Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов



Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи

К проблеме категории «сущность» по «категориям»

…(некоторым) кажется, что особым свойством сущности является – обозначать какую-нибудь данную вещь, что неправильно, ибо не (всегда) то, что является сущностью, обозначает некоторую данную вещь, но то, что обозначает некоторую данную вещь, есть сущность.

Древнеармянский Аноним VI в.[1]

Нарицают убо сущее [oÙs…a] пачеродный род … всех родов род … Се же есть род преродный.

Изборник 1073 года[2]

 

 

 

Актуальность обращения к проблеме категории «сущность» (oÙs…a) применительно к «не совсем достоверно» приписываемому Аристотелю[3] трактату «Категории» определяется тем чрезвычайным обстоятельством, что в современном аристотелеведении доминирует неадекватная тенденция в её освещении. Последнее, – как следствие позднейшего нетождественного прочтения «Категорий» сквозь призму «Метафизики» и других сочинений собственно Стагирита, подлинность которых обычно не подвергается сомнению, – проявляется у представителей разных философских школ и направлений и прослеживается от сего дня в более чем двухвековой ретроспективе. С целью обозначить эту ретроспективу назовём имена лишь некоторых из исследователей, тяготеющих к указанной неадекватной тенденции. В зарубежном аристотелеведении – И.Г. Вальх[4], С. Маймон[5], А. Тренделенбург[6], Э. Целлер[7], В. Шуппе[8], М. Каппес[9], Г. Арним[10], Р. Эйслер[11], К. Арпе[12], Г. Дерри[13], Г. Фольрат[14], Г. Фертиг[15], Ю. Моравчик[16], Г. Стеад[17] и др. В отечественном аристотелеведении – проф. М. Н. Касторский, первый переводчик «Категорий» на русский язык[18], М.И. Владиславлев[19], проф. А.И. Введенский[20], а в последний период – Г.Ф. Александров[21], В.К. Чалоян[22], А.С. Ахманов[23], В.Ф. Асмус[24], М.А. Авраамова[25], Д.В. Джохадзе[26], И.Д. Рожанский[27], П.П. Гайденко[28], В.П. Визгин[29], И.Ф. Лукьянов[30] и др.

 


[1] Анонимное толкование «Категорий» Аристотеля (далее: Аноним). Ереван, 1961. С. 57.

[2] ГИМ. ОР. Изборник великого князя Святослава Ярославича 1073 года. Л. 227; в данном случае слово сущее согласно греческому протографу, к которому восходит древнерусский перевод, означает сущность (oÙs…a) (см.: Юрченко А.И. Изборник 1073 года: Интерпретация основных древнерусских философских терминов // Вопросы языкознания. 1988. № 2. С. 75–90).

[3] Асмус В.Ф. Античная философия. М., 1976. С. 264.

В настоящей статье вопрос о подлинности «Категорий» специально не рассматривается. В каче­стве рабочей гипотезы принимается точка зрения, выражаемая в отечественной литературе последнее время. Согласно таковой, принадлежность трактата Аристотелю считается по крайней мере спорной.

См. также: Асмус В.Ф. Метафизика Аристотеля // Аристотель. Соч.: В 4 т. Т. 1. М., 1975. С. 43, 44; Чанышев А.Н. Курс лекций по древней философии. М., 1981. С. 283, 294, 343. Ср.: Визгин В.П. Генезис и структура квалитативизма Аристотеля. М., 1982. С. 158, 169. Прим.; ошибочно отождествляя разнородные во многих аспектах доктрины «Метафизики» Аристоте­ля и «Категорий», автор в полемическом плане декларирует: «Именно поэтому нам кажется, что пока нет достаточных оснований для отрицания за Аристотелем авторства в отношении «Категорий».

[4] Walch J.G. Philosophisches Lexicon. Leipzig, 1726.

[5] Die Kategorien des Aristoteles: Mit Anmerkungen erlaеutert und als Propаеdeutik zu einer neuen Theorie des Denkens dargestellt von S. Maimon. Berlin, 1794.

[6] Trendelenburg A. Geschichte der Kategorienlehre. Berlin, 1846. S. 53, 181, 212 u. a.

[7] Целлер Э. Очерк истории греческой философии. СПб., 1886. С. 158.

[8] Schuppe W. Die Aristotelischen Kategorien. Berlin, 1871.

[9] Aristoteles-Lexicon: Erklaеrung der philosophischen termini technici des Aristoteles in alphabetischer Reihenfolge von Dr. M. Kappes. Padernborn, 1894. S. 42 ff.

[10] Арним Г. История античной философии. СПб., 1910. С. 88–89.

[11] Wöеrterbuch der philosophischen Begriffe / Hrsg. R. Eisler. 4. Aufl. Berlin, 1929.

[12] Arpe C. Substantia // Philologus. 1940. 94. S. 65–78.

[13] Dörrie H. ‛UpÒstasij. Wort- und Bedeutungsgeschichte // Nachrichten von der Akademie der Wissenschaften in Goettingen (ph.-h. Kl.). 1955. S. 35–92.

[14] Vollrath G.E. Studien zur Kategorienlehre des Aristoteles. Koln, 1959. S. 152 ff.

[15] Fertig H. Die Aufloesung der klassischen Substanzkonzeption und ein Versuch ihrer Rehabilitierung. München, 1965. S. 19 u. a.

[16] Moravčsik J. Aristotle’s theory of categories // Aristotle. A collection and critical essays / Ed. by J. Moravčsik. N-Y., 1967. P. 125–145.

[17] Stead G. Divine substance. Oxford, 1977. P. 56.

[18] Категории Аристотеля, на греческом и русском языках / Пер. и объясн. М.Н. Касторский (далее: Касторский М.Н.). СПб., 1859. С. 10. Прим.

[19] Владиславлев М.И. Логика. СПб., 1872. Прил. 1: Логика Аристотеля.

[20] Введенский А.И. Лекции по истории древней философии: Курс лекций 1911/1912 учебного года. С. 312.

[21] Александров Г.Ф. Учение Аристотеля о категориях бытия // Аристотель. Категории / Пер. А.В. Кубицкого. М., 1939. С. XII и далее; Он же. Аристотель: Философские и социаль­но-политические взгляды. М., 1940. С. 54 и далее.

[22] Иоанн Воротнеци. Анализ «Категорий» Аристотеля. Ереван, 1956. Вступительная статья. С. XIII; Аноним. Вступительная статья. С. XV и др.

[23] Ахманов А.С. Логическое учение Аристотеля. М., 1960. С. 171.

[24] Асмус В.Ф. История античной философии. М., 1965. С. 275 и далее; Он же. Античная философия. С. 352 и далее; Он же. Метафизика Аристотеля. С. 41 и далее.

[25] Авраамова М.А. Учение Аристотеля о сущности. М., 1970. С. 9–11.

[26] Джохадзе Д.В. Диалектика Аристотеля. М., 1971. С. 125–149, 152, 157, 159, 160, 170, 241 и многие др.; Он же. Основные этапы развития античной философии. К анализу диалектики историко-философского процесса. М., 1977. С. 202 и далее; Он же. Диалектика эллинистического периода. М., 1979. С. 30 и др.

[27] Гайденко П.П. Эволюция понятия науки. Становление и развитие первых научных программ. М., 1980; Визгин В.П. Генезис и структура квалитативизма Ари­стотеля. М., 1982. См. также здесь – прим. 28, 29.

[28] Гайденко П.П. Указ. соч. С. 260 и далее.

[29] Визгин В.П. Указ. соч. С. 158 и далее.

[30] Лукьянов И.Ф. Сущность категории «Свойство». М., 1982. С. 14 и далее. Соответствующий раздел книги, в котором излагается учение Аристотеля о категории «сущность», представляет собой прямое заимствование из указанного выше (прим. 26) труда Д.В. Джохадзе «Диалектика Аристотеля», безо всяких кавычек и сносок. Посредством минимальной трансформации ошибочные положения Д.В. Джохадзе здесь доводятся «до абсурда». Например, в оригинале говорится: «Сущность вещей, согласно Аристотелю, постоянно пребывает в них при всех изменениях их случайных качеств. Отсюда вытекает, что материальный предмет, заключая в себе своё всеобщее (т.е. сущность), есть первичная сущность, а видовые и родовые понятия – сущность многих предметов – есть вторичная сущность» (С. 137). В заимствовании читаем: «Сущностьвещей, согласно Аристотелю, постоянно пребывает в них при всех изменениях их случайных сторон или характеристик, в связи с чем предмет заключает в себе только отдельное (или «первую» сущность), а видовые и родовые понятия – сущность многих предметов (или их «вторую» сущность)» (С. 18). В обоих приведённых фрагментах, как видим, смешиваются поня­тия сущность как субстанция и сущность как эссенция (об этом будет сказано ниже). И.Ф. Лукьянов, кроме того, называет сущностькак эссенцию, которую «предмет заключает в себе», «только отдельное» и «перваясущность», тогда как Д.В. Джохадзе «первую сущность» соотносит с самим предметом.

Упомянутая неадекватная тенденция заключается главным образом в отождествлении понятия «сущность» (согласно «Категориям», высшего рода, категории) с понятием индивида, единичной вещи, обоз­начаемым в трактате как «первая сущность». Тем самым понятие «сущность» лишается статуса высшего рода и в конечном счёте упраз­дняется как категория. И проявляется это самым очевидным образом. Так многими из названных авторов в качестве определения «сущности» ошибочно используется дефиниция «первой сущности» из «Категорий». Подобная инверсия наблюдается по крайней мере уже в «Философском лексиконе» И.Г. Вальха издания 1726 г., в статье «Субстанция». В последующее время она приобретает характер непререкаемой истины.

Воспроизводя, по его словам, «самое точное» определение «сущности», М.Н. Владиславлев парафразирует именно дефиницию «первой сущности» «Категорий». Сущностью автор называет «то, что не может быть высказываемо о другом предмете, что равно не может существовать в чём-либо другом; например, этот человек, эта лошадь»[1]. Однако, вопреки сказанному, он сам же относит «сущность» к разряду категорий, т.е. «таких высших родов, далее которых обобщение простираться уже не может» и которые «в силу своей общности» являются «всеобщими сказуемыми относительно всего сущего или мыслимого» (!). По словам М.Н. Владиславлева, преодолевая «восходящую лествицу» абстракции и «идя от понятия индивидуума, мы приходим к сущности (индивидуум, русский, славянин, ариец, человек, животное, существо, сущность)…». Подобное находим и у авторов последующе­го времени вплоть до нынешнего дня[2].

Отпечаток ошибочного понимания «сущности» несёт на себе, в частности, и перевод С. Маймоном начального фрагмента пятой главы «Категорий» (2а 11), где в дефиниции «первой сущности» относительное местоимение ¹ греческого оригинала, выступающее в качестве эквивалента высшего рода «сущность», заменено безличным «нечто» (etwas), чем абсолютизировано значение «сущности» как индивида[3].

Одним из современных исследователей при изложении проблемы на основании «Категорий» и некоторых подлинных сочинений Аристотеля «сущность» определяется как «объективное, индивидуальное бытие», как «некоторая определённая вещь», «конкретное «вот это», т.е. отдельный реальный предмет (первичная сущность)»[4]. С другой стороны, категории трактуются автором как «наивысшие предикаты» «индивидуального сущего, определяемого … как субъект», как «наивысшие предикаты» «субъекта (сущности)»[5]. Тем самым, как видим, категория «сущность» упраздняется как таковая. Да и наблюдаемые здесь ошибочные сопоставления весьма многозначительны (сущность = первичная сущность).

 


[1] ВладиславлевМ.И. Указ. соч. Прил. 1. С. 8.

[2] Там же. С. 93. Также см.: Целлер Э. Указ. соч. С. 158; Введенский А.И. Указ. соч. С. 312; АлександровГ.Ф. Учение Аристотеля о категориях бытия // Аристотель. Категории. М., 1939. С. XIII; Гайденко П.П. Указ. соч. С. 261; Визгин В.П. Указ. соч. С. 169; в качестве определения «сущности» предлагается дефиниция «первой сущности» «Категорий» также в «Индексе» Г. Бонитца (544а 52), в «Словаре философских понятий» Р. Эйслера и во многих других философских лексиконах и энциклопедиях «от древности до наших дней».

[3] Maimon S. Op. cit. S. 13–14.

[4] Джохадзе Д.В. Диалектика Аристотеля. С. 127, 130, 141; ср.: Лукьянов И.Ф. Указ. соч. С. 15 и др. Термин «первичная сущность», наряду с термином «первая сущность», является вариантным эквивалентом греческого термина prèth oÙs…a, получившего концептуальное применение в «Категориях» и – в совершенно ином смысле – в «Метафизике» Аристотеля.

[5] Джохадзе Д.В. Основные этапы развития античной философии. С. 211.

 

В этом аспекте весьма последователен и выразителен вывод другого современного исследователя. С его точки зрения «сущность» также есть «единичное бытие» и «может выступать в суждении только как мысль о предмете, только как субъект этого суждения». Он утверждает: «Если категории – наиболее общие роды или типы «сказывания» о каждой единичной вещи, то условием возможности всех таких сказываний должно быть отдельное бытие самой этой вещи, её субстанциальное существование <…> Но именно поэтому “субстанция– самобытное, независимое единичное бытие вещи – только определяется посредством категорий, но сама по себе, по сути, не есть категория»[1].

Сингуляризация, т.е. сведение понятия «сущность» к понятию индивида, «первой сущности» и лишение его тем самым статуса высшего рода, категории естественно предполагает изменение статуса и подчинённых родов и видов не существующей теперь уже категории «сущность». Эти роды и виды, – по терминологии трактата – «вторые сущности», – вследствие упразднения высшего по отношению к ним и подчиняющего понятия как бы выпадают из класса сущности, включающего ныне лишь индивиды. И потому их просто относят к категории качества[2] и именуют уже «сущностями» «в несобственном»[3], «в косвенном и производном» смысле[4]. Термин «вторые сущности», наряду с термином «вторичные сущности», является вариантным эквивалентом греческого словосочетания deÚterai oÙs…ai, получившего в «Категориях» терминологическое применение. В «Метафизике» данного термина нет.

По мнению, в частности, А. Тренделенбурга, «вторые сущности», в отличие от «первых», не обладают субстанциальной природой и в аспекте субординации отнюдь не подпадают вместе с ними под одно общее понятие[5]. Сближаясь с качествами, они понимаются как «переходная форма к категории качества»[6]. Излагая современную ему точку зрения, автор, однако, делает весьма существенную оговорку: «…но подобное понимание вообще-то Аристотелю чуждо»[7]. Объективная констатация А. Тренделенбурга, однако, в последую­щем осталась без внимания. Даже в наши дни утверждается: «Аристотель допускает, что в более строгом смысле вторичные субстанции, т.е. виды и роды, означают качества…»[8].

В других современных исследованиях «вторые сущности» «Категорий» трактуются как «сущностные качества первых сущностей»[9]. О родах и видах говорится как «о родовых и видовых свойствах», причём в качестве примера приводятся «горячее» и «холодное» (sic!). Отсюда делается вполне естественный вывод, что «вторые сущности» якобы имеют «противоположное себе»[10]. Такой вывод самым непосредственным образом противоречит «Категориям» (V 3b 24), где утверждается как раз обратное.

В книге, на страницах которой ещё не просохла типографская краска, встречаем уже и вовсе парадоксальный тезис: «…в логике, в “Категориях”, Аристотель … допускал возможность говорить о качествах как о субстанциях, правда особого рода, как о сущностях второго порядка…». Общий вывод автора: «вторичные сущности обозначают качество … как «видовое отличие сущности»[11].

В этом аспекте следует отметить ещё и то, что некоторыми исследователями «вторые сущности» «Категорий» столь же ошибочно отождествляются с «формами» «Метафизики»[12]. Аристотелем, напомним, «форма» соотносится с последним видовым отличием (VII.12 1038а 19, 25) и, вопреки нашему мнению, называется «первой сущностью» (VII.7 1032b 1). Это само по себе приводит к противоречию. Оно становится ещё более очевидным, если вспомним, что «сущностным качествам», «родовым и видовым свойствам», «видовым отличиям сущности» и «формам» в «Категориях» в известном смысле соответствует так называемая «разность» [или «отличие» (diafor£)], которая античным философом отнюдь не отождествляется со «вторыми сущностями», т.е. видами и родами, ибо является особой реальностью.

 


[1] Асмус В.Ф. История античной философии. С. 278, 277; Он же. Античная философия. С. 355, 354. Используемый автором термин «субстанция» является транслитерацией латинского слова substantia, одного из эквивалентов, наряду со словом essentia, греческого термина oÙs…a.

[2] Trendelenburg A. Op. cit. S. 70, 71 и др.; Касторский М.Н. Указ. соч. С. 20. Прим. 19, и преимущественное большинство других авторов (ср.: МаковельскийА.О. История логики. М., 1967. С. 118 и др.).

