не только по бытию, но и по происхождению. Начало должно определять следствия, сущность – проявления. Отсюда новое определение: идея но отношению к предмету есть нечто первоначальное и основное. Так например, уже в семени растения дана его типичная форма, которая впоследствии разовьется при содействии известных внешних условий – климата, почвы и т.д. Эти условия только содействуют развитию или осуществлению данного типа, но не создают его. Будет ли растение яблоней, сосною или розовым кустом – это зависит не от климата и почвы, но от первоначально данного типа растения в его семени. То же мы видим и в мире духовном: не внешние и случайные условия жизни одни и сами по себе определяют деятельность человека, но человек, имея в виду какую-либо цель как план или идею известного дела, осуществляет ее. Вообще в царстве разума будет ли то бессознательная разумность природы или сознательно-свободная человека, идея, мысль предшествует явлению.

Но если теперь идея существует первоначально, а последующим развитием предмета только реализуется во вне, то ясно, что она же служит и целью развития вообще феноменального бытия, предмета. Предмет существует, чтобы выразить или осуществить свою идею, выполнить чрез это свою цель и назначение, и в той мере, в какой он ее выполняет, состоит степень его истины в объективном значении этого слова. Предмет здесь, так сказать, возвращается к своему началу в круге жизненного процесса. Цель, например, растения, которую оно выполняет своим существованием, состоит в том, чтобы развить тип своей органической породы. Цель и назначение человека – осуществить в своей жизни идею или идеал человека, как разумно-свободного существа. Цель всякого рода разумной деятельности – выполнить в действительности ту мысль или то начало, которое служит к ней побуждением. Если теперь идея есть основание, начало и цель бытия предметов, то отсюда объясняется, почему философия может быть определена как наука о началах, основаниях и целях существующего.

Итак, анализируя понятие идеи, чтобы отсюда вывести болеe конкретное содержание философии, мы нашли, что философия есть наука о бытии сверхопытном, нормальном, постоянном, которое составляет начало, сущность и цель бытия феноменального; короче – философия есть наука об идеальной стороне существующего.

Всматриваясь ближе в то, что мы назвали идеей, замечаем, что все сейчас указанные признаки имеют полную и совершенную значимость только тогда, когда идея рассматривается исключительно в отношении к ею определяемому и взятому сам-по-себе предмету. Если мы возьмем какой-либо предмет или круг предметов без всякого отношения к другим и вне связи с ними, то его идея по отношению к явлениям есть постоянное, необходимое начало и цель его бытия. Если же станем сравнивать сами идеи предметов одни с другими в их взаимном отношении, то найдем, что все указанные нами признаки относительны и что каждая идея в отношении к другим, высшим идеям, не владеет своими признаками в их абсолютном значении не есть что-либо безусловно необходимое, самобытное, нормальное и т.д. Так, например, каждый человек в отдельности необходимо должен иметь идею своего конкретного человеческого бытия, выполнить свое специальное назначение. Но этот конкретный человек не составляет с безусловностью необходимого элемента в идее человека вообще. Он может существовать, а может и нет, но идея человека не исчезнет – она найдет свое осуществление в совокупности других лиц.

Следовательно, по отношению к идее человека, идея данного лица носит характер случайности, но она не такова по отношению к этому лицу. Подобное же отношение мы можем найти между идеей народа и человечества. Человечество может существовать, хотя и нет какого-то конкретного народа в частности. Вообще, рассматривая идеи вещей в мире, мы находим, что, с одной стороны, они относятся одна к другой как низшее к высшему, как менее существенное к более существенному и необходимому, с другой – что ни одна из них не выражает в полной степени понятия идеи. Ни одна из них не имеет бытия абсолютно-необходимого и самобытного, не служит безусловным началом и целью самой себе, но имея самостоятельное значение относительно своих проявлений, в тоже время в своем бытии зависит от других идей и может служить средством к осуществлению других высших и вне ее находящихся целей. Поскольку совершенная истина может заключаться только в обладающей совершенно и вполне всеми своими признаками идее, то отсюда следует, что все частные идеи, выражающие эти признаки, не вполне (отчасти), обладают только относительной, условной и потому неполной истиной бытия. Это с необходимостью приводит нас к предположению существования абсолютной идеи и абсолютной истины, совмещающей вполне и безотносительно все указанные нами свойства идеального бытия.

Итак, основная идея, т.е. идея в абсолютном значении или идея абсолютного бытия, служит таким образом объединяющим и связующим началом всех прочих идей. На ней, как на корню, держатся все частные идеи. Они по мере причастности ей и приближения к абсолютной истине и бытию получают значение и место в области сущего. В силу этой абсолютной идеи, все прочие идеи не представляют собой ряда разрозненных и независимых друг от друга начал, но образуют одно гармоническое целое – идеальный мир, восходящий по ступеням развития и завершаемый идеей абсолютного, которая является в тоже время и основанием и венцом существующего, абсолютным началом и последней целью бытия.

Отсюда видно, что наша наука, если хочет быть наукой идей, не может ограничиться отрывочным исследованием тех или иных частных идей. Самым высшим своим предметом она должна иметь абсолютную идею и рассматривать все другие условные идеи в связи с этою основною и ничем не обусловливаемой идеей. Таким образом, наша наука по своему содержанию может быть окончательно определена так: философия есть наука об абсолютном и идеях, рассматриваемых в отношении к абсолютному в их взаимной связи и в проявлении в бытии феноменальном2*.

Мы нашли то, чего искали – нашли содержание для философии, не выделяя для нее никакой особенной области предметов от других наук, притом содержание чрезвычайно богатое в обширное – все царство идей, следовательно, весь мир, все существующее. Итак, все, что ни существует, за исключением явлений случайных и не истинных, имеет свое основание, свою идею, свою цель – разумность своего бытия независимо от того, в какой мере осуществляет свою идею. В некотором смысле можно даже сказать, что в область философии входит более, нежели существует, если под именем существующего будем понимать только эмпирически существующее, являющееся нам как факт внешнего или внутреннего опыта. Идея есть то, что должно быть в предметах; но должное, как мы заметили, может осуществляться и не осуществляться в явлении, может осуществляться больше или меньше. Таким образом, в идее, в сравнении с наличным, эмпирическим бытием, всегда может оказаться, так сказать, избыток бытия, который хотя и не имеет в данное время внешней реальности, но имеет реальность и истину внутреннюю.