[3] Maimon S. Op. cit. S. 14.

[4] Целлер Э. Очерк истории греческой философии. М., 1912. С. 135; см.: ДжохадзеД.В. Диалектика Аристотеля. С. 133, 138, 139 и др.

[5] Trendelenburg A. Op. cit. S. 62, 182. Необходимо отметить, что сугубое утверждение автора касается понятий субординированных, соотносящихся между собой как индивиды-виды-роды, которые отнюдь не могут не подчиняться какому-то одному высшему понятию (см. об этом далее). См.: Schuppe W. Op. cit. S. 43.

[6] Trendelenburg A. Op. cit. S. 70, 71.

[7] Ibid. S. 71.

[8] Джохадзе Д.В. Диалектика Аристотеля. С. 170; ср. с. 134.

[9] Аристотель. Соч.: В 4 т. Т. 2. М., 1978. С. 602. Прим. 9 к гл. V «Категорий».

[10] Асмус В.Ф. Античная философия. С. 356.

[11] Визгин В.П. Указ. соч. С. 167, 169.

[12] Ахманов А.С. Указ. соч. С. 171; Джохадзе Д.В. Диалектика Аристотеля. С. 149, 241; Касымжанов А.Х. Предисловие // Аль-Фараби. Логические трактаты. Алма-Ата, 1975. С. 24.

 

Сведение «вторых сущностей» к качествам чревато неизбежностью последующих ошибочных интенций. Качества, как и прочие акциденции, для своего существования нуждаются в носителе, субстрате. Отсюда очевиден вывод «по аналогии». И этот вывод делает, в частности, один из современных исследователей, по мнению которого «вторичные субстанции, т.е. виды и роды, означают качества». Процитируем: «если качество есть принадлежность или признак предмета, то придётся признать, что род или вид входят в содержание подлежащего». «Их нельзя считать, – полагает автор, – чем-то существующим вне отдельных вещей, т.е. у Аристотеля вторичные сущности суть не «единое вне многого», а «единое во многом»[1]. Сведение родов и видов, т.е. «вторых сущностей» «Категорий», к признакам, принадлежностям предмета, иными словами, к акциденциям наблюдается и у других авторов. В этом аспекте В.П. Визгин, в частности, пишет: «Интересно, что в логике, в “Категориях”, Аристотель ещё допускал возможность говорить о качествах как о субстанциях, правда, особого рода, как о сущностях второго порядка, но в «Метафизике», излагающей онтологию Стагирита, этого учения о «вторых сущностях» нет, и здесь роды и универсалии выступают как акциденции, а ни в коем случае не как сущности, хотя бы и «вторичные»[2]. Конечно же, даже и в «Метафизике», где под сущностями понимаются единичные вещи, роды и виды этих вещей отнюдь суть не акци­денции, но «общие высказывания», «общие обозначения» (VII.10 1035b 27).

Здесь можно напомнить, что согласно «Категориям» «общей чертой для всякой сущности является – не быть в подлежащем» (V 3а 7). Именно этим всякая сущность, в том числе и «вторая», отличается от привходящего, акциденции.

В частности, античный автор пишет: «Относительно … вторых сущностей ясно и само собой, что они не находятся в подлежащем; ведь человек сказывается об отдельном человеке как о подлежащем, но он не находится в подлежащем: ибо человек не находится в отдельном человеке» (3а 9). Напротив, по его словам, «определённый человек заключается, как в виде, в человеке» (2а 16).

Тем самым, в данном случае мы имеем дело с позицией, которая может быть охарактеризована как номиналистическая. Общее понимается здесь лишь как логическое, охватывающее множество отдельных вещей, но в них не находящееся. А это означает, что говорить о «вторых сущностях» «Категорий» недопустимо. Они суть «единое во многом».

В понимании «вторых сущностей» наблюдается и ещё одна ошибочная интенция, запечатлённая, в частности, в комментариях к «Категориям» М.Н. Касторского. Согласно ему, «после первых субстанций, первые виды, а за ними первые роды – суть вторичные субстанции, а … высшие роды исключаются: они принадлежат к относи­тельному … и не суть субстанции»[3]. Появлению подобного мнения, которое отнюдь не единично[4], в немалой степени могло способствовать, по всей вероятности, то обстоятельство, что древний автор «Категорий» в качестве примера «вторых сущностей» приводит главным образом низшие виды и ближайшие к ним роды. Он делает это в том числе и в дефиниции «вторых сущностей» (V 2а 14).

Отнесение «вторых сущностей» к качествам и отношениям самым очевидным образом свидетельствует о разрушении формально-логической иерархической структуры категории «сущность»: высший род (категория) – подчинённые роды и видывторые сущности») – индивидыпервые сущности»). Подобная деструкция одного из элементов категориальной системы влечёт за собой нарушение общего принципа категоризациипринципа структурной однородности всех десяти категорий. Последнее приводит к разрушению и самой системы как таковой. Это неизбежно вытекает из факта сингуляризации «сущности» и потому является неминуемым её следствием, независимо от того, предвидится ли подобный исход и констатируется ли он тем или иным из сторонников деуниверсализации первой категории.

Обратимся к уже знакомому нам постулату А. Тренделенбурга, согласно которому «первые» и «вторые сущности» якобы являются диспаратными понятиями, т.е. не могут охватываться одним общим понятием. Ему определённым образом противостоят слова И. Л. Акрилла – одного из не­многих современных адекватных интерпретаторов «Категорий»: «…не предполагается ли этим, что термин «сущность» используется в двух различных смыслах? Допустить подобное было бы весьма затруднительным для Аристотеля без разрушения всей схемы его категориальной классификации»[5].

 


[1] Джохадзе Д.В. Диалектика Аристотеля. С. 133, 170.

[2] Визгин В.П. Указ. соч. С. 167.

[3] Касторский М.Н. Указ. соч. С. 14. Прим. 7; с. 32. Прим. 10.

[4] Луканин Р.К. «Органон» Аристотеля и буржуазное аристотелеведение XIX–XX вв. // Античная философия в интерпретации буржуазных философов. М., 1981. С. 26; Гайденко П.П. Указ. соч. С. 265. Прим. 27; что касается последнего автора, то ей просто нужно было дочитать до конца соответствующую, седьмую главу «Категорий», которая заканчивается декларацией, что «ни одна сущность не принадлежит к соотнесённым вещам» (8b 20), ни одна – т.е. ни первые, ни вторые сущности. См.: Fuller В. History of Greek Philosophy: Aristotle. N-Y., 1968. P. 165.

[5] Aristotle’s Categories and De Interpretatione / Transl. with notes by J.L. Ackrill. Oxford, 1963; цит. здесь и далее по: MoravčsikJ. Op. cit. P. 113. См.: Rijk L.M., de. On ancient and mediaeval semantics and metaphysics (2) // Vivarium. 1978. XVI, 2. P. 92. Ср.: Fuller В. Op. cit. P. 164.

 

Таковы основные проявления доминирующего в последнее время подхода к решению проблемы категории «сущность» по «Категориям». Этот подход ставит современную практику интерпретации античного трактата в очевидное противоречие и с запечатлённой в нём концепцией, и с аутентичной традицией древнего комментария[1], и с отдельными случаями в той или иной степени корректной трактовки проблемы, имеющими место вплоть до наших дней[2]. Это возвращает нас к самой проблеме, краткое изложение которой будет предложено далее. При этом, учитывая крайнюю фрагментарность трактата «Категории», в иллюстративных целях будут использоваться адекватные параллели из считающихся подлинными сочинений Аристотеля и соответствующих комментариев, принадлежащих представителям различных философских школ и направлений, как античных, так и позднейшего времени.

Согласно «Категориям», понятие «сущность» как уже было сказано, является категорией. В преимущественном понимании категории – это наивысшие роды[3], «не сводимые друг к другу и не обобщаемые»[4] в родо-видовом аспекте. Подобное понимание вытекает из самих принципов категоризации, получившей отражение в трактате. Структурную основу таковой категоризации составляет лексикосемантическая интенсиональная классификация[5], т.е. классификация изолированных слов и словосочетаний, функционирующих в качестве лексических единиц – лексем, с точки зрения их смыслового содержания, интенсионала[6]. В «Категориях» соответствующие лексемы (по терминологии трактата – t¦ legÒmena[7]), разбиваются на десять понятийных классов: «Из слов, высказываемых без какой-либо связи, каждое означает или сущность, или количество, или качество, или отношение, или место, или время, или положение, или обладание, или действие, или страдание» (IV 1b 25)[8].

Подлежащие категоризации лексемы обозначаются в трактате также и как «сущие», t¦ Ônta (множ. число от tÕ Ôn, «сущее») (II 1а 20). При этом «сущее» в перипатетической философии, в русле которой находится и трактат «Категории», – это предельно широкое понятие. Оно в максимальной степени обобщения отображает всё многообразие проявлений онтологически неоднородного объективного бытия (вещи, свойства, отношения, свойства свойств и т. п.)[9].

Эмпирический объём[10] понятия «сущее» совпадает с реальным, бытийным универсумом, разнородным, как уже говорилось, самим по себе. Соответственно, по словам Аристотеля, «сущее или познаваемое не сказывается о том, что не существует», а потому не сказывается и относительно «воображаемого», ибо воображаемо «многое из того, что не существует» (Топика, IV.1 121а 20). Согласно одному из древних комментаторов, «то, что находится в одних лишь мыслях, как козлоолень», именуется «не-сущим»[11].

 


[1] Ближайшие ученики Аристотеля – Теофраст и Евдем, комментировавшие остальные его сочинения, входящие в «Органон», обошли «Категории» молчанием. Вполне возможно объяснение этого факта, в частности, их незнакомством с трактатом, который может и не принадлежать Стагириту. Первые комментарии к «Кате­гориям» восходят к перипатетику Андронику Родосскому, – возможному составителю кодекса аристотелевских сочинений, к которым с некоторыми оговорками он относил и этот трактат, – и его ученику Боэту Сидонскому (I в. до н.э.). Их позиция фрагментарно отражена в позднейших комментариях Симплиция и дру­гих. См.: Prantl С. Geschichte der Logic im Abendlande. Berlin, 1855. T. 1. S. 528.

Из последующих адекватных в данном аспекте комментариев, принадлежащих представителям различных философских и богословских школ и направлений, можно указать: Порфирий. Введение к «Категориям» // Аристотель. Категории / Пер. А.В. Кубицкого. М., 1939. С. 51–76; Давид Анахт. Анализ «Введения» Порфирия // Он же. Сочинения. М., 1975. С. 101–195; Иоанн Дамаскин. Философские главы, или Диалектика // Он же. Полное собрание творений. Т. 1. СПб., 1913. С. 47–121; Аль-Фараби. Логические трактаты. Алма-Ата, 1975; Ваграм Рабуни. Анализ «Категорий» Аристотеля. Ереван, 1967; Иоанн Воротнеци. Анализ «Категорий» Аристотеля. Ереван, 1956.

По вопросу истории комментирования «Категорий» см.: Попов П.С., Стяжкин Н.И. Развитие логических идей от античности до эпохи Возрождения. М., 1974; Джохадзе Д.В., Стяжкин Н.И. Введение в историю западноевропейской средневековой философии. Тбилиси, 1981; Аристотель. Соч. Т. 2. М., 1978. Прим. С. 598–600.

[2] См., в частности: Brentano F. Von mannigfachen Bedeutung des Seienden nach Aristoteles. Freiburg im Breisgau, 1862. S. 102, 201; Минто В. Дедуктивная и индуктивная логика. М., 1905. С. 143 и др.; Бобров Е.А. Историческое введение в логику. Варшава, 1913. С. 35–37; Ross D. Aristotle. London, 1964. P. 21 ff.; Jaeger W. Aristotle. Fundamentals of the history of his development. 2nd ed. Oxford, 1967. P. 46, note 3; Степанов Ю.С. Имена, предикаты, предложения. Семиологическая грамматика. М., 1981. С. 116, 121–134.

[3] Аноним. С. 19, 23, 43; Иоанн Дамаскин. Указ. соч. С. 85, 92; Аль-Фараби. Указ. соч. С. 210–211; Иоанн Воротнеци. Указ. соч. С. 3; Brentano F. Op. cit. S. 105; ТроицкийМ. Учебник логики. Т. 1. М., 1885. С. 93; Философская энциклопедия. Т. 1. М., 1962. С. 93; Ackrill J.L. Op. cit. P. 110, 111; Кондаков Н.И. Введение в логику. М., 1967. С. 142, 230, 266; Маковельский А. О. Указ. соч. С. 114 и др.; Асмус В.Ф. Античная философия. С. 354 и др.; Формальная логика. Л., 1977. С. 30–31; Степанов Ю.С. Указ. соч. С. 116.

[4] Чанышев А.Н. Лекции по истории древней философии. М., 1981. С. 293; см. также: Введенский А.И. Указ. соч. С. 309, 311; Маковельский А.О. Указ. соч. С. 111, 114, 119; Кондаков Н.И. Указ. соч. С. 230; Степанов Ю.С. Указ. соч. С. 130; ТроицкийМ. Указ. соч. С. 93.

[5] Аристотель. Соч. Т. 2. Прим. С. 598.

[6] Аноним. С. 19; Арним Г. Указ. соч. С. 86; Асмус В.Ф. Античная философия. С. 353.

[7] Гегель Г.В.Ф. Лекции по истории философии // Он же. Сочинения. Т. 10. М., 1932. С. 306.

[8] Иногда, исходя из приведённого фрагмента, категории ошибочно трактуются как «высказываемое вне связи»: Гегель Г.В.Ф. Указ. соч. С. 309; Маковельский А.О. Указ. соч. С. 122; Rijk L.M. Op. cit. P. 102; Луканин Р.К. Указ. соч. С. 20. Однако категории – это высшие роды «высказываемого вне связи».

[9] Аристотель. Метафизика. III.3 998b 21; 4 1001а 21; Х.2 1053b 20, 1054а 13; XI.l 1059b 28; XIV.2 1089а 7; Порфирий. Указ. соч. С. 58–59; Давид Анахт. Указ, соч. С. 31, 32, 34, 53, 56, 57, 119, 126, 143–146; Иоанн Дамаскин. Указ. соч. С. 53, 74–75 и др.; Маковельский А.О. Указ. соч. С. 118–119; Бенвенист Э. Общая лингвистика. М., 1974. С. 111; ср.: Арним Г. Указ. соч. С. 87; Кузьмин Е.С. Система онтологических категорий. Иркутск, 1958. С. 5, 11, 13.

В «Метафизике» Аристотеля, отметим, рассматривается более сложная концепция «сущего» – «сущего вообще» (VI.2 1025а 33; XI.8 1064b 15). Оно охватывает «сущее в смысле истины», «сущее в смысле привходящего», «сущее в возможности и сущее в действительности» и, наконец, «самое сущее как сущее» (VI.4 1028а 3), соотносимое с реальными проявлениями действительного объективного бытия (Аристотель. Соч.: В 4 т. Т. I. Прим. С. 472. Прим. 5 к гл. 4 кн. VI). Именно «сущее как таковое», которое как раз и подлежит категоризации (VI.2 1026а 35), «сущее в собственном смысле», которое находится «в вещах», а не «в мысли» (VI.4 1027b 30–31), и является, по Аристотелю, предметом «первой философии»: «первой философии надлежит исследовать сущее как сущее – что оно такое и каково всё присущее ему как сущему» (2 1026а 31).

[10] Зигварт X. Логика. Т. I. СПб., 1908. С. 301, 309, 310. Прим. 64.

[11] Давид Анахт. Указ. соч. С. 126.

 

Логический же объём[1] понятия «сущее» составляют менее общие понятия с реальной референцией, охватываемые им в аспекте субсумпции[2] по признаку, атрибуту существования. Последние соответствен­но и называются (именуются) «сущими». По Аристотелю, «сущее есть самое общее из всего» (Метафизика, III.4 1001а 21). Оно объемлет «все сущие» (XI.1 1059b 28), сказывается «о всех сущих» (III.3 998b 21) и входит в содержание каждого из субсумируемых им понятий.

«Сущие», т.е. понятия, составляющие логический объём предельно общего концепта «сущее», могут обладать разной степенью общности и охватывать соответствующие классы реалий с различным онтологическим стату­сом. В «Категориях», в частности, как «сущие» обозначаются понятия: сущность, тело, живое существо, человек, определённый человек; качество, состояние, цвет, белый цвет, некий белый цвет; качество, свойство, наука, грамматика, отдельная грамматика и т.д. (II 1а 20 и далее; примеры восходят к античному трактату).

То, что в «Категориях», как и в «Метафизике» и других подлинных сочинениях Аристотеля, образующие определённую совокупность понятия именуются «сущими», отнюдь не предполагает их гипостазирования, наделения объектным, субстанциальным бытием в духе платонизма. Этим лишь подчёркивается соотнесённость таких понятий с реалиями объективной действительности, в отличие от произведений чисто человеческой фантазии, т.е. от «не-сущих». В логическом плане понятия с реальной референцией по наличному признаку существования подводятся под предельно широкое понятие – «сущее», которое и передаёт им своё имя и смысл.

Как замечает В.Ф. Асмус, для понимания, в частности, аристотелевского учения о бытии «необходимо помнить, что … Аристотель неуклонно имеет в виду это бытие как предмет познания, протекающего в понятиях. Другими словами, он полагает, что … независимое от сознания человека бытие уже стало предметом познания, уже породило понятие о бытии и есть в этом смысле уже бытие как предмет понятия». Далее Аристотель, по мнению Асмуса, оперирует только понятиями, за которыми стоит бытие, но только понятиями, а не онтологическими реальностями. «Если не учесть это, – заключает автор, – то учение Аристотеля о бытии может показаться более идеалистическим, чем оно есть на деле»[3]. Настоящее справедливо и по отношению к «Категориям».

«Сущее», будучи предельно широким понятием, охватывает подводимые под него менее общие концепты. Однако, с точки зрения послеплатоновской античности[4], оно не может рассматриваться в качестве единого рода для всех них (Метафизика, III.3 998b 22; Х.2 1053b 23; XI.1 1059b 27; Вторая аналитика, II.7 92b 13; Топика, IV.6 127а 26)[5]. Ибо Порфирий ссылаясь на Аристотеля, говорит: «сущее не является одним общим родом для всего, и всё существующее не является однородным на основе одного наивысшего рода»[6].

Неоднородность понятийного универсума «сущего» непосредственно вытекает из неоднородности универсума реального, который им отражается. Последнее объясняется неоднозначностью онтологического статуса различных проявлений объективного бытия. Свойства и отношения (акциденции) для своего существования нуждаются в носителях, субстратах, подлежащих, в качестве каковых могут выступать вещи (субстанции) и другие акциденции. Подобная бытийная зависимость одних реалий от других и обусловливает несводимость всего их многообразия к единому началу в родо-видовом аспекте и соответственно лежит в основании гетерогенности логического объёма «сущего».

В «Категориях», исходя непосредственно из онтологического критерия, прежде всего определяются две исчерпывающие весь объём и взаимоисключающие области «сущих»: «одни … не находятся ни в каком подлежащем … другие находятся в подлежащем» (II 1а 20). По словам древнеармянского Анонима, «сущее» разделяется «на сущность и случайный (привходящий) признак … И так как случайный признак всегда нуждается в подлежащем, в котором он должен быть, [Аристотель] и называет его «находящимся в подлежащем»; а сущность, которая является самодовлеющей, названа им «не находящейся в подлежащем»[7].

При этом область того, что «находится в подлежащем» (т.е. акциденций), также оказывается неоднородной, ибо одни из акциденций могут выступать в качестве некого субстрата в отношении других. Поэтому и акциденция допускает сообразное разделение[8]. В конечном счёте вся сфера «сущего», т.е. совокупность «сущих», разбивается на некоторый ряд гомогенных понятийных ареалов, охватываемых соответствующими обобщающими понятиями[9].

 


[1] См.: Зигварт X. Указ. соч. С. 301, 309, 310: «Объём понятия есть совокупность подчинённых ему низших понятий; он тем больше в пределах того же самого ряда подчинения, чем меньше содержание, и обратно. От логического объёма понятия необходимо различать его эмпирический объём … род в конкретном смысле (есть) совокупность подпадающих под родовое понятие вещей». Формальная логика. Л., 1977. С. 26; 27: «Объём понятия есть все другие понятия, для которых оно служит признаком, главной их частью… Иногда объём понятия называют «множеством предметов», которые мыслятся посредством данного понятия. Но это определение неточно, так как логика изучает отношения между понятиями, а не между предметами».

[2] Владиславлев М.И. Логика. СПб., 1872. С. 92–93; Асмус В.Ф. Указ. соч. С. 273.

[3] Асмус В.Ф. Указ. соч. С. 273.

[4] Давид Анахт. Указ. соч. С. 145; Введенский А.И. Указ. соч. С. 237–238, 307.

[5] Порфирий. Указ. соч. С. 58–59; Давид Анахт. Указ. соч. С. 143–146; Иоанн Дамаскин. Указ. соч. С. 67, 71, 91 и др.; см.: Целлер Э. Указ. соч. С. 157; Введенский А. И. Указ. соч. С. 309, 311; Маковельский А.О. Указ. соч. С. 111, 114, 119; Кондаков Н.И. Указ. соч. С. 230; Ackrill J.L. Op. cit. P. 112; Степанов Ю. С. Указ. соч. С. 130; Троицкий М. Указ. соч. С. 93; ср.: Кузьмин Е.С. Система онтологических категорий. Иркутск, 1958. С. 5, 11, 13.

[6] Порфирий. Указ. соч. С. 58.

[7] Аноним. С. 7, 9.

[8] Там же. С. 19.

[9] Аристотель. Метафизика. V.7 1017а 7; VII.1 1028a 10; X.2 1054а 13; XIV.2 1089а 7; Порфирий. Указ. соч. С. 58–59; Давид Анахт. Указ. соч. С. 34, 143–146; Аноним. С. 7, 19; Иоанн Дамаскин. Указ. соч. С. 53, 67, 85–86, 91; Ваграм Рабуни. Указ. соч. С. 11, 13, 23, 25; Иоанн Воротнеци. Указ. соч. С. 3, 5, 15, 29; см.: Лодий П. Логические наставления. СПб., 1815. С. 135; Введенский А.И. Указ. соч. С. 238, 307, 309 и др.

 

В настоящей работе, заметим попутно, не рассматривается вопрос о том, как античная мысль пришла к конечному результату в расчленении понятийного универсума «сущего» и насколько объективно и обосновано это расчленение. Нами предлагается лишь анализ некоторых из принципов, которые полагались, вернее говоря, должны были и могли полагаться в его основание.

В «Категориях», как мы уже видели, «сущие» разбиваются на десять классов и при этом в качестве соответствующих обобщающих понятий выступают «сущность», «количество», «качество» и т.д. (IV 1b 25). Но так как классификация производится по интенсиональному принципу, эти понятия являются родовыми. И в трактате они называются родами (VIII 11а 38; X 11b 15).

Согласно «Метафизике» Аристотеля, это – «первые роды», «высшие роды»: «такие роды сказываются … обо всём», в противоположность тем родам, «что как последние сказываются о единичном» (III.3 998b 15, 18; см. VII.9 1034b 9), «они также не сводимы ни друг к другу, ни к чему-то третьему» (V.28 1024b 15) в родо-видовом аспекте. Порфирий находит в «Категориях» «десять первых родов в качестве десяти первых начал», обозначаемых все «как сущее», десять «самых общих родов»[1].

Сказанное подтверждается тем, что рассматриваемая категориальная классификация имеет, по существу, предельный, исчерпывающий и распределённый характер. С одной стороны, систематизации подлежит каждое «из слов, высказываемых без какой-либо связи» (IV 1b 25), а также каждый элемент «из сущих» (II 1а 20), т.е. из понятийного объёма «сущего». С другой стороны, каждое из группируемых слов нечто означает и притом означает нечто одно: «или сущность, или количество, или качество» и т.д. Таким образом, все классифицируемые элементы, все «сущие» распределяются по соответствующим классам, входя каждый лишь в один из них. При этом классы не пересекаются, не входят один в другой и в какой-либо третий в родо-видовом аспекте. И потому названные роды (родовые понятия), обобщенно представляющие тот или иной предельный, формально независимый и гомогенный понятийный класс и не подчиняющиеся более высокому роду, ибо таковым не может быть охватывающее их понятие «сущее», являются наивысшими. В трактате эти наивысшие роды и именуются категориями (VIII 10b 19, 21).

«Сущее», вернёмся к этому вопросу, не является одним общим родом по отношению к категориям. Это вытекает уже из античного понимания «рода» и «вида», которые соотносятся с характеристикой сути бытия вещи[2]. Согласно дефиниции Аристотеля, род – это «основная часть определений при обозначении сути вещи» (Метафизика, V.28 1024b 4). Означение же сути бытия чего-то «имеет тот смысл, что бытие им не есть нечто другое» (IV.4 1007а 26), т.е. касается образа существования последнего. «Сущее» же вопреки этому, при обозначении и именовании некой вещи, указывает лишь только на [возможную] присущность ей бытия, т.е. на [потенциальный] факт существования и не выражает сути вещи. По словам Аристотеля, «сущее не может быть сущностью вещей» (VII.16 1040b 18; см. Х.2 1053b 23; III.4 1001a 4; III.1 996а 4)[3]. И поэтому, по определению, оно не может обладать и статусом родового понятия: «бытие … ни для чего не есть сущность» и «сущее не есть род» (Вторая аналитика, II.7 92b 13).

Отношение между понятием «сущее» и охватываемыми им концептами, как уже говорилось, обозначается забытым ныне термином «субсумпция» (подведение). Согласно разъяснениям М.И. Владиславлева, в отличие от субординации, т.е. родо-видового подчинения понятий, в случае субсумпции под концепт с минимальным содержанием и широким объёмом по какому-либо, главным образом одному, даже несущественному признаку, подводятся совершенно разнородные по характеру понятия. Например, под монопризнаковый концепт «жёлтое» могут быть подведены гетерогенные понятия (и, в конечном счёте, реалии): «золото, бронза, сера, жёлтый стол и т. п.»[4], которые отнюдь не являются видами одного рода, в качестве какового, в свою очередь, не выступает и понятие «жёлтое». В данном случае имеем так называемый номинативный класс.

Подобная точка зрения имеет основание в позиции самого Аристотеля в случае анализа понятия «белое». По его словам, «белое не может быть родом ни для чего», ибо «белые вещи», охватываемые этим понятием (т.е. составляющие номинативный класс), «не отличаются друг от друга (как виды одного рода). Между тем виды, к какому бы роду они ни принадлежали, различны» (как виды рода) (Топика, IV.6 127а 20). Например, «белое не есть род ни для снега, ни для лебедя» (IV.1 120b 38).

 


[1] Порфирий. Указ. соч. С. 58, 59.

[2] Там же. С. 54; Аноним. С. 15; Давид Анахт. Указ. соч. С. 133, 140; Иоанн Дамаскин. Указ. соч. С. 56, 64, 65 и др.; см.: Войшвилло Е. К. Понятие. М., 1967. С. 161.

[3] В данном случае «сущность» понимается как суть бытия вещи или соответствующего множества вещей, как общее в вещах. В последнем издании сочинений Аристотеля указанное место из «Метафизики», Х.2 1053b 22–24, в переводе читается так: «… единое не может быть родом по тем же самым причинам, по которым не могут быть родом ни сущее, нисущность» (Аристотель. Соч. Т. 1. С. 256). В переводе А. В. Кубицкого конец фразы ана­логичен: «…родом нельзя считать ни сущее, нисущность» (Аристотель. Метафизика. М.; Л., 1934. С. 167). В оригинале же речь идёт о том, что единое, как и сущее, не может быть родом, не может быть и сущностью. Оба перевода нуждаются в коррекции. Ср.: VII.16 1040b 18: «… ни единое, ни сущее не может быть сущностью вещей…».

[4] Владиславлев М.И. Указ. соч. С. 92–93.

 

Предельным случаем субсумпции, можно назвать, – омонимию, когда вещи объединяет единственно общность имени (Категории, I). И, в частности, Порфирий предпринимает попытку соответственно использовать этот предел. По его словам, «если бы сущее было одним общим родом для всего, тогда всё называлось бы сущим в одном общем смысле, а так как имеется десять первых (родов), то общность даётся только по имени, но не в то же время и по смыслу, раскрывающемуся в соответствии с именем»[1]. Подобная позиция получила отражение и у Иоанна Дамаскина[2].

Однако именно Порфирию противостоит непобедимый Давид Анахт. Согласно ему, «сущее», не будучи родовым понятием, «соименным», не является и омонимом, «одноименным». Оно принадлежит к таким концептам, которые соотносятся с каждым из охватываемых ими по принципу «от одного к одному», т.е. непосредственно, без иерархического опосредования, в отличие от того, как это бывает в случае родо-видовой субординации. Оно «общается с десятью наивысшими родами», в аспекте элементов их логического объёма, «как по имени, так и по предмету»[3]. Позже Фома Аквинат назовёт подобные понятия «аналогическими», как и их отношения с другими понятиями, под них подводимыми[4].

Хотя Порфирий в своём утверждении и ссылается на Аристотеля, истина и традиция – на стороне Давида. По словам Стагирита, «сущее» сказывается о всех «сущих» не омонимически, не по имени только, но и по понятию, в отношении чего-то единого и общего всем им, какого-то единого и общего признака (Метафизика, IV.2 1003а 33; XI.3 1060b 31, 1061а 10, b 11; Топика, IV.1 121а 18), т.е. атрибута, признака существования, признака реальности, данности в опыте. При этом оно сказывается относительно каждого из субсумированных понятий одинаковым образом, равно входя в содержание каждого из них и внося в него тем самым мысль о существовании, независимо от того, как координируются или не координируются между собой в родо-видовом и других аспектах сами эти понятия.

Как предельно широкое понятие, «сущее» предицируется относительно всех категорий, отчего и «каждый род есть сущее» (Метафизика, IV.3 1005а 24), «сопутствует (всем) категориям» (Х.2 1054а 13), называемым категориями «сущего» (IX.I 1045b 28; XI.9 1065b 8; XIV.6 1093b 19 и др.), выступая в стольких же значениях, сколько категорий (V.7 1017а 7; VII.1 1028а 10; XIV.2 1089а 7, 14, 16, 32, 34). Однако оно «не подчинено (особо) ни одной из них (ни категории сущности, например, ни категории качества…)» (Х.2 1054а 14), т.е. не входит в категориальную систему, создавая в общем тот экзистенциальный фон, на котором эта система развёртывается[5] как система онтологических категорий.

В современном аристотелеведении рассматриваемые положения античной философии вызвали определённые трудности в их понимании. Прежде всего, это оказалось связано с неадекватной интерпретацией концепта «сущее». Вопреки всеобщности последнего, оно преимущест­венно трактуется как понятие, которое непосредственно и только со­относится с единичными реалиями объективной действительности или с их разнородной совокупностью. С некоторой условностью можно сказать, что в данном случае «сущее» рассматривается лишь с точки зрения его эмпирического объёма, тогда как логический его аспект или обособляется, или же вообще не принимается во внимание.

По мнению, к примеру, В. Шуппе, категоризуемое «сущее» – это все определённости конкретного, это классифицируемый мир. Как тако­вое, оно не может быть родом, но разделяется на роды, роды сущего, т.е. категории.

Вполне понятно, что слово «род» употребляется здесь нетерминологически, не в значении логического рода, а в значении некого класса неких единичных реалий как таковых, в значении части целого. Это становится тем более очевидным, если учесть, что автор под «сущностью» понимает единичную вещь, вследствие чего категория «сущность», безусловно, превращается в простую совокупность эмпирических предметов с вытекающими отсюда последствиями, рассмотренными выше.

Вместе с тем В. Шуппе знает и предельно широкое, стоящее над категориями понятие – «сущее как таковое». Последнее он называет «пустым», «бессодержательным» и не считает «понятием в собственном смысле». И это, по его словам, абстрактное «сущее как таковое», которое в действительности совпадает с «сущим» в античном понимании, рассматривается им вопреки древности и здравому смыслу как род[6].

Своеобразно понимание проблемы Р.К. Луканиным. О нем можно судить по следующим его словам: «Сущее как таковое не есть род, существующий наряду с вещами … а только возможность их в смысле материи, актуально же мир существует в качестве собрания множества единичных вещей («первых сущностей»)». В цитации, отметим, выпущена ссылка на «Вторую аналитику», II.7 92b 13, текст из которой отнюдь не может служить к ясности приведённого тезиса: «…бытие же ни для чего не есть сущность, ибо сущее не есть род». К этому можно также добавить, что трактовка «сущего как такового» со стороны Ф. Брентано как предельно широкого понятия воспроизводится автором в критическом плане[7].

Как высший род категория может рассматривать­ся в различных аспектах. В интенсиональном аспекте она понимается как наиболее широкое понятие (Категории, IV 1b 25; VIII 10b 18). Она обобщённо представляет соответствующий предельный класс понятий и в своём значении повторяется «на всём (охватываемом) множестве как семантическая связь»[8]. «Ведь высшие роды, – утверждает Ю.Н. Караулов, –сказываются о подчинённых им, а потому все те различия, которые имеются у сказуемого, будут иметь место и по отношению к подлежащему» (III 1b 22). В качестве наиболее широкого родового понятия категория является наивысшим, последним предикатом и может выступать в генетическом суждении[9] лишь в функции сказуемого[10]. Однако это справедливо только в пределах категориальной системы (вне её имеются более широкие предикаты – сущее, единое, нечто и др.) и непосредственно в плане родо-видовой предикации внутри определённой категории, ибо межкатегориальная предикация имеет иную направленность (Категории, II, III, V и др.)[11].