 


2* Предыдущим анализом понятия идеи достаточно, надеемся, выяснено наше определение философии. Здесь считаем не лишним сказать несколько слов в оправдание терминологии нашего определения. Слова «абсолютное», «идея», составляют, как известно, нечто horribiledictu для того очень распространенного направления современной философии, которое или открыто стоит под знаменем материализма и позитивизма, или питает тайные симпатии к ним. Но эти термины могут не понравиться и тем, кто, сходясь с нами в общем понимания предмета философии, желал бы заменить эти термины более конкретными и определенными в духе рациональной философии. Почему бы, – могут сказать они, – не заменить напоминающего идеализм и пантеизм выражения «абсолютное», например, словом «божество», «Бог», а слово «идея» – «сущность» или подобным? На этот вполне уважительный вопрос считаем нужным сказать: главный недостаток определений философии, как указанных нами, так и множества других, состоит в их относительной узости, в том, что ими, собственно, определяется философия только тех лиц, которые их составили. При такой узости и односторонности все философские системы, несогласные с направлением известного автора, не находят себе места в области нашей науки – оказываются не философией, а чем-то иным. Таким недостатком страдало бы и наше определение, если бы мы захотели кажущееся недостаточно определенным выражение «абсолютное» заменить, например, словом «Бог». С этим понятием мы соединяем строго определенный, теистический смысл и, включив его в наше определение, тем самым выключили бы за пределы философии все многочисленные не только эмпирические, но и идеалистические системы, в которых понятия о первооснове бытия не совпадают с понятием теизма. В связи с этим для определения философии мы должны были избрать такие термины, которые верно выражая существенное содержание нашей науки, имели бы возможную широту и допускали бы существование не только одной теистической, но и других философий. Из таких терминов наиболее пригодными для нашей цели оказались «абсолютное» и «идея».

Знакомому сколько-нибудь с историей философии нет нужды говорить, что эти термины освящены долговременной научной традицией, которая показывает, что они явились не случайно, а в удовлетворение существенных потребностей философского мышления и языка, что оправдывает и наше употребление их. Действительно, слово абсолютное удачно выражает общее понятие первоосновы бытия, допуская в то же время и болee конкретные определения понятия, соединяемые с этим словом, что должно быть уже делом не общего определения философии, а самой системы этой науки. Против слова «абсолютное» не может возразить даже понимающий сам себя материализм, так как и его самосущая материя есть не что иное, как абсолютное начало бытия. Тоже самое должно сказать и о слове «идея» – и оно принято нами в виду наибольшего обобщения понятия философия и возможности включить в это понятие разнообразие философских систем.

Этот термин, конечно, не может понравиться тем современным философам, для которых в философии важен не столько смысл соединяемый с известным словом, сколько его современность, и для которых выражения, например, субстанция, абсолютное, метафизика и т.п., составляют предмет суеверного страха. Но кто обращает более внимания на мысль, чем на ее словесную оболочку, тот, может быть, согласится, что для обозначения того содержания, которое мы признали принадлежащим философии, слово «идея» есть наиболее подходящее (у нас есть более или менее синонимичные слову «идея» выражения – «норма», «тип», «сущность», «начало бытия»). Каждое из этих выражений в отдельности не соответствует во всей широте тому понятию, которое мы назвали идеей уже потому, что философия должна быть наукой не только об общих началах бытия, но и познания, а принятый нами термит может обозначать как объектив­ную, так и субъективную сторону познаваемого. Слово «идея» может быть одинаково употреблено и в онтологическом, и в гносеологическом значении. Оно допускает существование как объективной, так и субъективной философии, исходя из того, будем ли мы разуметь под идеей истинно сущее в вещах (как Платон), или умственное представление о них (как Кант), или то и другое вместе. Какое из этих понятий верно, что такое идея в действительности – решение этого вопроса как и решение вопроса «что такое абсолютное», есть уже дело собственно философии. Определение должно дать лишь самое общее понятие о нашей науке, под которое по возможности входили бы все виды философского познания. Самая философия, как и всякая другая наука, должна быть развитием того зерна, которое дано в определении.

 

Из этой обширности содержания философии видно, что поскольку все существующие предметы имеют свою идеальную сторону, то все они могут быть рассмотрены философски и что философии могут быть причастны, так сказать, все науки, как причастны идее все достойные научного познания предметы. В какой мере причастны, в какой мере предмет каждой науки может доставлять материал для философского исследования, это легко определяется высказанным нами понятием о содержании философии и для каждого частного случая. Именно, в область нашей науки могут входить все исследования об общих началах того, чем занимается каждая наука и что составляет ее сущ­ность и цель. Таковы все исследования, касающиеся значения и смысла известных предметов и явлений, не в их эмпирической разрозненности, но в связи с целостью и гармонией мирового бытия. Так, например, положительное изложение истин какой-либо религии или историческое описание ее происхождения и дальнейшей судьбы есть дело или ее догматики, или истории. Если же мы обратим внимание не на конкретное содержание или историю той или иной религии, но на религию вообще, на идею религии как на скрытое, внутреннее основание всех частных проявлений религиозного сознания, если мы станем исследовать вопросы о сущности и происхождении религии вообще, об основных законах развитая религиозного сознания, о цели религии, то мы из области положительного и исторического учения о религии перейдем в область философии религии. Так, вновь философия касается видимой природы, но она не занима­ется ни описанием тех или иных явлений природы, ни их систематизацией, ни изучением их эмпирических законов – это дело естествознания. Но коль скоро мы берем во внимание не частные явления мира, но мир вообще, как целое в его идее, коль скоро мы спрашиваем «в чем состоит сущность природы, откуда и как она первоначально произошла?», «какой общий закон и какая последняя цель мирового процесса?» и т.п., то с этими вопросами мы переходим из области естествознания в область философского учения о природе. Подобным же образом без труда можно отличить содержание философии истории, например,  от истории вообще, нравственной философии от этнографического описания нравов и обычаев, философии права от положительных юридических наук и т.д. Даже прилагая представленное нами понятие о философии к какому-либо более частному предмету, мы тотчас же можем открыть, что в нем можем принадлежать философии, а что нет.

Возьмем, например, понятие «война». Описание тех или иных войн, частные причины и следствия каждой из них – дело истории в целом и истории военного искусства, в частности. Но когда мы берем идею войны вообще, независимо от различных частных войн, и начнем исследовать причины появления войн, смысл и значение войны в жизни человеческого рода, должны ли они быть или нет, то такого рода исследования о войне могут быть названы философскими.