 


[1] Порфирий. Указ. соч. С. 58–59, см. также: Визгин В.П. Указ. соч. С. 284–285.

[2] Иоанн Дамаскин. Указ. соч. С. 67, 91.

[3] Давид Анахт. Указ. соч. С. 33, 34, 145–146.

[4] Scheu М. The categories of being in Aristotle and st. Thomas. Washington, 1944. P. 49 f.

[5] См.: Войшвилло Е.К. Опыт построения исчисления предикатов, приближённого к естественному языку // Логическая структура научного знания. М., 1965. С. 229–230; МаковельскийА.О. Указ. соч. С. 118 и др.; Давид Анахт. Указ. соч. Предисловие. С. 25; Бенвенист Э. Указ. соч. С. 111.

Для сравнения можно привести фрагмент ошибочного перевода отрывка из «Истории логики на Западе» К. Прантля, осуществленного Р. К. Луканиным (Указ. соч. С. 22): «…само бытие не есть категория и в качестве категории функционирует лишь постольку, поскольку оно совпадает с определённостью человеческих высказываний, составляющих его результат…». В оригинале, отметим, речь идёт вовсе не о бытии, которое в переводе, вопреки ясной позиции Аристотеля и его адекватных интерпретаторов, неожиданно «функционирует … в качестве категории».

[6] Schuppe W. Op. cit. S. 34–35, 44–45.

[7] Луканин Р.К. Указ. соч. С. 19, 22. В этом аспекте представляет также интерес категорично декларированная позиция Е.С. Кузьмина: «По Аристотелю, наивысшим родом по отношению ко всем вещам является сущее… Под сущим в философии понимается наивысший род всего существующего… Сущее, как наивысший род, охватывает всё существующее». Указ. соч. С. 5, 11, 13.

Элементарно ошибочными по форме и принципиально – по содержанию являются концептуальные построения В.П. Визгина. Как мы видели, Аристотель полагает, что «сущее» сказывается не омонимически, не по имени только. Визгин же, со ссылкой на некого Обанка, приписывает Стагириту как раз противное и видит оригинальность последнего «в имплицитном введении понятия объективнойомонимии». В свете изложенного очевидна ошибочность утверждения автора, будто «сущее… охватывается полно категориями как его родами», ибо Аристотель опять-таки говорит как раз обратное. Совершен­ное непонимание мысли античного философа проявляется в следующем тезисе: «Категории, в том числе и категория качества, не выводима из понятия акцидентального бытия». Далее автор ссылается на цитированный им текст из кн. V «Метафизики», где якобы «категории рассматриваются как расчленения не акцидентального, а субстанциального бытия» (ВизгинВ.П. Указ. соч. С. 284–285, 262–263, 269). В указанном тексте, V.7 1017а 22, отметим, говорится лишь о том, что субстанциаль­ное бытие, «бытие само по себе», является подлежащим всех категориальных выска­зываний, в том числе и акцидентальных, ибо оно выступает в качестве носителя акциденций, но на акциденции отнюдь не расчленяются – см.: МаковельскийА.О. Указ. соч. С. 121.

[8] Караулов Ю.Н. Общая и русская идеография. М., 1976. С. 133.

[9] См.: Trendelenburg A. Op. cit. S. 34.

[10] См.: Аристотель. Метафизика. III.3 998b 18; Первая аналитика. 1.27 43а 28; Вторая аналитика. 1.21 82b 2; Порфирий. Указ. соч. С. 59–60; Давид Анахт. Указ. соч. C. 150–151; Trendelenburg A. Op. cit. S. 6, 20, 181, 209, 212 и др.; Brentano F. Op. cit. S.103, 107, 201; Троицкий М. Указ. соч. С. 92; Бобров Е.А. Указ. соч. С. 36; МаковельскийА.О. Указ. соч. С. 114–121; Ackrill J.L. Op. cit. P. 111; Степанов Ю.С. Указ. соч. С. 132, 134; ср.: Луканин Р.К. Указ. соч. С. 20; последний автор парафразирует А. Тренделенбурга: «…категориясущности может выступать также в качестве субъекта суждений», отнюдь не замечая сугубойошибочности тезиса. В данном случае понятие «сущность» сингулярно и, собственно, не является категорией.

[11] Давид Анахт. Указ. соч. С. 151; Маковельский А.О. Указ. соч. С. 117.

 

В экстенсиональном аспекте категория выступает как самый общий класс подчинённых высшему роду и включаемых в него низших родовых, видовых и единичных понятий. Подобное понимание обусловливается самим смыслом категоризации как классификации слов-понятий[1]. В данном случае принимается во внимание логический, формальный объём высшего рода, в отличие от эмпирического, конк­ретного, реального[2].

В качестве примера можно сослаться на то место из «Категорий», VIII 11а 20, где отчасти в нарушение общего принципа категоризации говорится о возможности нахождения одного и того же «сущего». Речь идет, в частности о родовом понятии «наука», или «знание», которое существует одновременно «в двух родах» (11а 38) – в категории «качество» и в категории «отношение». Подчинённое же ему «сущее» (видовое понятие «грамматика») входит вместе с родом лишь в категорию «качество». И как раз один из элементов, образующих логический объём этой категории или, можно сказать, составляющих самую эту категорию, есть качество (11а 35).

В «Метафизике» Аристотеля нашло отражение корректное понимание проблемы. В частности, в ней говорится, что тождественные по роду, однородные «сущие», т.е. виды, находятся «в одном и том же роде», «в одной и той же категории» (Х.3 1054b 35). В другом месте утверждается: всё то, что является общим в вещах, не может не находиться «ни в одной категориисущего» (XI.9 1065b 8; XIV.6 1093b 19). Безусловно, в виду имеется понятийное выражение этого общего, которое и занимает определённое место в одной из категорий.

Во «Введении» Порфирия термин «категория» употребляется преимущественно в смысле класса субординированных понятий: «Во всех и в каждой категории есть некоторые наивысшие роды и, напротив, некоторые наинизшие виды…» (2а 5). В новейшее время такое понимание проявляется в тех случаях, когда о категориях говорится как о «классе имён» и т.п.[3].

Поскольку категории в экстенсиональном аспекте представляют собой классы понятий, сгруппированных по интенсиональному принципу, то последние подчиняются «логическим отношениям» и образуют родо-видо-индивидную иерархию. При этом имеет место включение «более низких ступеней в более высокие»[4], которое замыкается высшим из них[5]. Иерархическая структура всех категорий одинакова, т.е. категориальные понятийные множества являются изоморфными. По мнению, в частности, Иоанна Дамаскина, безусловно восходящему к Порфирию, «каждая категория есть самый общий род и имеет подчинённые и роды, и виды, … и самые низшие виды, и индивиды»[6]. Примеры внутрикатегориальной субординационной лествицы из «Категорий», II 1а 20 и другие, приведены выше.

Будучи субординированы по экстенсионалу, понятия, образующие категориальные классы, в аспекте объёмной логики оказываются ранжированными и с точки зрения их предикативной характеристики. Ведь во внутрикатегориальном плане «высшие роды сказываются о подчинённых им» (III 1b 22), «роды сказываются о видах» (V 2b 20), а виды – об индивидах (V 3а 38), «индивиды (же) и единичные (понятия) не сказываются ни о каком подлежащем» (II 1b 6).

Квалификации понятий-«сущих» со стороны свойства внутрикатегориальной предикативности посвящена вторая глава «Категорий». Логический критерий в ней выражен в контрадикторных, взаимоисключающих формулах, требующих «сказываться о каком-нибудь подлежащем» и «не сказываться ни о каком подлежащем». Первое выделяет и характеризует понятия общие (родовые и видовые), включая и категорию, как наиболее широкое родовое понятие с предельной внутрикатегориальной предикативностью[7]. Второе, в противоположность этому, выделяет и характеризует понятия, не обладаю­щие свойством предикативности в собственном смысле, т.е. понятия единичные[8], индивиды[9].

В указанной главе трактата логический критерий используется в совокупности с онтологическим. Выполняется требование «не находиться ни в каком подлежащем» и «находиться в каком-нибудь подлежащем». Исходя из последнего, «сущие» разделяются на категориальные классы субстанций и акциденций во всём многообразии вторых.

В приведённых формулах термин «подлежащее» употребляется в двух различных значениях. Во-первых, в роли «предмета высказывания», т.е. логического субъекта. В качестве такового во внутрикатегориальном аспекте могут выступать понятия менее общие по отношению к более общим. Ведь, как уже говорилось, категория не может быть субъектом, тогда как индивиды являются последними субъектами в суждениях, т.е. только подлежащими, но не сказуемыми, ибо они «не сказываются ни о каком подлежащем» (II 1b 6). Это справедливо относительно всех категорий. Во-вторых, термин подлежащее применяется здесь в значении «основы существования», т.е. онтологического субстрата. В качестве такового могут выступать субстанции по отношению к акциденциям, а также одни акциденции по отношению к другим[10].

Наряду с формально-логическим, категории как высшие роды безусловно могут рассматриваться и в экстенсионально-эмпирическом, онтологическом аспекте. В этом смысле они суть наиболее широкие гомогенные классы реалий объективной действительности[11]. Выслушаем, однако, в этой связи мнение мудрого Аль-Фараби. Он понимает категории как «высшие роды, объемлющие все чувственно воспринимаемые предметы». Однако подчёркивает, что «категориями» они именуются не столько в плане реальной референции («тогда они относятся к науке физике, геометрии или к другому какому-либо умозрительному искусству, и «категориями» их в таком случае не называют»), сколько с точки зрения их формально-логической функции, когда они выступают в качестве универсальных понятий, субординирующих множество других соотносительных понятий[12].

 


[1] Введенский А.И. Указ. соч. С. 311.

[2] См. здесь – прим. 64.

[3] См.: Бенвенист Э. Указ. соч. С. 107, 109; Степанов Ю.С. Указ. соч. С. 116.

[4] Степанов Ю.С. Указ. соч. С. 60, 72.

[5] Введенский А.И. Указ. соч. С. 238.

[6] Иоанн Дамаскин. Указ. соч. С. 98; см. с. 85, 86, 92, 93, 101 и др.; см. также: Порфирий. Указ. соч. С. 56–57; Давид Анахт. Указ. соч. С. 141 и далее; Аль-Фараби. Указ. соч. С. 157–158; Ross D. Op. cit. P. 23–24; Ackrill J.L. Op. cit. P. 103, 104, 106; Маковельский А.О. Указ. соч. С. 120; Rijk L.M. Op. cit. P. 104; Степанов Ю.С. Указ. соч. С. 116.

[7] Иоанн Воротнеци. Указ. соч. С. 17.

[8] Аноним. С. 7 и далее; Ваграм Рабуни. Указ. соч. С. 11 и далее; Иоанн Воротнеци. Указ. соч. С. 15 и далее; RossD. Op. cit. P. 23; Ackrill J.L. Op. cit. P. 103. См.: Аристотель. Первая аналитика. I.27 43а 25; Вторая аналитика. 1.1 71а 23.

[9] См.: Формальная логика. Л., 1977. С. 34: «Как известно, в логическом смысле индивидуумом называется понятие, которое неделимо на виды или индивидуумы, о которых можно было бы высказать содержание данного понятия в качестве предиката». См.: Аристотель. Первая аналитика. I.27 43а 25; Вторая аналитика. I.1 71a 23.

[10] Иоанн Дамаскин. Указ. соч. С. 76, 65; Trendelenburg A. Op. cit. S. 18–19. Не вполне адекватное понимание в этом аспекте демонстрирует, в частности, Гегель. При толковании гл. II «Категорий» он пишет: «Вместо «субъекта» мы лучше бы сказали «субстрат», ибо последний и есть то, к чему необходимо относится понятие, т.е. то, что опускается в абстракции, есть, следовательно, то единичное, которое противоположно понятию». Гегель. Указ. соч. С. 307; см. также: Аристотель. Соч. Т. 2. Прим. С. 600. Прим. 2 к гл. II «Категорий».

Если, однако, взять, как в трактате, например, суждение «белое есть цвет», то здесь «цвет» (общее понятие) сказывается о «белом» (тоже общее понятие) именно как о субъекте, тогда как субстратом и для белого, и для цвета является тело (см. здесь прим. 137). Кроме того, в трактате, вопреки Гегелю, устанавливается отнюдь не «различие между родом, или всеобщим, и единичным», хотя в примерах фигурируют и единичные понятия. Речь там идёт о соотношении понятий самой различной степени общности (см. здесь прим. 117). Следует отметить, что комментарий Гегеля (с. 307–308) ошибочен и в других аспектах. В частности, положение «не находиться в подлежащем» он – вопреки античной традиции – трактует в смысле «не существовать как единичное». По его словам, род «высказывается о человеке, но не находится в нём или, иными словами, не существует как единичное» (с. 307). С другой стороны, положение «находиться в подлежащем» он понимает, пожалуй, корректно, в смысле «быть моментом некоторого субъекта», хотя и выражается при этом в своеобычной тевтонской манере. Для сравнения отошлём к прим. 109 настоящей статьи. Отметим также не вполне адекватную интерпретацию гл. II «Категорий» в кн.: Попов П.С., Стяжкин Н.И. Указ. соч. С. 50–51.

[11] По-видимому, именно таково понимание категорий Д.С. Миллем – см.: МилльД.С. Система силлогистической и индуктивной логики. М., 1914. С. 39 и далее. По мнению Э. Каппа, категории, с одной стороны, суть классы предикатов (точнее – классы понятий), а с другой, – классы вещей, означаемых этими предикатами (см.: Rijk L.M. Op. cit. P. 82).

[12] Аль-Фараби. Указ. соч. С. 210–211.

 

В свете изложенного рассмотрим некоторые терминологические проблемы. В современном аристотелеведении «категории» часто трактуются как «роды сущего», «роды существующего»[1]. Наиболее очевидное и выразительное запечатление это получило в последнем отечественном издании сочинений Стагирита. Здесь «категории» и «категории сущего» переводе передаются как «роды сущего»[2], а «роды» трансформируются в «роды (сущего)»[3]. В подобных случаях, как мы уже видели, «сущее» обычно принимается отнюдь не в универсальном смысле, т.е. деуниверсализируется, в результате чего «роды сущего» сводятся просто к «родам вещей»[4], т.е. к вещным классам.

Однако ни в «Категориях», ни, в частности, в «Метафизике» Аристотеля выражение «роды сущего» (gšnh toà Ôntoj) в качестве эквивалента «категорий», по всей вероятности, не употребляется. Во всяком случае те из исследователей, которые пользуются этим термином, адекватных случаев такого употребления не указывают.

Тем не менее само выражение встречается в «Метафизике», где под «родами сущего» понимаются различные классы объектов познания. В одних случаях имеются в виду метафизические (божественные, согласно Аристотелю), физические и математические объекты (VI.1 1025b 19; IV.3 1005а 34), в других – иные (VI.4 1028а). Аналогично, как кажется, следует понимать и «роды» в IV.2 1004а 5. Здесь «сущее [и единое] непосредственно делятся на роды, а потому этим родам будут соответствовать и науки». Иногда в том же смысле синонимически применяется и выражение «виды сущего» (1003b 21, 34)[5].

Вполне очевидно, что «род» и «вид» используются здесь нетерминологически, а лишь в значении части целого. И как раз и именно о «частях» «сущего», которые исследуются частными же науками, и говорится в IV книге «Метафизики» (1 1003а 21), как, соответственно, и о «частях» философии (2 1004а 3). Согласно Аристотелю, имеются три [части] философии как умозрения: математическая, физическая и теологическая (VI.1 1026а 18). Эти части у него квалифицируются также как «три рода умозрительных наук» (XI.7 1064b).

Как о нетерминологическом можно, по всей вероятности, гово­рить и относительно словоупотребления в «Метафизике», XI.9 1065b 14, слов «виды сущего», и в «Физике», I.6 189b 24 «…сущность есть некий единый род сущего». Это подтверждается и соответствующим контекстом.

Интересно отметить, что Александр Афродисийский, по свидетельству А.В. Кубицкого, «пытается объяснить» «все виды сущего как такового», которые «исследует одна по роду наука» (Метафизика, IV.2 1003b 21), в смысле деления «сущего на роды», что якобы было осуществлено в «Категориях»[6]. Однако само жонглирование словами вид-род показывает, что это отнюдь не так. В противном случае следовало бы говорить о неких видах некой науки соответственно категориям: наука об обладании, наука о действии, наука о страдании и т. п. Аристотель же, как мы видели, речь ведёт совсем о другом (IV.2 1004а 3; VI.1 1026а 18; XI.7 1064b).

Изложенное, полагаем, позволяет выдвинуть предположение о нецелесообразности использования термина «роды сущего» в качестве эквивалента «категорий». Это диктуется и здравым смыслом. Ведь в логическом аспекте родом по отношению к другому понятию может быть лишь понятие большей общности. Однако категории сущность, количество, качество и т.д. отнюдь не являются таковыми относительно охватывающего их в плане субсумпции понятия «сущее».

При этом следует подчеркнуть, что для обозначения «категорий» Аристотель вводит термин «роды сущих» (gšnh tîn Ôntwn) (О душе, II.1 412а 6; Вторая аналитика, I.32 88b). Это роды менее общих, подчинённых им понятий, о которых равно сказывается субсумирующее их понятие «сущее», само родовым по отношению к ним не являющееся. Этот адекватный термин, однако, в переводе обычно передается как «роды сущего»[7], что требует соответствующей коррекции.

Небесполезным, кроме того, будет отметить ошибочность утверждения, будто Аристотель говорит о категориях как о «категориях сущности»[8]. Здесь заметно влияние «Индекса» Г. Бонитца. Последний, однако, фиксирует термин «категория сущности», но однако парафрастически и с сомнением (378а 23). При этом он даёт правильную ссылку: «Физика», VII.1 242b 5. В действительности в данном месте речь идёт об «одной и той же категории, например, (категории) сущности» (ср.: Метафизика, XIV.2 1089b 21–22).

Итак, «сущность», по «Категориям», есть категория, т.е. один из десяти самых общих родов, «родов сущих» (О душе, II.1 412а 6)[9]. Высшее родовое понятие «сущность», получившей согласно античной традиции, запечатление в трактате и реципированной в средневековой философии и логике, а также в позднейшей метафизике, может быть определено следующим образом. Сущность есть сущее, характеризующееся самосущим, самодовлеющим бытием, быти­ем самим по себе (aÙtÕ kaq’aÙtÒ, per se), в самом себе (in se), а не в чём-либо другом (носителе, субстрате, подлежащем), в отличие от бытия привходящего, случайного, акцидентального[10]. В приведён­ном определении, отметим, «сущее» выступает в качестве не высшего родового, а субсумирующего понятия, организующего по признаку существования номинативный класс.

В трактате, по словам древних комментаторов, «для сущности, являющейся наивысшим родом, невозможно было найти род для наивысшего рода»[11]. Поэтому автор «на место определения (сущности) … ставит (её) специальное свойство … как образ определения»[12] «Общей чертой для всякой сущности является – не быть в подлежащем» (Категории, V 3а 7). «Сущностью, – согласно приведённой выше иллюстрации, – является, коротко говоря, например, человек, лошадь» (IV 1b 27).

«Сущность» античный философ противопоставляет всему осталь­ному «из сущих» (II 1а 20), что «находится в подлежащем» (V 2а 27, За 15) и что тем самым «не есть сущность» (4а 12, 17), т.е. «количеству», «качеству» и прочим акцидентальным категориям: «сущность не принадлежит к числу того, что находится в подлежащем» (3а 20).

«Находящимся в подлежащем», отметим, древний автор называет «то, что, не являясь частью чего-нибудь, не может существовать отдельно от того, в чём оно находится» (II 1а 24). Например, «некоторое белое», т.е. индивид, – по терминологии трактата – «неделимое», tÕ ¥tomon (1b 6) – категории «качество», «находится как в подлежащем в теле (ибо всякий цвет – в теле)» (1а 27; см. V 2b 1).

 


[1] Prantl С. Op. cit. S. 196, Anm. 331; Schuppe W. Op. cit. S. 9, 18 и др.; ДжохадзеД.В. Указ. соч. С. 211; Визгин В.П. Указ. соч. С. 261, 262, 263, 264, 270 и мн. др.; c. 262–263: «…сущее охватывается полно категориями как его родами».

[2] См.: Аристотель. Соч. Т. 1. С. 191, 234, 288, 367, 372 и др.

[3] См.: Там же. С. 257, 372 и др.

[4] См.: Schuppe W. Op. cit. S. 3.

[5] Ibid. S. 34, 44; Кузьмин Е.С. Указ. соч. С. 6.

[6] Аристотель. Метафизика / Пер. А.В. Кубицкого. М.; Л., 1934. С. 284–285. Прим. 7 к гл. 2 кн. IV.

[7] Prantl C. Op. cit. S. 196, Anm. 331; Аристотель. Соч. Т. 1. С. 394; Т. 2. С. 311; Луканин Р. К. Указ. соч. С. 19: «роды бытия»; Рожанский И.Д. Разви­тие естествознания в эпоху античности. Ранняя греческая наука о природе. М., 1979. С. 435: «Итак, сущностью мы называем некий единый род существующих (вещей)…» (Аристотель. О душе. II. 1 412а 6)».

[8] Луканин Р.К. Указ. соч. С. 19.

[9] Порфирий. Указ. соч. С. 57; Аноним. С. 19, 23, 43; ДавидАнахт. Указ. соч. С. 142 и др. В последнем случае читаем: «…наивысшим родом называется сущее» (с. 142), однако речь, со всей очевидностью, идёт именно о сущности; и далее целая гл. 17 посвящена доказательству именно того, почему «сущее не может быть родом» по отношению к категориям, которые потому и являются наивысшими родами (с. 143–146); автор перевода, по всей видимости, не различает понятия «сущее» и «сущность», ибо пользуется ими в качестве синонимов. Также см.: Иоанн Дамаскин. Указ. соч. С. 67, 68, 85, 86, 91, 92, 98 и др.; Аль-Фараби. Указ. соч. С. 157, 158; Иоанн Воротнеци. Указ. соч. С. 3; Brentano F. Op. cit. S. 103, 105; Ackrill J.L. Op. cit. P. 110; Степанов Ю.С. Указ. соч. С. 116.

[10] Аноним. С. 9: «…сущностьявляетсясамодовлеющей»; Иоанн Дамаскин. Указ. соч. С. 53, 67, 87–88, 92 и др.; Декарт. Избранные произведения. М., 1950. С. 448; Собрание краткия науки о артикулах веры. М., 1649. С. 5; Козельский Я. Филосо­фические предложения. СПб., 1768. С. 48; Лодий П. Логические наставления. СПб., 1815. С. 135; Баумейстер X. Метафизика. СПб., 1830. С. 71; Бальтазар Н. Метафизика Левенской школы // Новые идеи в философии / Под ред. Н.О. Лосского, Э.Л. Радлова. Сборник 17. СПб., 1914. С. 31; AckrillJ.L. Op. cit. P. 103; Rijk L.M. Op. cit. P. 89.

[11] Аноним. С. 43.

[12] Иоанн Воротнеци. Указ. соч. С. 47; см. также: Аноним. С. 43; ВаграмРабуни. Указ. соч. С. 47.

 

Как и всякий высший род, категория «сущность» в формально-логическом экстенсиональном аспекте выступает как самый общий гомогенный класс подчинённых ей низших родовых, видовых и единичных понятий, в плане субординации образующих категориальную понятийную иерархическую структуру (V 2а 11). В качестве примера родо-видо-индивидной иерархии категории «сущность» из трактата можно привести, в частности, следующую: сущностьтеложивое существочеловекопределённый человек (главы II, III, V). В данном примере, по всей вероятности, можно видеть в некотором смысле прецедент знаменитого «древа Порфирия»[1], графически представленного Боэцием (PL. T. 64).

В формальном аспекте элементы понятийной иерархической структуры категории «сущность» в трактате подвергаются дальнейшей группировке (V 2а 11). Здесь мы встречаемся со ставшими в последнее время камнем преткновения терминами «первая сущность» и «вторая сущность». И здесь прежде всего следует отметить, что, по верному замечанию Ф. Брентано, «первая сущность» и «вторая сущность» – это термины так называемой «второй интенции». Они соотносятся не непосредственно с реалиями объективной действительности, а с их отображениями в мышлении, т.е. не с вещами, а со знаками вещей. Будучи знаками знаков, эти термины используются в целях логической классификации последних. Корректный Ф. Брентано сопо­ставляет их с такими терминами метаязыка, как «род», «вид», «индивид» и т.п.[2]

Внутрикатегориальная классификация «сущностей», т.е. понятий, входящих в категорию «сущность», проводится на основании принадлежности или непринадлежности им признака предикативности. Иными словами, она исходит из степени общности этих понятий. «Первыми сущностями» автор именует понятия, занимающие первую (низшую) ступень в категориальной иерархии и не обладающие свой­ством предикативности. Это единичные понятия, индивиды высшего рода «сущность». «Вторыми сущностями» выступают общие понятия, «в которых, как в видах, заключаются сущности, называемые [так] в первую очередь, как эти виды, так и обнимающие их роды» (V 2а 11), т.е. «виды и роды первых сущностей» (3а 2). В отличие от «первых», «вторые сущности» – предикативны. Они сказываются как в отношении «первых сущностей» (2а 34, 2b 4), так и в отношении нижележащих, подчинённых понятий, ибо «вид является подлежащим для рода» и, соответственно, «роды сказываются о видах» (2b 19).

Вполне очевидно, что «человек», «живое существо», приводимые в качестве примеров «вторых сущностей» (2а 18), суть общие – видовое и родовоепонятия. Но это же справедливо и в отношении «первых сущностей», каковые обозначают единичные понятия. Это подтвер­ждается самим характером приведённой в трактате дефиниции: «первой сущностью» называется «та (сущность), которая не сказывается ни о каком подлежащем и не находится ни в каком подлежащем» (2а 11). Не вызывает сомнения, что данная дефиниция исходит из принципа соотношения в суждении субъекта и предиката, в качестве каковых, естественно, могут выступать лишь понятия[3]. И это единственно возможно в аспекте «познания, протекающего в понятиях», как справедливо подметил В.Ф. Асмус.

Несколько слов относительно примеров «первых сущностей» из «Категорий»: «отдельный человек или отдельная лошадь» (2а 13–14). Если исходить из приведённой интерпретации, согласно последним изданиям трактата[4], то сами по себе это не единичные понятия, но лишь индивидуализирующие. Их логический объём составляют уже и только понятия единичные: «человек Сократ», «человек Платон» и т. п., о которых они и сказываются, ибо, например, человек Сократ есть отдельный человек. Единичные же понятия, имеющие единичный объём, в качестве предиката в суждении, – исключая суждения тождества и именования, имеющие особый статус, – уже выступать не могут (Категории, II 1b 6; Первая аналитика, I.27 43а 25; Вторая аналитика, I.1 71а 23)[5]. Именно единичные понятия, принадлежащие к категории «сущность», и подпадают под определение «первой сущности», «которая не сказывается ни о каком подлежащем».

Прямая дефиниция «второй сущности» содержится непосредственно не в пятой, а во второй главе трактата, где, как уже говорилось, осуществляется классификация «сущих» по признаку предикативности, а также и по онтологическому признаку. Воспользовавшись соответствующим комментарием Аль-Фараби, приведём все рубрики данной классификации. Первая из них – искомая: «Из вещей одни сказываются о каком-то подлежащем, но не находятся ни в каком подлежащем – таковы универсалии субстанции; другие сказываются о подлежащем и находятся в подлежащем – таковы универсалии акциденций; третьи находятся в подлежащем, но не сказываются о подлежащем – таковы единичные акциденции; наконец, четвёртые и не находятся в подлежащем и не сказываются о подлежащем – таковы единичные субстанции»[6].

Вопреки утверждению, будто «ко второй субстанции не подходит характеристика субстанции как того, что существует самостоятельно, само по себе и не находится ни в чём другом»[7], дефиниция «вторых сущностей» говорит как раз об обратном. И это неоднократно подчёркивается автором «Категорий»: «Относительно … вторых сущностей ясно и само собой, что они не находятся в подлежащем; ведь человек сказывается об отдельном человеке как о подлежащем, но он не находится в подлежащем: ибо человек не находится в отдельном человеке. Таким же образом и живое существо сказывается как о подлежащем об отдельном человеке, но вместе с тем живое существо не находится в отдельном человеке» (3а 9).

 


[1] См.: Порфирий. Указ. соч. С. 57. Также см.: ДавидАнахт. Указ. соч. С. 142 и др.; Иоанн Дамаскин. Указ. соч. С. 67–68, 91 и др.; Аль-Фараби. Указ. соч. С. 157–158 (общая иерархическая схема категории «сущность»); BrentanoF. Op. cit. S. 201; Бобров Е.А. Указ. соч. С. 36–37; Ross D. Op. cit. P. 23–24; Ackrill J.L. Op. cit. P.104–106, 110.

[2] Brentano F. Op. cit. S. 201–202.

[3] По словам Е.К. Войшвилло, «у Аристотеля называлось «первыми сущностями» то, что мы называем термами» (Войшвилло Е.К. Понятие. М., 1967. С. 17; см. также: Попов П.С., Стяжкин Н.И. Указ. соч. С. 50; Степанов Ю.С. Указ. соч. С. 135).

Под термами автор понимает «слова или словосочетания, обозначающие отдельные предметы («Луна», «естественный спутник Земли», «Волга», «5» и т.п.)» (с. 10), при этом слово «предметы» он понимает «в весьма широком смысле, имея в виду любые объекты мысли», к числу которых наряду с конкретными предметами объективной действительности относит исторические явления и события, «отдельные стороны, свойства, отношения материальных предметов, отвлечённые от них и ставшие самостоятельными объектами мысли» (с. 18–19).

Исходя отсюда, можно заключить, что термами являются, собственно, индивиды любой из категорий и всех их вместе взятых. Аристотель, однако, «первыми сущностями» называл лишь имена единичных конкретных предметов и не более того. Поэтому каждая «первая сущность» может быть обозначена как терм, но не наоборот. Однозначное сопоставление здесь недопустимо. См. также: Аристотель. Соч. Т. 2. Прим. С. 600 (общие прим. к «Категориям»).

В данном случае, однако, интерес для нас представляет то обстоятельство, что «первые сущности» соотносятся с именами предметов, а не с самими предметами. По словам Ю.С. Степанова, «первые сущности» «выступают в языке в виде имён существительных, прежде всего имён собственных, а также других индивидных имён» (Указ. соч. С. 124).

Отметим также и следующее. Хотя дефиниция «первойсущности», в частности, исходит из принципа соотношения в суждении субъекта и предиката и носит формально логический характер, это отнюдь не означает, что категории имеют «грамматическое происхождение», как полагал А. Тренделенбург (см.: Луканин Р.К. Указ. соч. С. 20), а позднее – Б. Рассел, т.е. являются следствием анализа языка. Язык в данном случае выступает в качестве естественного органона, инструмента в познании объективной действительности, сокращая нам «опыты быстротекущей жизни» посредством формализации и символизации этой действительности, отображенной и представленной в знаках. Однако за символами и формулами мы всегда должны видеть ту реальность, к которой они генетически восходят.

[4] Аристотель. Категории. С. 7; Аристотель. Соч. Т. 2. С. 55.

[5] Попов П.С., Стяжкин Н.И. Указ. соч. С. 51.

[6] Избранные произведения мыслителей стран Ближнего и Среднего Востока IX–XIV вв. М., 1961. С. 177; см.: Аль-Фараби. Логические трактаты. Алма-Ата, 1975. С. 157. См. также: Аноним. С. 7; ВаграмРабуни. Указ. соч. С. 13, 15 и далее (в русском переводе много неточностей, однако без знания древнеармянского языка трудно судить об их происхождении); ИоаннВоротнеци. Указ. соч. С. 15, 17; Попов П.С., Стяжкин Н.И. Указ. соч. С. 50–51. Последний комментарий, как уже отмечалось, не совсем адекватен.

[7] Маковельский А.О. Указ. соч. С. 118.

Отметим некоторую «вольность речи» в прим. 3 ко гл. II «Категорий» (Аристотель. Соч. Т. 2. С. 601). Здесь говорится: «Поскольку нечто часть определения некоторого подлежащего, можно сказать, что оно содержится в его определении. Допуская вольность речи, можно также сказать, что оно содержится (enyparchei) в подлежащем: содержится, но не находится». Применительно к «Категориям», к сожалению, этого сказать отнюдь нельзя, ибо этим сразу же разрушается вся концепция трактата. Ссылка на «Метафизику» в данном случае неуместна: это лыко совершенно из другой строки (см. ниже).

 

При этом, безусловно, необходимо иметь в виду, что признак «не в подлежащем», который входит в определение «второй сущности», как и «всякой сущности» (3а 7), относится отнюдь не к самому по себе этому понятию и не к тем понятиям, которые им охватываются опять-таки в аспекте субсумпции, т.е. понятиям «человек», «живое существо» и т. п. Этот признак принадлежит тем конкретным реалиям объективной действительности, которые в той или иной совокупности отражаются последними понятиями, т.е. каждому отдельному человеку или каждому живому существу и т.д.