Но если философия может иметь свою долю в каждой науке, если каждая из них может иметь свою философскую сторону, то невольно возникает вопрос: для чего мы разделяем каждую науку, отделяя в ней идеальную, философскую сторону от эмпирической, положительной и соединяем собранное таким образом от всех наук однородное содержание в особую науку – философию? Не правильнее ли было бы и в познании не разрывать той живой связи между идеей и явлением, какая существует в действительности (не отделять, например, философию религии или естественного богословия от положительного, космологии – от наук естественных, философии права – от законоведения и т.д.). При представленном нами воззрении на философию, ее существование как самостоятельной и отличной от прочих наук кажется, таким образом, недостаточно обеспеченным. Это воззрение говорит только о том, что в каждой науке возможна философская часть или сторона, но не доказывает, чтобы была необходима философия как отдельная наука.

Означенное нами требование единства эмпирического и философского изучения предмета каждой науки в теории может быть признано справедливыми, но на деле оно составляет лишь pium desiderium науки – ее идеал, достижению которого препятствует и личная ограниченность деятелей науки, и собственно задача философии. Прогресс науки совершается при посредстве отдельных личностей более или менее ограниченных и по силе ума, его направлению и по кругу занятий. «И величайший гений, – справедливо замечает Шопенгауэр, – в какой-нибудь сфере познания ока­зывается решительно ограниченным»[1]. При этом условии почти невозможно совмещение в одном лице и философского и эмпирического направления в деле познания. То или другoe становится преобладающим, а гармоническая, целостная в своей идее наука – односторонней. Философ или эмпирик неминуемо получит перевес при тех характерных особенностях, которые отличают мышление философское от эмпирического. И это не только теоретическое предположение. Опыт показывает, что эмпирики большей частью бывали плохими, односторонними философами, а философы плохими естествоиспытателями, коль скоро пытались прилагать свои философские теории к объяснению конкретных явлений природы.

 


[1] «Jeder auch das grösste Genie in irgend einer Sphäre der Erkentniss entschieden bornirt ist» – Schopenhauer. Parerga u. Paral. 1851. B. 2. S. 85.

 

Так, занимающиеся философией естествоиспытатели нашего времени (например, Молешотт, Бюхнер, Фогт и др.) не могли создать ничего более популярного, кроме материалистической философии. И напротив, первостепенный философский ум Гегеля в развитии философии природы оказался бессильным для выведения и построения конкретных фактов естествознания из начал своей теории.

Далее. Трудность соединения философского исследования вещей с эмпирическим заключается не только в указанном нами субъективном условии знания, она зависит и от самой задачи философии. Философия рассматривает различные частные идеи в их взаимной связи и в их отношении к идее абсолютного. Отрывочное размышление о каком-либо предмете и даже группе однородных предметов, хотя бы и с философской точки зрения, еще не составляет философии как науки. Такое размышление называют иногда философствованием в отличие от философии. Как царство мира идеального представляет собой гармоническую систему взаимосвязанных идей, сосредоточивающихся в высшей идее абсолютного, так и отражение этого мира в познании, – философия должна быть стройным, систематическим объединением всех тех идеальных элементов, которые могут содержаться в отдельных науках. Она должна дать нам не только разрозненные опыты философии той или иной науки, но единое цельное философское мирозерцание.

Но если бы при этом требовании наша наука, не ограничиваясь общей идеальной стороной бытия, захотела бы заниматься и его эмпирической стороной в законном, по-видимому, желании соединить философское знание с положительным, то она вовлекла бы в себя все науки. Точнее вместо философии и наук опытных явилась бы одна универсальная наука, которая совместила бы в себе все познания как об общем, так и о частном, как об идеальном, так и феноменальном, соединив те и другие в единство стройной системы. Конечно, такая наука есть идеал человеческого знания, поскольку и философия должна стараться представить нам не одни общие идеи, но и раскрывать их в применении ко всем видам феноменального бытия, не отступая даже пред малозначительными предметами, так как и им не чужд идеальный элемент. Для истинного философа, – как справедливо считал Платон, – нет малозначительных вещей, ибо каждая из них имеет свою идею3*. Вместе с тем и эмпирические науки своей высшей целью должны бы иметь не простое изучение фактов и их систематизацию, не ближайшие только законы эмпирических явлений, но и давать отчет в самых основных понятиях эмпирического знания, стараться уловить затем значение, смысл и цель мировых явлений в общей системе бытия. Но очевидно, что такая идеальная наука еще далека от нас.

Чтобы проследить проявление идей во всех явлениях, мы должны прежде всего точно знать все эмпирические явления и предметы, но таким знанием положительная наука похвалиться еще не может. Затем, собственно наши философские познания об идеальной стороне мира должны иметь характер законченности и несомненности, чтобы мы могли стоять на вполне твердой и надежной почве при объяснении явлений. Но как то, так и другое еще далеки от осуществления. Да и едва ли это осуществимо как по ограниченности сил каждой познающей личности, так и по общему свойству человеческого познания, которому суждено постепенно приближаться к идеалу абсолютной истины, но не овладевать ею вполне и окончательно.

 

Состав философии

 

Если философия в сравнении с другими науками по своему понятию и по методу есть наука по преимуществу систематическая, то это указывает на необходимость логически стройно вывести ее частные отделы (специальные философские науки) из какого-то общего начала, чтобы они представлялись в таком же правильном соотношении и взаимозависимости, в какой находятся отдельные члены в едином, живом и цельном организме. Но философия, как показывает ее история, этому идеальному требованию истинно научного знания далеко не удовлетворяет. Разнообразие понятий о философии, о ее методе, о пределах и задаче философского познания, естественно, выразилось в крайнем разнообразии воззрений на состав философии, на порядок и взаимоотношение ее частей. Те философские науки, которые с точки зрения одного философского направления по содержанию считаются важнейшими (например, метафизика), другими фило­софами исключаются из области научного знания и изгоняются то в область веры, то в область поэзии (например, у Ланге). Но и независимо от наук, само существование которых являлось предметом спора, даже среди тех наук, право которых в философском мире представляется бесспорным, можно сказать, что относительно содержания нет ни одной, в отношении к которой в области философского знания не возникало бы разногласий. Что может быть определеннее и бесспорнее содержания логики и психологии? Однако содержание той науки, которую мы обычно называем логикой, и логикой Гегеля существенно различно. Первая есть наука о законах и формах мышления, вторая – о законах и формах тождественного с мышлением бытия. Предмет психологии – душа человека и законы ее жизни. Это, по-видимому, совершенно ясно и точно указывает на самостоятельную область знания. Однако Конт отвергает само существование психологии как самостоятельной науки и видит в ней только известный отдел биологии, трактующий «о церебральных функциях».

 


3* Парменид, от имени которого Платон в диалоге, носящем это название, излагает свое учение об идеях, спрашивает молодого Сократа, «признает ли он существование таких, например, идей, как справедливого, доброго, прекрасного и тому подобного»? Сократ отвечает на этот вопрос утвердительно. «А идеи человека, огня, воды»? Относительно этих идей, признавать ли их, Сократ остается в недоумении. «А относительно таких предметов, которые могли бы показаться ничтожными и смешными, как например, волоса, грязь или что другое – самое презренное и худое, ты конечно также сомневаешься, – могут ли быть идеи подобных предметов?» – спрашивает Парменид. Сократ отвечает, что думать, будто есть идеи таких вещей, было бы странно. «Впрочем, меня уже некогда беспокоила мысль, не существует ли идея и каждой вещи, но остановясь на этом предположении, я потом обратился в бегство, боясь, чтобы как-нибудь не впасть в бездонную пустоту и не погибнуть». – «Ты еще [молод, Сократ, – сказал Парменид, – и любовь к философии не объяла еще тебя так, как она, по моему мнению, пленит тебя тогда, когда никакую из этих вещей ты не станешь считать презренной; теперь же, по причине молодости, ты еще судишь так, как обыкновенно думают люди» (Parmenid. 130). Вообще, по мнению Платона, идее не чуждо ничто существующее, ибо где не было бы ника­кой идеи, там ничего и не существовало бы.

Свод мест, объясняющих учение Платона об идеях, см.: Ritter. Geschichte d. alien Philosophiе. 1829–1834. S. 11, 302, и след.

 

При таком коренном различии воззрений на задачу и содержание отдельных философских наук мы не станем перечислять и подвергать критическому разбору многочисленные и разнообразные воззрения на состав и распределение философских наук, принадлежащих разным философам. Подобного рода разбор неизбежно увлек бы в критику собственно основных воззрений на философию, из которых они происходят. Мы ограничимся здесь указанием самых общих и наиболее принятых начал классификации философских наук, или, как выражается логика, – принципов деления философии, имея в виду лишь те системы, в которых идея философского знания выразилась в наибольшей полноте и всесторонности. Таковы системы Платона и Аристотеля в древнем мире, системы Декарта, Вольфа, Канта, Шеллинга, Гегеля и Гербарта – в новом. Сравнительная оценка этих принципов и будет служить руководством к установление правильного взгляда на состав философии.

По свидетельству древних[1], Платон первым соединил рассеянные до него части философии в одно целое и различил в ней три части – диалектику или логику (λογιχòν μέρος), физику (φυσιχòν μ.) и ифику (ήδιχòν μ.). На самом же деле столь точного разделения философии в его сочинениях мы не встречаем. В них нет систематического изображения его философии, равно как нет и определенного ее разделения на особенные части или науки по какому-либо строго определенному принципу деления. Их порядок скорее служит изображением истории его собственного мышления.

В большей части диалогов Платона, в той или иной степени, смешивается логическое, ифическое и физическое содержание. Это касается даже тех из них, где он по-видимому занимается специальными отделами философии. Физика у него часто переходит в ифику и наоборот, поэтому каждый диалог лишь приблизительно может быть отнесен к той или иной специальной философской науке4*. Отсюда видно, что свидетельства древних о разделении философии Платоном нужно понимать не в буквальном смысле. Они скорее выражают мысль, как должна была бы быть разделена философия в духе Платона. Но то, что это деление действительно соответствует этому духу, видно из того, что оно принято уже Ксенократом и ближайшими последователями Платона. По мысли Платона диалектика в системе философии должна предшествовать другим философским наукам, так как она раскрывает учение об идеях, с точки зрения которых должны быть рассматриваемы конкретные области познаваемого. За нею следует физика и, наконец, ифика, которая у него имеет своим предположением космологическое учение о душе мира и человека.

Аристотелю обыкновенно приписывают разделение философии на теоретическую и практическую. Но и об этом разделении точно также, как и о Платоновом, нужно сказать, что оно выражает лишь мысль Аристотеля о составе философии, – мысль, раскрытие которой принадлежит его последователям. На самом деле из его сочинений трудно вывести какое-либо определенное систематическое разделение философии. Каждое из них образует как бы самостоятельную и законченную монографию. При этом, как известно, тот систематический порядок, в каком теперь представляются его сочинения, принадлежит не ему, а довольно поздним редакторам его сочинений. Правда, Аристотель различает теоретическую и практическую фило­софии (λόγον δεωρητιχòν χαì λ. πραχτιχòν), но в то же время он как будто ставит впереди той и другой то свои логические исследования, то первую философию – метафизику. Иногда же в согласии с Платоном он говорит о трех частях философии – диалектике (логике), физике и ифике. Последнего рода разделение, впрочем, было наиболее употребимым в последний период греческой философии.

По мнению Декарта, ступенью, предшествующей истинной философии должна быть логика. За ней следует prima philosophia или метафизика, которая заключает в себе начала философского познания, служащие для раскрытия понятий о Боге и Его свойствах, о бессмертии души и вообще всех ясных и простых понятий, которые мы находим в нашем разуме. Вторая часть философии есть физика, в ко­торой, после того как открыты истинные начала материальных вещей, содержатся исследования о строении вселенной вообще. Затем, в частности, следует учение о природе земли, воды, воздуха, магнита и других минералов, о природе растений, животных и преимущественно человека. Вся философия в совокупности есть дерево, корень которого – ме­тафизика, ствол – физика, а расходящиеся ветви – все иные науки, из которых нам более важны три – медицина, меха­ника и ифика. Но выше и совершеннее их всех ифика, которая предполагает полное знание всех прочих наук и составляет последнюю и высшую степень мудрости. Впрочем, начертанный Декартом план философии далеко не выдержан и не выполнен им самим в его философии.

Первый опыт действительно систематического разделения философских наук и его исполнения принадлежит Вольфу, который делит философию на теоретическую и практическую. К первой относятся: логика (в которой он отличает чистую логику, прикладную и методологию) и метафизика (заключает в себе онтологию, рациональную психологию, космологию и теологию). К практической философии относятся ифика и философия права. Систематика философских наук Вольфа господствовала в философском мире вплоть до Канта, да и до настоящего времени она употребима (преимущественно в учебных курсах философии).

 


[1] Цицерона и Секста Емпирика – см.: Überweg. Gesch. d. Phil. Ed. 5. Vol. 1. P. 143.

4* Так, например, в «Тимее» преобладает физический элемент, в «Республике» – ифический, в «Тэетете» Платон от нравственных понятий переходит к метафизическим, разъясняя понятия чувственного познания и бытия и утверждая реальность идей в познании умственном; в трилогии «Софист» – раскрывает взаимное отношение идей, а в «Пармениде» их отношение к миру явлений. Следовательно, по содержанию эти диалоги могут быть отнесены к диалектической части его философии.