Кроме того, нельзя забывать и о том, что в данном случае мы имеем перед собой номиналистическую концепцию. Согласно ей общее, понимаемое лишь как логическое, может только охватывать менее общее и единичное в логическом плане, как род или вид, но не находиться в них. Именно это как раз и утверждается в приведённом пространном фрагменте из «Категорий».

В аспекте предикативной характеристики вторые сущности различаются между собой как универсальные понятия разной степени общности. Согласно «Категориям», «первая сущность не составляет никакого сказуемого: ведь она не сказывается ни о каком подлежащем. Что же касается вторых сущностей, то вид сказывается о единичном, а род – и о виде, и о единичном … высшие (же) роды сказываются о подчинённых им» (V 3а 36; III 1b 22).

В качестве предельного предиката имеем «чистую (одну только) сущность» (Иоанн Воротнеци)[1], т.е. наивысшее родовое понятие, категорию «сущность» (Категории, IV 1b 25; Первая аналитика, 1.27 43а 28; Вторая аналитика, 1.21 82b 2). Как таковая, по Давиду Анахту, «сущность выступает только как сказуемое, … ибо в отношении тех (вещей), которые находятся под ней, она ни для одной не является подлежащим, а всегда сказывается (о них)». Однако, подчёркивает древний автор, отмечая сугубо внутрикатегориальный характер подобной предикации, «мы не говорим, что она сказывается о всех сущих, а только лишь о тех вещах, которые находятся под ней»[2].

Относительно самих по себе понятий «первая» и «вторая сущность» необходимо сказать следующее. Будучи лишь логическими концептами, они непосредственно не подпадают (как виды под род) под высшее родовое понятие «сущность»[3], и не входят в качестве неких элементов в рассматриваемую категорию. Последнюю составляют реальные понятия, отображения вещей, «сущие». Сами же «сущие» с точки зрения взаимосвязанных логических характеристик общности и предикативности уже охватываются названными выше вторичными, формальными понятиями. Сама категория «сущность», как это и отмечалось, также является концептом с реальной референцией и в формальном аспекте может рассматриваться, в принципе, как одна из «вторых сущностей» с предельной родовой общностью и, соответственно, предикативностью.

Учитывая иерархическую родо-видо-индивидную структуру каждой из категорий[4], некоторые современные исследователи выдвигают вопрос о принципиальной возможности подобного различения индивидуального и универсального как первичного и вторичного и в контексте других категорий[5]. «Почему, – вопрошает И.Л. Акрилл, – Аристотель не говорит о «первых» и «вторых качествах» и т.д. аналогично тому, как он говорит о «первых» и «вторых сущностях»?»[6].

Изложенное в известной мере позволяет проследить генезис одного из указанных выше ошибочных тезисов о якобы диспаратности, некоординированности «первых» и «вторых сущностей» (В. Шуппе), о несводимости их к одному общему понятию (А. Тренделенбург)[7]. При этом, безусловно, имеются в виду не сами по себе названные понятия, но элементы их объёмов, например, понятия «человек Сократ», «человек», «живое существо» и т.д. Указанный тезис является очевидным следствием того, что, – вопреки сказанному, – под «первыми сущностями» понимаются не единичные понятия, а конкретные вещи, тогда как под «вторыми» – общие понятия[8]. В частности, один из современных исследователей, который в «первой сущности» видит «чувственно воспринимаемую сущность», в отличие, однако, от «второй», называемой им «абстрагированной от чувственности мысленной сущностью», противопоставляет ту и другую «как реальное» и «как логическое»[9]. Реальное же и логическое, вещь и понятие обобщить в одном целесообразном с научной точки зрения концепте довольно затруднительно, хотя, отметим, и не невозможно, если это будет иметь хотя бы какой-нибудь смысл[10].

Здесь мы сталкиваемся с одним из случаев элементарного эмпиризма, когда обнаруживается наивная попытка в качестве объекта умозрительной науки полагать «предмет, как он есть», что некогда А.И. Герцен квалифицировал как «не только иллогизм, но просто нелепость»[11]. «По существу, – подчёркивает Е.К. Войшвилло, по книге которого воспроизведена позиция издателя «Колокола», – мышление всегда имеет дело с абстракциями»[12]. Ибо мысль, – продолжим словами Г. Делакруа, – символична, и «вещи, которыми она оперирует, – хотя и кажется, что она оперирует непосредственно вещами, – по сути только символы»[13].

Соответственно, в «Категориях» в рассмотрение действительно принимаются, как мы видели, понятия, единичные и общие, соответственно классифицируемые и именуемые «первыми» и «вторыми сущностями». Между собой они соотносятся как индивиды, виды и роды и образуют единую субординационно-иерархическую структуру (V 2а 11 и далее), подчиняясь, – вопреки утверждению, в частности, А. Тренделенбурга, – одному наиболее общему родовому понятию, категории «сущность» (IV 1b 25).

Именно как координированные и субординированные понятия, они (вопреки В. Шуппе), по терминологии трактата, относятся к разряду «соименных»[14], «у которых и имя общее и (высшее) понятие одно» (V 3b 7; см. I 1a 6; Топика, I.15 107b 17), и сказываются соответственно одно о другом «соименно» (V 3a 33, b 8)[15], т.е. по имени и по понятию (2а 19). Как следствие, «первые сущности принимают понятие вида и рода, а вид – понятие рода» (3b 2; см. 2b 8, 29), как и имя, естественно. «Ведь отдельный человек есть и человек и живое существо» (III 1b 15; V 2а 25; см. 2b 10, 3a 4, 10, 17) и «человек есть живое существо» (I 1а 8) и т.д., вплоть до наивысшего рода, т.е. и «отдельный человек есть сущность» (V 2b 27), и «виды и роды первых сущностей … называются сущностями» (2b 36, 3a 2). Последнее означает: и человек есть сущность, и живое существо есть сущность, и тело есть сущность, и подобное другое тоже есть сущность.

 


[1] Иоанн Воротнеци. Указ. соч. С. 17.

[2] Давид Анахт. Указ. соч. С. 150–151; см. также: Порфирий. Указ. соч. С. 59–60; Иоанн Дамаскин. Указ. соч. С. 75; Brentano F. Op. cit. S. 103, 107, 201; ТроицкийМ. Указ. соч. С. 92–93; БобровЕ.А. Указ. соч. С. 36; Ackrill J.L. Op. cit. P. 111; Степанов Ю.С. Указ. соч. С. 116, 133,134.

[3] Brentano F. Op. cit. S. 201–202.

[4] См. прим. 93.

[5] Ross D. Op. cit. P. 23–24.

[6] Ackrill J.L. Op. cit. P. 104, 106.

[7] Trendelenburg A. Op. cit. S. 62, 182; Schuppe W. Op. cit. S. 43.

[8] Ibid. S. 62, 69, 182, 212 u.a.

[9] Джохадзе Д.В. Диалектика Аристотеля. С. 134; см. с. 125, 128, 131 и др.

Фрагмент (с. 134) довольно близко воспроизводит цитату из книги Л. Фейербаха о философии Лейбница, выписанную В.И. Лениным в «Философских тетрадях» (М., 1978. С. 75). При этом в оригинале Л. Фейербаха, безусловно, имеется в виду не «первая» и «вторая сущность» Аристотеля, а сущность как суть вещи, данная в явлении и открытая чувственному восприятию, с одной стороны, и схваченная в понятии – с другой. В этом легко убедиться, обратившись к тексту оригинала: «В чувственном предмете человек отличает сущность, как она есть в действительности, как она является предметом чувственного восприятия, от того, что в нём является абстрагированной от чувственности мысленной сущностью. Первое он называет существованием или также индивидуумом, второе – сущностью или родом». Теперь процитируем Д. Джохадзе: «Совершенно ясно, что Аристотель отличает чувственно воспринимаемую сущность от того, что в ней является абстрагированной от чувст­венности мысленной сущностью. Первую он называет существованием, или индивидуумом, и рассматривает как реальное (первичная сущность), вторую – видом и родом и рассматривает как логическое (вторичная сущность)». В отличие от «Философских тетрадей», Д.В. Джохадзе никаких ссылок не даёт, как, в свою очередь, и И.Ф. Лукьянов, буквально репродуцировавший последний фрагмент (Указ. соч. С. 17).

[10] Войшвилло Е.К. Понятие. М., 1967. С. 18–19, 225.

[11] Там же. С. 26.

[12] Там же.

[13] Цит. по: Бенвенист Э. Указ. соч. С. 29. Прим. 1.

[14] Иоанн Воротнеци. Указ. соч. С. 33 и далее.

[15] Аноним. С. 27, 53; Иоанн Воротнеци. Указ. соч. С. 43; Иоанн Дамаскин. Указ. соч. С. 92.

 

В качестве иллюстрации можно привести слова Порфирия из его «Введения к «Категориям»: «… о тех вещах, о которых сказывается вид, о них с необходимостью будет сказываться и род вида, и род рода вплоть до самого высшего рода: если верно сказать про Сократа, что это – человек, а про человека, что это – живое существо, а про живое существо, что это – субстанция, – тогда верно и про Сократа сказать, что это – живое существо и субстанция»[1]. В этом плане, подвергая критике ошибочный тезис А. Тренделенбурга, Ф. Брентано, в частности, пишет: «… в каком же ином роде, как не в роде вида, должен быть индивид? «Сократ» есть «первая», «человек» – «вторая сущность»; то и другое объединяются в роде «живое существо» и в каждом высшем роде, а также и в самом высшем – в категории «сущность» (Категории, III 1b 10)»[2].

В аспекте «познания, протекающего, как известно, согласно В.Ф. Асмусу, в понятиях», т.е. через утверждение формального приоритета единичных понятий, именуемых «первыми сущностями», автором «Категорий» опосредованно утверждается онтологический приоритет отображаемых ими единичных вещей. Они, имея реальное и конкретное существование, предшествуют тем самым по природе обладающим лишь только логическим статусом самим по себе – как понятиямвидам и родам и первично выступают в качестве объекта изучения, образуя основание для логических обобщений.

Кроме того, в конечном счёте единичные вещи именно и являются в собственном смысле субстратами всего многообразия акцидентальных проявлений объективного бытия, которые обретают осуществление лишь непосредственно в них или при их посредстве[3]. Эта мысль заключается, в частности, в следующих словах античного философа: «…всё остальное (т.е. вторые сущности и акциденции) или сказывается о первых сущностях как о подлежащих, или же находится в них как в подлежащих. Поэтому, если бы не существовало первых сущностей, не могло бы существовать и ничего другого» (V 2b 4; см. 2а 34, 2b 15, 37).

В качестве иллюстрации относительно формального приоритета «первых сущностей», за которым стоит приоритет онтологический по сравнению со «вторыми», в трактате предлагаются следующие рассуждения: «Это становится ясным, если брать отдельные случаи: живое существо, например, сказывается о человеке, поэтому оно будет сказываться и об отдельном человеке; ведь если бы оно не сказывалось ни об одном из отдельных людей, оно не сказывалось бы и о человеке вообще» (V 2а 35).

Вместе с тем, иллюстрируя зависимость акцидентального бытия от бытия субстанциального и в реальном аспекте – единичных акциденций от их конкретных носителей – единичных субстанций, автор «Категорий» проводит идею первичности в онтологическом плане единичного, как объективно существующего и вторичности универсального, имеющего лишь идеальное бытие в акцидентальных категориях. Он, в частности, пишет: «…цвет находится в теле; стало быть, и в отдельном теле. Если бы он не находился ни в одном из отдельных тел, он не находился бы и в теле вообще» (V 2b 1). При этом имеется в виду, что в отдельном теле – как «одной и той же по числу» сущности (4а 10, 17) – находится «один и тот же численно цвет» (4а 14).

Исключительно логический характер общего в акцидентальных категориях определяется, согласно концепции трактата, также из отношений вида и рода в античной логике. В частности, в «Топике» говорится: «…род только сказывается о виде как о подлежащем … (но не) находится в виде как в подлежащем» (IV.6 127b). Это справедливо и для акциден­ций и означает что «цвет», например, предицируется относительно «белого» как подлежащего, однако не находится в нём как в подлежащем. С другой же стороны, и «белое», и «цвет» для своего существования нуждаются в субстанциальном носителе, субстрате, подлежащем. И в этом аспекте «в чём находится белое, в том находится и цвет», ибо «в чём находится вид, в том находится и род» (IV.5 126а 3), т.е. то и другое – в одном и том же подлежащем.

Рассматриваемая позиция, как уже отмечалось, характеризуется соотнесением понятий сообразно их объёму, экстенсионалу. Эта, можно сказать, логическая линия в «Категориях» проводится однозначно. В «Метафизике», напротив, преимущественно наблюдается онтологическая линия, линия так называемого умеренного реализма: общее находится в частном (VII.13 1038b 15; 15 1040а 20 и др.), но иногда проводится и логическая линия. В частности, в V.25 говорится, что «род называется частью вида, хотя в другом смысле вид – часть рода» (1023b 24). В «Физике», IV.3 210а 18, объясняется, что выражение «одно (находится) в другом» употребляется как в значении «человек (находится) в живом существе и вообще вид (находится) в роде», так и в значении «род (находит­ся) в виде», наряду и с другими значениями. В схоластической философии в этом аспекте различались род и вид логические и род и вид метафизические. При анализе «Категорий», учитывая сказанное, недопустимо наложение онтологической линии «Метафизики» на собственную логическую линию трактата, как это наблюдается, в частности, в прим. 3 ко гл. II «Категорий» в последнем издании сочинений Аристотеля (см. прим. 118).

В «Топике» рассматриваются лишь отношения рода и вида, т.е. универсалий различных категорий. В «Категориях» эти отношения распространяются вплоть до индивида. Здесь говорится, в частности, об отношениях родов, видов и индивидов категории «сущность» (V 2a 11, 2b 17, 3a 7 и др.). Однако это действительно и для акцидентальных категорий. Поэтому «белое» сказывается о «некотором белом» как о подлежащем, но не находится в нём как в подлежащем. Онтологическим же подлежащим и для «белого», и для «некоторого белого» будет «тело», «ибо всякий цвет – в теле» (II 1а 28).

В свете изложенного позиция автора «Категорий», декларирующего приоритет единичного как реального и производность общего как логического, некоторыми современными исследователями характеризуется как номиналистическая[4]. Правда, высказывается мнение, что декларация в данном случае является недостаточной[5]. Отмечается также, что интенция трактата имеет выраженный антиплатоновский характер[6]. В этом аспекте, полагаем, будет небесполезным краткое рассмотрение концепции самого Платона.

Прежде всего необходимо отметить неправомерность утверждения, будто «понятие субстанции» было введено «на пороге теоретической философии» Аристотелем[7]. Это неверно и терминологически (субстанция, substantia, – позднейшая латинская калька греческой ипостаси, ØpÒstasij, и позднейший эквивалент греческой сущности (oÙs…a), и по существу. Термин «oÙs…a» встречается по крайней мере уже «у дорических пифагорейцев и Платона»[8]. Последний, применяя его преимущественно в философском смысле, влагает в уста Сократу со ссылкой на древнейшее его философское же употребление в возможной форме ™ss…a (Кратил, 401с)[9].

 


[1] Порфирий. Указ. соч. С. 59–60.

[2] Brentano F. Op. cit. S. 201; см. также: Первая аналитика. I.32 47а 28; Топика. IV.1 121а 5.

[3] Аноним. С. 23, 25, 29, 31; Аль-Фараби. Указ. соч. С. 159–162; Ваграм Рабуни. Указ. соч. С. 31; Иоанн Воротнеци. Указ. соч. С. 41; cм.: Ross D. Op. cit. Р. 24; Ackrill J.L. Op. cit. P. 115, 121.

[4] Jaeger W. Op. cit. S. 46, note 3.

[5] Ackrill J.L. Op. cit. P. 115.

[6] Ross D. Op. cit. P. 24; Ackrill J.L. Op. cit. P. 115.

[7] Асмус В.Ф. Античная философия. С. 273.

[8] Бенвенист Э. Указ. соч. С. 114.

[9] Платон. Сочинения. Т. 1. М., 1968. С. 609. Прим. 32.

 

Сам Платон использует термин «сущность» в указанном выше значении самодостаточного, самодовлеющего бытия, бытия «самого по себе», которое он противопоставляет бытию «относительно другого» (Софист, 255с). Однако, определяя объём этого понятия, выявляя сфе­ру его приложения, он, – вопреки позиции автора «Категорий», – именует сущностями «некие умопостигаемые и бестелесные идеи» (Софист, 246b). Идея, в его понимании как «некий род каждой вещи» есть «сущность сама по себе» (Парменид, 135а), «сущность, в сущности своей существующая» (Федр, 247с), т.е. «нечто самобытное» (Парменид, 135а), то, «что существует как действительно существующее» (Федр, 247е).