 

Философия Канта – по преимуществу есть критическое исследование нашей познавательной способности. Сообразно своей субъективно-идеалистической точки зрения на познаниe, он и основания для разделения философии искал собственно в субъективных свойствах нашей познавательной силы. Сколько сторон или основных направлений он замечал в этой силе, на столько же частей должна была быть разделена и его критическая философия. В познавательной способности он отличал разум теоретический, практический и занимающую средину между ними способность (эстетического и телеологического) суждения (Urthoilskraft). Отсюда его философия состоит прежде всего из критики чистого или теоретического разума. Здесь в трансцендентальной эстетикеон подвергает исследованию чувственный опыт. В трансцендентальной аналитике он рассматривает происхождение и значение категорических понятий рассудка. В трансцендентальной диалектике отнесены находящиеся в уме идеи души, мира и Божества. Далее, состоит из критики практического разума, гдев аналитике рассматривает понятия о свободе и нравственности, а в диалектике содержатся исследования о высочайшем благе и о соединенных с понятием его постулатах «бытия Божия» и «бессмертия души». И, наконец, – критики способности суждения, содержащей аналитическую и диалектическую части, где рассматриваются эстетические и телеологические понятия разума5*.

По Шеллингу, философия, которая должна быть научным построением абсолютного как самого по себе, так и в откровении его в природе и духе, заключает в себе следующие три части. Во-первых, философию абсолютного, или учение об абсолютном как тождестве идеального и реального, самом по себе, как оно познается интеллектуальным воззрением ума и в нем само себя познает. Во-вторых, философию природы, которая учит об откровении абсолютного в природе и о совершенном изображении интеллектуального мира в законах и формах являющегося мира. И, наконец, в третьих, трансцендентальную философию духа. Последняя в своей теоретической части, исходя из самосознания, как начала знания, развивает его историю по необходимым стадиям его развития (ощущение, воззрение, абстракция, деятельность воли). В своей практической части она раскрывает последовательное откровение абсолютного в определенные эпохи мира. Наконец, в философии искусств излагает учение о прекрасном в природе и искусстве. К этим частям впоследствии Шеллинг присоединил еще философию Откровения.

По мысли Гегеля, философия есть научное знание (Wissenschaft) духа о себе самом – духа, который соединяет в себе все определения мышления и бытия. Обосновать эту точку зрения так называемого абсолютного знания или себя самого как все бытие сознающего духа должна пропедевтическая часть его философии – феноменология духа, которая изображает историю являющегося сознания, или развитие сменяющихся моментов сознания (чувственная уверенность, восприятие, рассудок, ум) на пути к философскому знанию. Затем, как только диалектическим путем утвержден принцип философии, она, исходя из него, образует следующие три части: 1) логику – учение о чистых, лежащих в основании всего природного и духовного бытия и мышления, определениях абсолютной идеи; 2) философию природы – учение о раскрытии идеи в состоянии ее инобытия и 3) философию духа, или учение об идее в ее возвращении из инобытия (Andersseyn) в бытие для себя (Fürsichseyn). Ступенями этого возвращения являются право, нравственность, государство, искусство, религия, философия, в которых идея выражается как дух субъективный и абсолютный. Предоставляя себя на пути своего становления-восхождения, он становится содержанием для частных наук, входящих в общую область философии духа, каковы например, – философия права, истории, религии, искусства, история философии.

Гербарт определяет философию как научную обработку (Bearbeitung) понятий. Различные виды этой обработки – разъяснение, исправление и дополнение – служат основанием к разделению философии. Первая задача здесь в том, чтобы придать понятиям ясность и раздельность. Ясность состоит в определении отличий одного понятия от других, раздельность – в различении признаков в самом (сложном) понятии. Этой цели служит логика. Но дальнейшее рассмотрение мира и нас самих приводит к таким понятиям, которые чем яснее становятся, тем менее кажутся соединимыми и согласуемыми в мышлении. Отсюда, считает Гербарт, перед философией возникает важная задача – изменить этого рода понятия так, чтобы исчезли лежащие в них логическая затруднения. Такое исправление составляет задачу всеобщей метафизики, к которой по специфике ее применения к главным предметам человеческого познания, примыкают психология, философия природы и философское учение о религии. Наконец, существуют понятия, которые хотя и не требуют исправления и изменения, но сопровожда­ются некоторым дополнением в нашем представлении, которое состоит в сопровождающем их чувстве удовольствия или неудовольствия, и относятся к эстетике – науке о такого рода понятиях.

Сравнивая представленные разделения философии, принадлежащие выдающимся философам Древнего и Нового мира, легко заметить, что в них, несмотря на частные отличия, выделяются два главных принципа деления, которые можно назвать субъективным и объективным.

 


5* Как известно, кроме трех критик, занимающих центральное положение в философии Канта, у него есть и другие исследования, объемлющие целые отрасли философского знания, например: «Метафизические основания ecтествознания», «Основоположения метафизики нравов», «Метафизические основания учения о праве», «Религия в пределах чистого разума», «Логика», «Антропология». Но указать место этих исследований в общем систематическом строе его философии, взаимную их связь и отношение к трем критикам довольно затруднительно. В частности, о неопределенном положении логики в системе Канта см.: Überweg. System der Logik. 1865. Р. 42–44.

 

Субъективный принцип ищет основания для разделения философии на отдельные науки в субъекте, в самом человеческом духе, обращая внимание на отношение познаваемого к различным сторонам нашего духа. Если мы отличим две главные стороны в обнаружении нашей психической жизни – познание и деятельность, – то будем иметь две части философии – теоретическую и практическую. К первой будут относиться философское учение о знании (логика) и бытии (метафизика), к последней – учение о нравственности и праве. Если же, кроме теоретической и практической сторон, признаем как отличную от них и самостоятельную область чувствования, то должны будем включить в состав философии кроме двух указанных частей как равноправную с ними третью – эстетику. Таким образом, логически правильное разделение философии на основании принципа субъективного будет иметь отношение к трем высшим силам человеческого духа – разуму, воле и чувству, или точнее – к трем определяющим нормальную деятельность этих сил идеям истины, добра и красоты.

Объективный принцип деления философии, как показывает само название, состоит в том, что внимание здесь обращается не на различные стороны познающего субъекта, но на действительные, коренные различия в самом познаваемом объекте. Но так как объектом философии служит все существующее вообще, будучи рассматриваемо с идеальной или философской точки зрения, то и основанием для разделения этой науки должны быть признаны реальные, коренные отличия в самом бытии. Не касаясь различных частных основанных на этом принципе разделений философии, заметим, что самое правильное построение системы философии здесь могло бы быть таким. Поскольку бытие вообще, исследованием идеальной стороны которого занимается философия, представляется нам в трех существенных отличиях как бытие абсолютное, бытие духовное (ограниченное) и бытие материальное, то и философия должна разделяться на три главные части – на учение об абсолютном (о Боге), на учение о духе и учение о природе, т.е. на философию абсолютного, философию духа и философию природы. Учение о духе, кроме общего учения о душе (психология), должно заключать в себе и философское исследование главных сторон, в которых выражается жизнь духа, – знания (логика и история философии), практической деятельности (ифика и философия права) и чувства изящного (эстетика). Что при объективном делании философии учение об абсолютном начале бытия должно предшествовать прочим философским наукам и служить для них основанием, это предполагается само собой посредством взаимного отношения указанных сторон бытия. Безусловное и во временном, и в логическом порядке бытия и знания должно предшествовать условному, как производящая его причина и основание, поэтому строго объективная, желающая быть отображением или конструированием сущего в нашем сознании философия должна начинать с абсолютного как наивысшего принципа бытия и знания.

Что касается объективного принципа разделения философии, то в пользу его говорит то, что он основывается на реальных отличиях в самом познаваемом объекте, а не на отношении к нему нашего мышления или наших психических сил. Элементарная логика, руководясь научной или практическою целесообразностью, хотя и дозволяет различные принципы деления одного и того же понятия, но в тоже время выдвигает в качестве одного из идеальных требований разделения его объективность, т.е. требует, чтобы мы разделяли понятие так и на столько частей, как и сколько их находится в реально существующем предмете понятия. Но несмотря на данное преимущество объективного принципа, мы должны отка­заться от него, если вспомним о методе собственно философского познания. Особенность философии, которую она утверждает как свое преимущество пред прочими науками, состоит в том, что она не так, как другие, подходит к своей истине – не из предположений или начал, принимаемых непосредственно и на веру, но из обоснованных и доказанных принципов. Она противоречила бы самой себе, если бы начинала с понятий в высшей степени важных и содержательных (как, например, понятие об абсолютном начале бытия), не обосновав, не разъяснив их происхождение в нашем уме, а также и степени их достоверности. Этого мало: она должна не только обосновать эти понятия, но предварительно доказать достоверность и тех способов и методов познания, посредством которых мы достигаем такого обоснования. В связи с этим, если философия с самых первых своих шагов не хочет быть догматичной и антифилософской, развивая свои положения из начал непосредственно принятых и недоказанных, то она не имеет права начинать непосредственно с учения об абсолютном и переходить затем к понятиям о природе и духе. Предварительно она должна проанализировать эти понятия и разъяснить их гносеологическое значение. Но такое разъяснение неизбежно предполагает обращение от познаваемого объекта к познающему субъекту – к анализу нашей познавательной деятельности.

Необходимо заметить, что объективный принцип строгого разделения философии может быть выдержан только в идеалистической философии. Лишь она, пренебрегая обыкновенным рассудочным мышлением, как низшей стадией знания, может допустить, подобно Шеллингу, интеллектуальное воззрение, в котором философствующему уму непосредственно открывается первое начало знания и бытия, из которого затем путем чистого мышления может быть выведено все содержание философии. Только эта философия, исходя из своего положения о тождестве мышления и бытия, как у Гегеля, может освободить себя от труда предварительного исследования мышления и знания, так как, по ее мнению, все то, что она будет говорить о бытии и его законах, будет относится и к мышлению и к его законам. Логика и метафизика для нее будут совпадать, как это мы видим у Гегеля и отчасти у Платона, диалектика которого также, как логика первого, имеет такое же отношение к мышлению, как и к бытию. Но коль скоро в виду необходимости обоснования философских начал мы не признаем a priori истинным идеалистичес­кое воззрение на взаимоотношение мышления и бытия, мы не можем признать состоятельным и объективным принцип разделения философии.

Субъективный принцип, с точки зрения которого философия разделяется на теоретическую, практическую и эстетику, выдвигая на первый план теоретическую философию как всю совокупность предметов философского знания, за исключением ифики и эстетики, конечно, позволяет распределить эти предметы в такой постепенности, какая требуется, чтобы философское знание не было изначально догматическим. В теоретической философии надлежащее место найдет себе и анализ познания, и положительное философское учение. В этом преимущество субъективного принципа деления нашей науки перед объективным. Но он имеет другие важные недостатки.

Мы не говорим о том, что противопоставление ифики и эстетики теоретической философии по существу не может быть названо корректным. От познавательной деятельности человека можно и должно отличать деятельность практическую и эстетическое творчество. Но если начала и формы этой деятельности и этого творчества отличаются от их реальных обнаружений в жизни и искусстве, если они становятся предметом философского исследования и умозрения, они становятся умозрительными истинами, но имеют гносеологическое значение как и другие истины нашего ума. В этом смысле и ифика, и эстетика суть теоретические науки и вместе с логикой и метафизикой имеют право на название теоретической философии.

Главный недостаток субъективного деления философии в той форме, в какой оно нами представлено, состоит в том, что оно неправильно устанавливает взаимное отношение трех главных частей философии. Под общим и неопределенно широким названием «теоретическая философия» в одну группу соединяются различные части философии – логика, психология, метафизика, история философии. Но эти части, не составляют между собой такого органического и однородного целого, которое, как самостоятельное целое, могло бы быть поставлено в параллель с ификой и эстетикой. В параллель с последними может быть поставлена одна лишь метафизика. Что же касается остальных указанных нами наук, то их связь с метафизикой, как увидим, нисколько не больше и не теснее, чем с ификой и эстетикой, и не дает никаких преимущественных прав на более тесное их сближение именно с первой в общее целое, именуемое теоретической философией. Отсюда понятно, что эти науки должны занимать какое-то особое, самостоятельное место при группировке философских познаний.

Это место легко определяется с учетом знаний о методе философии. Так, в деле философского познания синтетической части науки должна предшествовать аналитическая. Иными словами, те основания, которые составляют руководящие начала и принципы для раскрытия философских идей о Боге, мире, человеке, нравственности, праве должны быть предварительно разъяснены в части их происхождения, значения и достоверности. К этой цели должны вести логика, психология и история философии. До положительного раскрытия философских понятий, мы должны исследовать сам орган нашего познавая (рассудок, ум, источник идей) и показать условия правильного познания. Такова задача логики6*.