Тем самым, в данном случае под сущностями имеются в виду гипостазированные общие понятия, т.е. наделённые субстанциальным бытием логические роды чувственно воспринимаемых вещей[1]. Последние, с точки зрения Платона, являются не гносеоло­гическими абстракциями, но суть онтологические, бытийные реальности, вечные и неизменные (Законы, XII 966е; Тимей, 35а; Федон, 78d, 79a)[2].

Вопреки этому, чувственно воспринимаемые вещи, по Платону, являются каждая «не сущностью, а каким-то пребывающим в движении быванием» (Софист, 246с)[3]. Они существуют не сами по себе, не в своей сущности, но вследствие некой причастности высшим, надмирным сущностямидеям: «единственный путь, каким возникает любая вещь, – это её причастность особой сущности, которой она должна быть причастна» (Федон, 101с)[4]. Как причастные им, чувственные вещи одноименны (омонимичны) «упомянутым сущностям» (там же, 78а) [но не соименны (не синонимичны), как обычно переводится]. Они пребывают вне их и представляют собой их несовершенное подобие. В этом смысле идеи, как прообразы таковых, являются для Платона сущностями этих вещей[5].

Выражение «сущность вещи (вещей)», отметим, может иметь двоякое значение. В отношении некой сущности, идеи самой по себе, как некой бытийной реальности, которой причастно определённое множество вещей, оно имеет онтологическое значение самодовлеющего бытия. В отношении же единичной вещи (или класса вещей), как отображения той или иной идеи, – гносеологическое или логическое значение понятия о сути этой вещи (или класса вещей). То же можно сказать и относительно слова «идея» в концепции Платона[6]. В аспекте познания, созерцая в их сути вещи, (тени неких сущностей), посредством диалектики (по Платону, науки о сущем), мы можем умосозерцать сами их сущности, как виды и роды вещей (Государство, VII 532 и далее; Политик, 285b).

Расхождение двух изложенных концепций, полагаем, очевидно. Но, напомним, что в том и другом случаях находит применение универсальное понятие сущности как самобытности, при различии, однако, сфер его приложения. Платон, с одной стороны, – вопреки «Категориям», – соотносит это понятие лишь только с идеями, т.е., в его понимании, родами и видами конкретных вещей, тогда как индивиды, с его точки зрения, – не сущности. Вместе с тем он приписывает атрибут самобытности самим по себе общим понятиям как таковым, т.е. гипостазирует их, наделяя субстанциальным бытием. В действительности же это свойство, хотя оно и входит в их содержание, принадлежит не родам и видам как абстракциям, а их денотатам – единичным предметам. По­следнее и получило отражение в «Категориях» в номиналистическом варианте.

С совершенно иной оппозицией Платону мы встречаемся, в частности, в «Метафизике» Аристотеля. Движимый непосредственно антиплатоновским пафосом, последний противопоставляет своему учителю не только полярно противоположную концепцию. Он вводит иное понятие сущности, отличное по смыслу и от получившего применение в «Категориях». Таковое долгое время пребывало вне столбовой дороги развития общечеловеческого категориально-логического мышления, в течение многих веков опиравшегося главным образом на концепцию, получившую запечатление в приписанном Стагириту трактате.

Вопреки рассмотренному выше пониманию «сущности» как высшего рода, Аристотель, – с одной стороны, – принципиально сужает это понятие, ограничивая его объём только единичными сущностями, индивидами и называя в качестве примера Сократа или Каллия (XII.3 1070а 12; VII.11 1037а 32). Тем самым он низводит понятие «сущность» на уровень «первой сущности» «Категорий». По его словам, «сущность означает нечто одно и определённое нечто» (VII.12 1037b 27). Как единичное, она «безусловно существует отдельно» (VIII.1 1042а 30; см. VII.1 1028а 33), а в понятийном выражении выступает в суждении в качестве «последнего подлежащего, которое уже не сказывается ни о чём другом» (V.8 1017b 23; см. VII.3 1028b 35, 1029а 7; 13 1038b 15)[7].

Платон, как известно, направляет критику против «людей земли», которые «признают тела и сущность за одно и то же» (Софист, 246а, 248b). Аристотель, напротив, считает: «Общепризнанны естественные сущности, такие, как огонь, земля, вода, воздух и прочие простые тела, далее – растения и их части, а также животные и части животных, наконец Вселенная и части Вселенной … Все они называются сущностями потому, что они не сказываются о подлежащем, но всё остальное сказывается о них» (VIII.1 1042а 7; V.8 1017b 13; см. VII.2 1028b 8).

Сингуляризация понятия «сущность», т.е. отождествление его с понятием единичного, индивида в субстанциальной категории, открывала Аристотелю непосредственную возможность для утверждения, вопреки сторонникам платоновских «идей», что «роды не суть самобытности и сущности, существующие отдельно от всего остального» (Х.2 1053b 21; см. VIII.1 1042а 21). Ведь, по его словам, «ничто высказываемое как общее не есть сущность» (VII.16 1041а 3; см. Х.2 1053b 16). Однако это находится в прямом противоречии и с тем, что декларируется в «Категориях». Согласно последним, «виды и роды первых сущ­ностей … называются сущностями» (V 2b 36, 3a 2).

Здесь можно отметить, что в отличие от «Метафизики», в «Топике» также утверждается, что «вид есть сущность» и «родсущность», например, «снег и лебедьсущность» (IV.1 121а 7, 120b 37). Подобное встречаем и в «Первой аналитике», где говорится: «…если есть человек, то необходимо есть и живое существо, и если есть живое существо, то необходимо есть и сущность; (следовательно), если есть человек, то необходимо есть и сущность» (I.32 47а 28). В двух последних случаях, как и в «Категориях», «сущность» принимается в качестве высшего родового понятия, которое сказывается относительно подчинённых родов и видов. При этом, безусловно, отнюдь не предполагается гипостазирование таковых.

В целях опровержения платоновской концепции «идей» вряд ли вообще нужно было предпринимать деуниверсализацию по­нятия «сущность». Ведь не из самого же по себе этого понятия вытекало отвергаемое Аристотелем учение. По его словам, у «тех, кто говорит об идеях», неразрешимое противоречие возникает вследствие того, что «они в одно и то же время объявляют идеи, с одной стороны, общими сущностями, а с другой – отдельно существующими и принадлежащими к единичному». В результате получается, что «сущности общие и единичные – почти одной и той же природы» (XIII.9 1086а 31, b 10). Для устранения этого противоречия вовсе и не требовалось, как это делает Стагирит, упразднять общие сущности как таковые. Достаточно, вероятно, было разграничения универсальных и единичных сущностей по природе и утверждения абстрактного, логического характера самих по себе первых и реальности, конкретности вторых. Это, в отличие от «Метафизики», и осуществляется, в частности, в «Категориях». Отнюдь не необходимая в концептуальном аспекте, сингуляризация понятия «сущность» сама по себе приводит к возникновению определённых проблем в гносеологическом плане, что сознается и самим Аристотелем (XIII.10 1086b 14)[8].

 


[1] Гипостазирование, или субстанциализация общих понятий заключается в том, что Платон, именующий эти понятия сущностями, наделяет их, как таковые, атрибутом самобытного существования, ибо сущность и есть бытие само по себе.

В этом плане не совсем корректен тезис А.Ф. Лосева, согласно которому «существующим в виде самостоятельных субстанций» Платон объявляет «всё родовое, все общие сущности» (Платон и его эпоха: Сборник статей. М., 1979. С. 26). В данном случае противопо­ставляются понятия «сущность» и «субстанция» у Платона (см. также: ЛосевА.Ф. История античной эстетики. Софисты, Сократ, Платон. М., 1969. С. 145 и далее). Однако «сущность» Платона, «сущность, в сущности своей существующая» (Федр, 247 с), в латинской терминологии и есть именно «субстанция», самосущее бытие, бытие само по себе (см. ниже).

[2] Аристотель. Метафизика. I.6 987а 29; XIII.4 1078b 7; 9 1086а 24; см.: Асмус В.Ф. Античная философия. С. 184, 266.

[3] В этом аспекте является ошибочным применительно к доктрине Платона называть чувственно воспринимаемые вещисущностями или субстанциями – см.: Лосев А.Ф. Платоновский объективный идеализм и его трагическая судьба // Платон и его эпоха. С. 18, 19; Рожанский И.Д. Развитие естествознания в эпоху античности. М., 1979. С. 412.

[4] По словам Аристотеля, «что такое причастность и подражание идеям», Платон предоставил исследовать другим (Метафизика. I.6 987b 13), сам не дав на это ответа.

[5] Аристотель. Метафизика. I.6 987а 29; XIII.4 1078b 7; 9 1086а 24.

[6] Асмус В.Ф. Античная философия. С. 196.

[7] Исходя из последнего положения «Метафизики», В.П. Визгин, в частности, ошибочно заключает к «Категориям»: «…контекст логико-грамматического анализа является общим для обеих работ, и вследствие этого понятие о сущности как о том, о чём всё сказывается, а она сама не сказывается ни о чём, содержится и в «Метафизике»… и в «Категориях» (см.: ВизгинВ.П. Указ. соч. С. 169).

[8] Ленин В.И. Философские тетради. М., 1978. С. 331.

 

Наряду с единичным в «Метафизике» «сущностями» называются и «форма», и «материя» (VI 1.3 1029а; VIII.1 1042а 26; ХII.3 1070а 9). Из «формы» и «материи», т.е. из формальной и материальной сущностей, «как из частей» (VII.10 1034b 34), состоит «единичнаясущность, например, Сократ или Каллий» (XII.3 1070а 12), как таковая, – сущность сложная, составная (VII.11 1037а 25, 30, 32; XII.3 1070а 14).

Преимущественное значение в доктрине Аристотеля приобретает «сущность» как «форма» (VII.3 1029а 5, 30), являющая собой своеобраз­ный аналог платоновской «идеи», лишь только «приземлённой», внедрённой в вещь. Именно «форму» в прямом противоречии с «Категориями» Стагирит и называет «первой сущностью» (VII.7 1032b; 11 1037а 28, 29)[1]. Под ней он подразумевает «суть бытия вещи» (VII.7 1032b; 10 1035b 32), т.е. «то, что эта вещь есть сама по себе» (VII.4 1029b 13).

В отличие от сущности как единичного, которая, по Аристотелю, «безусловно существует отдельно» (XVIII.1 1042а 30; см. VII.3 1029а 27; XII.1 1069а 24; 5 1070b 36) и в понятийном выражении выступает в качестве «последнего подлежащего, которое уже не сказывается ни о чём другом» (V.8 1017b 23), сущностькак форма, будучи «определённым нечто» (1017b 25), имманентна вещи[2]. Именно в утверждении этого и заключается один из антиплатоновских тезисов Стагирита (VII.13 1038b 9; 16 1040b 23). «Форма» находится в чём-то «другом», «отличном от неё, т.е. в материальном субстрате» (VII.11 1037а 29, b 3), и может быть отделена от него только «мысленно» (VIII.1 1042а 29). В «Метафизике» поэтому подчёркивается, что «из сущностей, выраженных в определении, одни существуют отдельно, а другие нет» (1042а 31). Далее, сущность как форма, согласно Аристотелю, «сказывается о материи» (III.4 999а 33; VII.3 1029a 23; IX.7 1049а 34), ибо «материя сама по себе не познаётся» (VII.10 1036а 8).

Изложенное делает очевидной неоднозначность применяемого в «Метафизике» термина «сущность». Различаются не только области его приложения: вещь и метафизические элементы, «части» вещи, из которых она слагается. Согласно Аристотелю, «материя – это одно, форма – другое, то, что из них, – третье, а сущность есть и материя, иформа, и то, что из них» (VII.10 1035а). Трансформируется соответственно и самый смысл этого термина. Ведь одни сущности, по определению, «существуют отдельно, а другие – нет» (VIII.1 1042а 31), будучи соотнесёнными и имманентными другим, сложным сущностям. Одни представляют собой «определённое нечто», «определённое сущее», другие – нет (1042а 27, 29) и т.д.

Не касаясь проблемы аутентичности, напомним, что в книге V «Метафизики», в частности, форма и материя приводятся в качестве примера того, что различается по роду и не сводимо «ни друг к другу, ни к чему-то третьему» (28 1024b 9). Если это так, то ивещь, иформаиматериявещи также «не сводимы ни друг к другу, ни к чему-то третьему». То же самое говорится и о принадлежащем к различным категориям (1024b 12). И весьма трудно удержаться, чтобы не выдвинуть предположение о неоднозначном употреблении в трактате термина «сущность» и в смысловом аспекте, хотя в явном виде констатации этого мы здесь не находим. Сообразно варьированию смысла меняется и словоупотребление. И наряду с тем, что сущностью называется вещь, мы всё чаще встречаем и выражение «сущность вещи» (VII.12 1038а 19)[3].

Сущность вещи, под которой Аристотель понимает форму, т.е. «суть бытия каждой вещи и её первую сущность» (VII.7 1032b), может рассматриваться опять-таки в двух аспектах. В онтологическом аспекте «сущность каждой вещи – это то, что принадлежит лишь ей» (VII.13 1038b 9), «ибо сущность не присуща ничему другому, кроме как себе самой и тому, что её имеет, – сущность чего она есть» (VII.16 1040b 23). Как таковая она «составляет (первую) причинубытия» вещи» (V.8 1017b 15; VII.17 1041b 27), благодаря которой эта последняя «есть то, что она есть» (VII.17 1041а 14).

Вгносеологическом же аспектесущность как форма, или суть бытия, на которую именно и направлено познание (VII.6 1031b 6; V.5 1010а 25), будучи выражена в понятии, представляет собой определение вещи (V.8 1017b 21; VII.5 1031а 11; 12 1038а 18 и далее) и отражает общее для класса однородных вещей, «ибо определение касается общего и формы» (VII.11 1036а 28; см. 10 1035b 34).

Специфика понимания Аристотелем сущности вещи как формы заключается в том, что последняя рассматривается им вотвлечении от материи. По его словам, «в обозначении сущности вещи не содержатся части материального свойства» (VII.11 1037а24), ибо суть бытия есть «сущность без материи» (7 1032b 14). Продолжая эту мысль, Стагирит считает, что «душа живых существ (составляющая сущность одушевлённого) есть соответствующая обозначению сущностьформа и суть бытия такого-то тела … а тело и его части – нечто последующее по отношению к этой сущности, и на них как на материю распадается не сущность, а составное целое» (VII.10 1035b 14). Поэтому они и не являются частями определения (11 1036b 3).

Изложенное делает очевидным, что аристотелевская «форма» в понятийном выражении вопреки современной практике не допускает безо всяких оговорок сопоставлять «низшие видовые понятия»[4] или «логический вид»[5]. Сам Стагирит под «формой», «сущностьювещи и её определением» подразумевает «последнее видовое отличие» (VII. 12 1038а 19, 25). «Материю» же он соотносит с родом (V.28 1024b 5; VII.12 1038а 5). Само же видовое понятие, например, «человек, лошадь и всё, что подобным образом обозначает единичное», трактуется им как «общее обозначение», представляющее собой «не сущность, а некоторое целое, составленное из определённой формы и определённой материи, взятых как общее» (VII.10 1035b 27; см. 11 1037а 5). И это «общее обозначение», тождественное «логическому виду» в нынешнем понимании, в контексте, по крайней мере, книги VII «Метафизики» «видом» не называется и, что видно из приведённого фрагмента, называться не может, ибо «вид» в данном случае – синоним «формы»[6].

 


[1] Чанышев А.Н. Курс лекций по древней философии. М., 1981. С. 294, 295.

В этом аспекте при оценке «Метафизики» является ошибочным утверждение, будто единичные вещи согласно Аристотелю «должны рассматриваться как сущности в первую очередь и в безоговорочном смысле» (РожанскийИ.Д. Развитие естествознания в эпоху античности. С. 415, а также с. 411). В данном случае сказывается влияние «Категорий», позиция которых не адекватна позиции «Метафизики», – влияние, опосредованное Э. Целлером, прямо ссылающимся на первый трактат в подтверждение репродуцированного тезиса в разделе «Метафизика Аристотеля» (Целлер Э. Очерк истории греческой философии. М., 1912. С. 135).

Отметим ещё одну ошибочную тенденцию в современном аристотелеведении, извращающую принцип гилеморфизма в онтологии Стагирита. По словам И.Д. Рожанского, «понятие материи и формы, по Аристотелю, не абсолютны, но взаимообусловлены. То, что является материей в одном отношении, в другом отно­шении может быть формой» (Античная наука. М., 1980. С. 108).

Так что предлагаемый пример отнюдь не может служить в подтверждение авторсукого тезиса, так как на каждом этапе генетического процесса он сам различает в исходном объекте форму и материю, за исключением, безусловно, первой материи. А совокупность формы и материи уже не есть просто материя (или просто форма). Именно поэтому учение Аристотеля и называется гилеморфизмом: это сложное слово как раз и отражает необходимое единство, по Стагириту, материи (гиле-) и формы (-морфизм). При этом вызывает удивление, что И.Д. Рожанский, со ссылкой «как говорили греки», означает глыбу бронзы, т.е., по его же словам, единичную вещь, как «некий «вид». Аналогично как «вид» он рассматривает и четыре элемента (Указ. соч.). Это элементарная ошибка.