Наши познания, наша деятельность, наше эстетическое чувство не есть нечто совершенно самостоятельное и абсолютно независимое в своих обнаружениях от общей жизни души и от различных частных функций нашего психического организма, поэтому необходимо исследование этого организма – аналитическое изучение нашей души. Нужна эмпирическая психология, которая должна показать психологическое образование тех основных идей, какими определяется наша умственная, нравственная и эстетическая жизнь, и указать те многоразличные изменения и оттенки этой жизни, которые обусловливаются как взаимодействием различных сил нашей природы, так и разнообразными внешними влияниями. Через это психология может привести нас к открытию коренных законов и требований нашей природы и предохранить их от ее случайных видоизменений.

Наконец, основные философские понятия не суть нечто данное, готовое или непосредственно открывающееся уму. Они должны быть предварительно найдены и научным образом обоснованы. Для этого недостаточно лишь силы формального мышления, как бы оно ни было логически изощрено и логически безукоризненно. Не хватит здесь и знания природы души, которое может дать нам психологическое наблюдение при содействии науки о душе. Доверившись лишь себе и силе собственного мышления в деле философии, мы предприняли бы труд непосильный и ушли бы недалеко. Лучший путь к установлению прочного и истинно научного философского миросозерцания есть путь изучения, сравнения, критического исследования различных философских учений.

Философия, как и всякая другая наука, не есть нечто готовое, данное, навсегда остановившееся. Она также не есть и нечто всякий раз заново создаваемое индивидуальной силой отдельного мыслящего ума. Философия находится в постоянном движении, имеет свои корни в прошедшем и ее настоящее положение не может быть понято правильно без знания этого прошедшего. Все это показывает необходимость изучения исторического хода философского мышления, необходимость истории философии. Только познав историю философии, возможно добиться как точного знания философии вообще во всей совокупности ее обнаружений, так и действительного движения вперед, без опасения повторить то, что давно уже известно и лишь для нас кажется новым и нами открытым.

 


6* Логика – первая философская наука, образующая переходное звено, соединяющее философию с формальными науками (математическими). Одной стороною она примыкает к ним (формальная логика), другой (гносеология) входит в область философии. Но в общем составе она есть наука философская, так как исходит из идеи истины и разъясняет ее.

 

Сказанного о значении логики, психологии и истории философии для возможности истинно научного решения высших философских проблем достаточно, в том числе и для обоснования той мысли, что эти науки составляют особой связанный единством подготовительного значения цикл философских наук, отличный от другого цикла, в который войдут метафизика, ифика с учешем о праве и эстетика. Эти подготовительные науки не могут быть специально связаны с одной метафизикой под общим именем теоретической философии и вместе с ней противополагаемы практической философии и эстетике, поскольку они также служат предположением этих последних, как и первой. Не говоря уже о логике и психологии, история философии, например, столь же нужна для разъяснения начал нравственной философии и эстетики, как и метафизика. Эти науки (логику, психологию и историю философии) можно назвать основными, пропедевтическими в том смысле, что они составляют необходимое приготовление к высшему философствованию и дают основания к разрешению проблем метафизических, нравственных и эстетических, имея, вместе с тем, и самостоятельное научное значение. Можно также назвать их и аналитическими в отличие от трех последних – синтетических, ибо преобладает в них метод анализа, на основании которого только и возможно дальнейшее синтетическое построение философской науки.

Второй цикл философских наук составляют, как мы сказали, метафизика, ифика с философией права и эстетика. В этих науках философия должна представить нам опыт положительного решения своих важнейших проблем. Метафизика в своем учении о сущем вообще и его категорических определениях (онтология) о безусловно сущем (естественное богословие) и условно сущем (космология и рациональная психология) призвана дать полное и цельное философское миросозерцание идеальной стороны бытия в той мере, в какой она доступна для нашего ума. Ифика и философия права должны представить законы и нормы нашей практической нравственной и общественной деятельности, эстетика – законы и формы эстетического творчества. Что касается относительной самостоятельности этих наук, то она предполагается не только субъективным различием главных высших сил человеческого духа – ума, воли и чувства, но и различием собственно идей истины, добра и изящного, лежащих в их основании. Конечно, могут быть разногласия относительно того, какая именно из этих идей должна служить началом того или иного философского понятия и, следовательно, в какой науке оно должно рассматриваться. Так, например, по мнению Канта, учение о Боге и бессмертии души включается в область практической философии, a понятие целесообразности должно рассматриваться с связи с эстетической идеей (см.: Критика способности суждения). Но эти возможные разногласия при тесной связи трех указанных нами идей нисколько но колеблют существенного и характерного их отличия, дающего полное право на обособление и трех указанных областей философского знания в виде особых наук, имеющих свои особые принципы.

Но этими науками не исчерпывается содержание философской науки. Главная задача философии – рассмотрение идеальной стороны сущего. Но идеальная сто­рона не представляет собой отрешенной от эмпирически данной, феноменальной действительности области бытия. Ведь во всем разумно являющемся есть идеальный элемент, поэтому и в науке все может быть рассмотрено с философской точки зрения. Следовательно, задача философии не может быть ограничена лишь общим рассмотрением идей в их отвлечении от конкретного бытия. Она имеет право сходить с высот спекуляции в область живой, фактической действительности и представлять опыты освещения и уразумения этой действительности в свете идей, показывая способы их осуществления и проявления в последней. Отсюда возникает возможность разнообразных философских исследований, которые выявленные предыдущими науками основные и общие начала будут прилагать к философскому объяснение различных сторон эмпирической действительности. Такого рода исследования, которые по широте и важности захватываемого ими фактического содержания разрастаются до объема целых наук, мы можем назвать прикладными философскими пауками. Точной научной организации и систематики этих прикладных наук пока не существует, хотя в философской литературе мы встречаем множество специальных исследований, которые могут быть причислены к этому циклу философских наук7*. Но, по важности и широте рассматриваемого содержания, в числе такого рода прикладных наук по всей справедливости первое место должны занимать философия истории и философия религии. В свете раскрытых метафизикой идей о Боге, мире и душе человека эти науки должны ставить задачу раскрыть общие законы, истинный смысл и идеальную разумность. Первая – задачу исторического развития человечества вообще, последняя – задачу исторического познания его религиозного сознания, а обе вместе – представить новое, фактическое подтверждение и оправдание истины общего философского миросозерцания8*.

Таким образом, на основании сказанного, состав философских наук можно представить в виде следующих трех групп:

1) Науки основные, пропедевтические с преобладающим аналитическим методом, – логика, эмпирическая психология, история философии;

2) Науки основные, с преобладающим синтетическим методом, – метафизика, ифика с философией права, эстетика;

3) Науки прикладные, в которых одинаковое участие принимает как анализ, так и синтез, – философия истории, философия религии и др.

 


7* Так, например, мы встречаем сочинения, носящие имя философии нравов, философии мифологии, философии откровения, философии химии, медицины и т.п. Не говорим здесь о другого рода сочинениях, притязания которых на философский характер часто возбуждало иронические замечания философов exofficio. Так, например, в Германии появлялись метафизики финансов, гражданского судопроизводства и т.п. Шеллинг упоминает об одном сочинении, носившем заглавие «Философия почтового дела» (Postwesens), где относящиеся к почтовому делу сведения рассматривались по категориям Канта (см.: Schelling’s Werke. 1855. В. 1. Р. 217). В Париже были изданы философские трактаты о самых нефилософских предметах – роскоши и моды. По этому поводу Шеллинг заметил, что новейшие не только свели философию с неба, как Сократ, но стараются заманить ее в погреба и стойла (см.: Карпов. Введение в философию. С. 18). Хотя действительно во многих книгах подобного рода из философии взято одно лишь название, но в принципе отвергать возможность собственно специальных философских исследований (если и не давать им названия наук) нельзя. Ведь идеального элемента не чуждо ничто разумно существующее и самое конкретное может быть рассмотрено в связи с высшими теоретическими идеями и практическими требованиями, а также оценено по отношению к этим идеям и требованиям. Вспомним слова Платона, что идее не чуждо ничто существующее, ибо без нее оно не могло бы существовать. Конечно, другой вопрос, в какой мере осуществимы при настоящем положении нашей науки подобного рода специальные философские изъяснения различных эмпирических, конкретных явлений? Чем ниже мы из области общих идей нисходим в область конкретного бытия, тем слабее и слабее становится отображение идей и тем труднее и труднее уловить и ясно представить их осуществление. И в области опыта микроскопический анализ требует больше искусства, опытности и труда, чем простое наблюдение над большими предметами и их группами. Такова причина, почему в большей части специально-прикладные философские исследования независимо от возможной неверности тех философских идей и понятий, которые брались для изъяснения частных фактов, оказывались неудачными.

8* К прикладным философским наукам может быть отнесена и педагогика, коль скоро она, не ограничиваясь практическими наставлениями о воспитании детей, исходит из данных психологии и нравственной философии и прилагает эти данные к оценке существующих и к указанию нормальных приемов воспитания и обучения.

 

Ввиду логического требования от каждого систематического исследования дать предварительно общее понятие о его предмете (определение), указать его части и отношение к другим соприкосновенным с ним предметам знания, изложению отдельных философских наук может и должно предшествовать общее введение в философию. Разноречие представлений о философии и ее методе, недостаток ясного сознания и признания ее значения в области научного знания служат причиной того, что введение, которое в других науках занимает по большей части несколько страниц, в нашей науке под разными наименованиями (например, философская пропедевтика, учение об основном принципе философии и др.), часто разрастается до объема целой науки. Если к этому введению присоединяется очерк всего содержания философии, в целях учебно-педагогических или в сжатом и систематическом виде изложить все содержание известной философской системы (например, энциклопедия Гегеля), то мы получаем энциклопедию философии.

Ближайшее, более точное и подробное разъяснение задачи каждой из указанных философских наук и отношения их к другими наукам, должно, конечно, составить предмет специального введения в каждую из них. Представленное нами разделение, надеемся, охватывает собой всю область философии и, обнимая ее со всех сторон, дает надлежащее место каждой из наук, каждому частному философскому исследованию. Кроме того оно удовлетворяет и другому справедливому требованию научной классификации, на которое с особенной настойчивостью указывает Конт в своей классификации наук, – это требование так называемой иерархии наук. По его мнению, для плодотворной и успешной разработки наук и для прогресса научного знания нужно изучать науки и развивать их в известном порядке: прежде – одни, затем – другие, так как одни науки служат необходимым условием изучения других, без которого эти последние не могут не только совершенствоваться, но и быть понятными и надлежащим образом усвоенными, например, астрономия без математики.

Конечно, значение этого требования для успехов научного знания у Конта преувеличено. История наук показывает, что путь восхождения от простого к сложному, от более легкого к трудному далеко не был действительным, историческим путем их развития – научные исследования шли одновременно с разных сторон и из разных точек, не заботясь о каком-либо методически правильном движении. В философии это явление еще заметнее. Известно, что философское знание начиналось с попыток решения самых трудных и самых отвлеченных философских вопросов, например, об абсолютном начале бытия, о происхождении мира. Но такое отсутствие порядка и постепенности в решении научных проблем, зависевшее от многих уважительных причин, нисколько не служило препятствием к движению вперед как философии, так и других наук. Так что мы должны признать односторонней и неверною мысль Конта, будто медлительность и малоуспешность наук до известного времени зависела исключительно от недостатка надлежащей иерархии между ними (верна или нет собственно установленная им их последовательность – это особый вопрос). Тем не менее мысль Конта о необходимости распределения наук по степени восхождения их от более простого к более сложному, как идеальное или методологическое требование, заслуживаете внимания. И этому требованию, нам думается, удовлетворяет представленная здесь классификация философских наук. Она дает градацию философского знания, хотя эта градация в философии более, чем в какой-либо иной области знания, не должна быть принята в узком и исключительном смысле. Нельзя представлять ее так, будто границы различных ее наук проведены слишком резко и что каждая низшая наука представляет обособленное, не имеющее никакой связи с науками высшими целое. Научное целое есть органическое целое, где каждая часть связана с жизнью всех остальных частей и, обусловливая их отправления, в тоже время испытывает их воздействие. Особенно это явление должно иметь место в философии, как по преимуществу органически-систематическом целом.

В ней и основные, и первоначальные науки, несмотря на их относительную самостоятельность, состоят в живой связи с высшими и последующими и испытывают их влияние, то заимствуя из них некоторые предположения, которые находят свое окончательное обоснование впоследствии, то получая известное направление и оправдываемый дальнейшим движением философии характер. Так, например, основные философские науки как логика, эмпирическая психология, история философии для своей истинно философской постановки нуждаются в метафизических предположениях, без которых превращаются в чисто эмпирические и описывают явления знания, жизни, факты истории мысли, но не изъясняют их философски, так как такое объяснение невозможно без определенных, производящих те или другие явления понятий об основных началах. Эти начала суть идея истины для логики, идея души для психологии, идея законосообразности и разум­ности в развитии мыслящего духа – в истории философии. Это идеи, полное раскрытие которых должно иметь место в метафизике.

 

 

©  Кудрявцев-Платонов В.Д.

©  Шмидт В.В., подготовка текста к публикации

 

Написано: admin

Декабрь 31st, 2015 | 3:00 пп