Упомянутая ошибочная тенденция обнаруживается также и в «Философской энциклопедии» (т. 1. М., 1960, статья «Аристотель», авторы В.Ф. Асмус и А.С. Ахманов. С. 92): «Один и тот же предмет чувственного мира может рассматриваться и как «материя», и как «форма». Медь есть «материя» по отношению к шару, который из меди отливается. Но та же медь есть «форма» по отношению к тем физическим элементам, соединением которых, по Аристотелю, является вещество меди. Соглас­но мысли Аристотеля, вся реальность оказывалась последовательностью переходов от «материи» к «форме» и от «формы» к «материи».

К сожалению, то же находим и в позднейших сочинениях В.Ф. Асмуса (История античной философии. С. 208 и др.; Античная философия. С. 277 и др.), зависимость от которых И.Д. Рожанского очевидна. Здесь глыба меди также обозначается как «форма», хотя в действительности она представляет собой совокупность «формы» и «материи». Констатируя это непосредственно, И.Д. Рожанский вынужден заменить слово «форма», которое уже оказалось занятым, его аристотелевским синонимом и потому называет глыбу меди, единичную вещь – «видом».

Согласно же Аристотелю, «видом» (в его употреблении) и «формой» будет не глыба меди и даже не медь, а медность. И эта «форма», по Стагириту, не создается и не уничтожается, и потому она не может стать материей, которая в свою очередь не может стать формой. Даже по свидетельству самого В.Ф. Асмуса, «форма» Аристотеля вечна (соотв.: С. 205 и 274). Материя, собственно, тоже. Лишь при этом условии гилеморфизм может быть действительным гилеморфизмом!

У Стагирита, отметим, «форма» и «вид» – синонимы, однако следует помнить, что это отнюдь не логический вид в современном понимании, ибо в данном случае не принимается во внимание материя (см. ниже). Относительно употребления у Аристотеля термина «вид» см.: Аристотель. Метафизика. С. 312. Прим. 17 к гл. 8 кн. VII трактата.

[2] Арним Г. Указ. соч. С. 91.

[3] Аристотель. Метафизика. VII.16 1040b 18–19; см.: Арним Г. Указ. соч. С. 88–89; Введенский А.И. Указ. соч. С. 312; Котарбиньский Т. Избранные произведения. М., 1963. С. 72–78; Войшвилло Е.К. Понятие. С. 141 и далее.

[4] Арним Г. Указ. соч. С. 88–89. Автор также соотносит «форму» с сущностью как эссенцией, которая преимущественно понимается как совокупность «формы» и «материи» (см. ниже).

[5] Аристотель. Метафизика. С. 312. Прим. 17 к гл. 8 кн. VII трактата и соответствующее место в переводе; аналогичен перевод и в последнем издании сочинений Стагирита; – см.: Т. 1. М., 1975. С. 202.

По словам И.Д. Рожанского, «взятая в мысленном («логическом») плане, форма совпадает с понятием данной вещи» (РожанскийИ.Д. Развитие естествознания в эпоху античности. С. 429; см. с. 415). Безотно­сительное утверждение этого не совсем корректно, ибо Аристотель в понятии вещи исключает «части материального свойства». См. также здесь прим. 152.

В этом аспекте весьма замыс­ловатые построения предлагаются А. Ф. Лосевым (см.: ЛосевА. Ф. История античной эстетики. Аристотель и поздняя классика. Т. 4. М., 1975. С. 111 и далее). В частности, он вводит какую-то новую «форму»: «умно-материально выраженный эйдос» или «материально-эйдетическую чтойность» (с. 130) и т.д. и т.п. По его словам, «такой эйдос займёт среднее место между эйдосом как чисто отвлечённой категорией смысла и вещью как материальным, причинно-обусловленным и ставшим фактом» (с. 128–129).

Во-первых, «форма» Аристотеля, которую А.Ф. Лосев называет эйдосом, есть не чисто отвлечённая категория смысла, а реальность, имманентная вещи, притом реальность, обладающая первичным онтологическим статусом («перваясущность» «Метафизики») и составляющая первую причину бытия вещи. Именно «форма» привносит в вещь элемент действительности, тогда как «материя» – элемент возможности. Как вечная, невозникающая и неуничтожающаяся, «форма» всегда остаётся «формой», хотя и сосуществует в единстве с «материей», в совокупности с которой она и образует вещь. «Материя» «принимает» «форму», но не превращается в неё. Поэтому никаких «средних» эйдосов быть не может. Согласно Аристотелю, «материя – это одно, форма – другое, то, что из них, – третье» (VII. 10 1035а). И потому излишне искать «пункт тождества эйдоса с материей» (см.: ЛосевА.Ф. Указ. соч. С. 128).

Допустимо говорить лишь о единстве того и другого в реальной вещи. Это и будет переходом «к эмпирической гуще самого факта» (Там же).

[6] Аристотель. Метафизика. С. 312. Прим. 17 к гл. 8 кн. VII.

 

Следует отметить, что в последующей рецепции в схоластической философии аристотелевское понимание «сущности вещи» как одной только формы без материи (формальная сущность) претерпело радикальную трансформацию. Иоанн Дамаскин в «Диалектике», в частности, называет формой (morf») именно видовую сущность вещи[1]. Согласно «ангелическому доктору» Фоме Аквинату, «сущность (essentia) в собственном смысле слова есть то, что выражается в дефиниции. Дефиниция же объемлет видовые, а не индивидуальные основания. Поэтому в вещах, составленных из мате­рии и формы, сущность означает не одну форму и не одну материю, но то, что составлено из общей материи и формы, в соответствии с видовыми основаниями»[2].

К этому можно добавить, что высшее родовое понятие «сущность» как самобытность, т.е. первую категорию, в отличие от видовой или родовой сущности вещи как эссенции (essentia), Аквинат обозначает термином субстанция (substantia)[3]. Таково сложившееся в схоластике преимущественное применение названных терминов, которое характерно и для философии последующего времени (Декарт, Спиноза, Локк, Лейбниц и др.).

В этом аспекте, например, Г. Арним выдвигает такую формулу: каждая сущность как субстанция имеет свою сущность как эссенцию[4]. Использованием двух латинских терминов в известной степени разрешалась проблема амфиболии, двузначности греческой усии (oÙs…a), в частности, в разнород­ной самой по себе доктрине Аристотеля.

Отличное от «Категорий» и неоднозначное употребление в «Метафизике» термина «сущность» вполне естественно приводит к вопросу о нетождественности практикуемых в том и другом случае категориальных систем. Ведь в «Метафизике», – вопреки «Категориям», – с совершенной очевидностью как о первой категории (если это можно назвать категорией) главным образом говорится о сути вещи и определённом нечто (V.7 1017а 25; 28 1024b 13; VI.2 1026а 36; VII.1 1028а 11; 3 1029а 20; 9 1034b 13; IX.1 1045b 33; XI.9 1065b 6; XIV.2 1089а 11, 14 и др.), т.е. о форме (XI.9 1065b 10; VII.3 1029а 23), которая сказывается о материи (III.4 999а 33; VII.3 1029а 23; IX.7 1049a 34). И вполне справедливо некоторые современные исследователи, – по свидетельству В.П. Визгина, по понятным основаниям с ними не согласного, – различают в этих трактатах «два совершенно разных варианта учения о категориях», которые «никоим образом нельзя объединить под названием одной теории»[5].

Более того, вполне вероятно, что даже внутри самой «Метафизики» в разных главах имеются в виду различные категориальные системы. В этом аспекте предположительно можно назвать главы 9 и 12 книги XI трактата, которые представляют собой извлечения соответственно из III и V книг «Физики» (или наоборот)[6]. Именно различное понимание в этих главах первой категории и могло привести к разной трактовке в них проблемы движения[7].

Последний вывод вполне согласуется с изложенными выше очевидными фактами терминологического и доктринального расхождений в позициях «Категорий» и «Метафизики». Однако эти расхождения не получили адекватного осознания у большинства исследователей-аристотелеведов нового времени. Этому в негативном плане могло, несомненно, способствовать отмеченное выше обстоятельство «не совсем достоверно» обоснованной атрибуции первого трактата Стагириту. В результате научной непрозорливости концепция небольшого по объёму сочинения, в течение по крайней мере полуторатысячелетия определявшего развитие общечеловеческой логической и философской мысли[8] и в дальнейшем сохранявшего лишь академический интерес и становившегося всё более неудобовразумительным с точки зрения современного менталитета, оказалась целиком погребённой под массивными глыбами нетождественной ей и неоднородной самой по себе доктрины «Метафизики». Механизм этого «погребения» весьма выразительно запечатлен, в частности, в «Истории учения о категориях» А. Тренделенбурга[9].

 


[1] Иоанн Дамаскин. Указ. соч. С. 88.

[2] Фома Аквинат. Сумма теологии. I.29.2.3. Ср.: Боргош Ю. Фома Аквинский. М., 1975. С. 155.

[3] Фома Аквинат. Сумма против язычников. I. 25. См.: Джохадзе Д.В., Стяжкин Н.И. Указ. соч. С. 107.

[4] Арним Г. Указ. соч. С. 88–89. См.: Целлер Э. Указ. соч. С. 158.

[5] Визгин В.П. Указ. соч. С. 169. Прим.; см. с. 159. Прим.

[6] Аристотель. Метафизика. Прим. к кн. XI трактата.

[7] Предположительная аргументация: в гл. 12 кн. XI «Метафизики» видовое отличие называется качеством, хотя и качеством, «которое в сущности» (1068b 18–19), но не сущностью и даже не формой (ср.: VII.12 1038а 19, 25; VII.7 1032b). Тезис, что «сущности … нет ничего противоположного», скорее всего не применим по отношению к сущности как форме, ибо формакак последнее видовое отличие может иметь противоположное себе. Последний тезис мы находим и в «Категориях» (3b 24), где он рассматривается лишь применительно к первой и второй сущности, тогда как о диафоре ничего не говорится. В перечне категорий первая из них прямо называется «сущностью» (1068а 7), тогда как в гл. 9 – «определённым нечто» (1065b 5), что характерно и для кн. VII, в которой первая категория прямо сущностью не называется (см.: 1028а 13, 1029а 23, 1030а 58, 1034b 8). В XI.12 говорится также и о форме (1065b 10) как об аспекте определённого нечто, т.е. первой категории.

[8] Попов П.С., Стяжкин Н.И. Указ. соч. С. 199.

[9] Trendelenburg A. Op. cit. S. 53 f.

 

В последующем подобная концептуальная катахреза стала постулатом категорологии в аристотелеведении, одним из китов, на которых таковая и держится. «Значение аристотелевских категорий, – пишет, в частности, Д.В. Джохадзе, – никогда не будет надлежащим образом раскрыто, если исходить лишь из положений, изложенных в «Категориях», которые несомненно носят характер предварительных наблюдений. Для правильного понимания этого вопроса мы должны обратиться к «Метафизике», где учение Аристотеля о категориях нашло свое поистине великолепное развитие»[1]. А вот ещё один фрагмент из другого опуса того же автора: «Содержание «Категорий», особенно той части книги, где разбирается категория сущности, непосредственно соприкасается с «первой» и «второй» философией Аристотеля; следовательно, эта книга важна для понимания не только «Органона», но и всей системы его философии»[2].

Приведённые декларации основаны на априорно-интуитивном предположении, что трактат, обозначенный именем Стагирита, не должен выходить и «не выходит из рамок логико-онтологических представлений Аристотеля»[3]. Таковым предположением пронизана и преимущественная современная практика синтезирования и конструирования некого «среднеарифметического» «Аристотеля», исходя из соотношения объёмов приписываемых ему сочинений. При этом остаются вне поля зрения выводы и достижения уже несколько десятилетий тому получившего признание так называемого генетического аристотелеведения. Исследования в рамках последнего убедительно показали мнимый характер единства, неоднородность («порой до хаотичности») структуры этих сочинений. В лучшем случае они представляют собой «соединение глав, написанных в разное время и отражающих различные этапы творческого развития философа», эволюцию его воззрений, чем объясняются и «встречающиеся в них противоречия … и случаи совмещения в одном и том же сочинении концепций, явно исключающих друг друга»[4].

Всё это вполне объяснимо в аспекте более чем двухтысячелетней «многострадальной истории рукописного наследия Аристотеля»[5] и перипатетической школы вообще, кодификации которого со времени кончины Стагирита насчитавается почти три века. Забвение или пренебрежение этим, а также поверхностное прочтение и неадекватное сопоставление текстов приводит к феноменам принципиально ошибочной интерпретации ряда сочинений, составляющих Корпус Аристотеликум, в том числе и трактата «Категории». Это было показано выше, главным образом, применительно к проблеме категории «сущность». Ошибочная интерпретация «Категорий» во всех её оттенках, как уже подчёркивалось, является доминирующей в современном аристотелеведении и требует коррекции, ибо неизбежно влечёт за собой множество терминологических и концептуальных коллизий в различных областях философского зна­ния[6].

Май 1980 г.

© Юрченко А.И.

 


[1] Джохадзе Д.В. Диалектика Аристотеля. С. 117. См.: Он же. Основные этапы развития античной философии. С. 206–207: «“Категории” являются ранним наброском учения Аристотеля о категориях, а его “Метафизика” и “Аналитики”, а также и другие произведения, излагают это учение в более развитом виде». В качестве оппозиции можно привести мнение С. Мансьон, которой, по словам В.П. Визгина, излагаемое в «Категориях» учение представляется «логически более развитым, чем аналогичные учения в “Метафизике” и “Аналитиках”» (см.: Визгин В. П. Указ. соч. С. 159. Прим.).

[2] Джохадзе Д. В. Основные этапы развития античной философии. С. 207.

[3] Аристотель. Соч. Т. 2. Прим. С. 594.

[4] Рожанский И.Д. Естественнонаучные сочинения Аристотеля // Аристотель. Соч.: В 4 т. Т. 3. М., 1981. С. 7.

[5] Там же. С. 9.

[6] В дополнение к изложенному приведём примеры смешения понятий сущности как субстанции и сущности как эссенции. Прежде всего необходимо подчеркнуть, что в данном случае мы имеем дело с элементарным фактом омонимии. Понятия «субстанция» и «эссенция», в рассмотренном выше смысле, в греческом хотя и обозначаются одним именем, но являются диспаратными, не сводимыми к какому-либо ближайшему обобщающему понятию. В отличие от Платона, у которого термин «сущность» был однозначен («бытие само по себе»), Аристотель подвёл под него ещё и другие понятия, создав тем самым прецедент омонимии. В результате, в аспекте русской лексики, считается правомерным такой вопрос: «Какова сущность этой сущности?» (Войшвилло Е.К. Понятие. С. 141). Латинизируя, можно говорить об «эссенции субстанции» (см. прим. 161).

К сожалению, греческое словоупотребле­ние ограничено одним термином: oÙs…a, что и приводит, в частности – в аристотелеведении и в христианском богословии, к колоссальной путанице. Справедливости ради можно отметить, что немалая путаница наблюдается и в отношении латинских терминов «субстанция» и «эссенция», однако это уже другой вопрос.

В частности, при освещении учения Аристотеля о категориях многие современные авторы, которые во главу угла при этом ставят «Категории» и манипулируют терминами «первая» и «вторая сущность», т.е. «первая» и «вторая субстанция», начинают обычно так: «Наиболее полное знание вещи достигается, по Аристотелю, тогда, когда будет известно, в чем сущность этой вещи» (см.: Асмус В.Ф. Античная философия. С. 352). Затем перечисляются десять категорий, первой из которых, естественно, называется «сущность», затем объясняется, что «в своем первоначальном смысле сущность есть предмет» (с. 355), т.е. вещь.

Так сталкиваются два словосочетания: «сущность как вещь» и «сущность вещи» – и возникает коллизия, самими авторами не замечаемая и, к прискорбию, не осозна­ваемая. И далее уже читаем: «Первичная сущность, по Аристотелю, поскольку она находится в единичных вещах, имеет своё основание в материи … (и) своим содержа­нием (совпадает) с материей» (Джохадзе Д.В. Диалектика Аристотеля. С. 146, 149); «Аристотель делит сущности на первичные и вторичные. Первичныесущности единичных вещей – сугубо индивидуальны, вторичныевиды и роды – являются не самостоятельными сущностями, а лишь качествами единичных сущностей, так же как материя и форма являются не самостоятельными сущностями, а лишь моментами сущностей отдельных вещей» (см.: Шептулин А.П. Диалектика еди­ничного, особенного и общего. М., 1973. С. 32–33, и т.д. В этом аспекте см. также прим. 30, 127).

Написано: admin

Декабрь 31st, 2015 | 2:49 пп