Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов

Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи

Диакон Андрей Юрченко и его философско-богословские исследования

В настоящий юбилейный спецвыпуск журнала вошли некоторые статьи известного конфессионального исследователя Андрея Ивановича Юрченко, номинально охватывающие последние три десятилетия его разнообразной творческой деятельности в области славянского источниковедения и переводов со славянского и древнерусского языков, общей лингвистики, античной и современной философии, логики, календарной хронологии и христианского богословия. Каждая из представленных здесь работ отмечена новыми открытиями в различных сферах научного знания или же – в любом случае – переоткрытиями того, что по неведению или же недостаточной компетентности, или даже ангажированности отдельных исследований оказалось отвергнутым и погружённым в Лету забвения.

Первые публикации автора восходят к концу 60-х гг. XX в., ко времени его пребывания в стенах Московской духовной академии (как её называют, Академии у Троицы), которую он закончил в 1970 г. первым в реестре кандидатом богословия и был рекомендован в аспирантуру при Отделе внешних церковных сношений Московского Патриархата (закончил в 1973 г.).

Те давние его работы в основном касались проблем миротворческой деятельности Русской Православной Церкви, клириком которой А. И. Юрченко является уже почти сорок лет. Его диаконская хиротония состоялась 1/14 декабря 1969 г. в день памяти св. праведного Филарета Милостивого ( 792) и была совершена тогдашним ректором Академии тезоименитым епископом Филаретом (Вахромеевым, ныне – митрополит Минский и Слуцкий, Патриарший Экзарх всея Беларуси).

К середине 70-х гг., по оставлении службы в ОВЦС, о. Андрей обратился к изучению вопросов доктринальных взаимоотношений Восточных Православных и так называемых Древних Восточных, или Ориентальных Церквей (техническое именование от внешних – Монофизитские Церкви, самоквалификация – Православные). Именно в то время осуществлялись и обсуждались активные неофициальные богословские консультации между представителями означенных церковных сообществ. Их начало было положено в Орхусе (1964), затем последовали Бристоль (1967), Женева (1970), Аддис-Абеба (1971) и т.д. В последующем неофициальные консультации переросли в официальный богословский диалог в поисках путей к восстановлению некогда утраченного вероисповедного единства Восточных и Ориентальных Церквей.

В результате проведённого о. Андреем анализа рабочих материалов первых собеседований, на которых обсуждались догматические, в частности христологические вопросы, и принятых заявлений в согласительной оранжировке обнаружился ряд не вполне корректных и компетентных или даже вовсе некорректных и некомпетентных подходов со стороны «официальных» богословов к изучению и разрешению проблем дискуссионного характера. Со своей стороны, будучи движим долгом хранения верности Преданию отцов, он счёл за благо обратиться к Священноначалию Русской Православной Церкви с рядом догматических записок, содержавших рекомендации в аспекте выработки богословской позиции православных участников консультаций. Последующие догматические записки о. Андрея также касались выявленных им проблемных моментов в контексте православно-старокатолического богословского диалога. На основании последних церковным магистериумом были сформулированы определения для участников дискуссии от Русской Православной Церкви, что нашло отражение, в частности, на страницах «Журнала Московской Патриархии» примерно в 1976–1977 гг.

Тогда же А.И. Юрченко выступил с остережением в адрес Священноначалия Русской Православной Церкви в связи с выявленной тенденцией к извращению православного евхаристического учения со стороны одного из представителей ленинградских богословских академических кругов. Догматическая записка по данному вопросу в мае 1976 г. была вручена автором лично Святейшему Патриарху Московскому и всея Руси Пимену в Елоховском Богоявленском соборе по окончании вечернего богослужения. Его Святейшество, просмотрев записку в присутствии автора, просил профессора МДА А.И. Георгиевского передать её ректору Академии для изучения[1].



[1] Эту записку и отзыв на неё с приложенной справкой, содержавшей аналогичные выводы, «Предание Церкви о таинстве Евхаристии», подготовленной профессором МДА по кафедре догматического богословия В.Д. Сарычевым, а также и др. сопутствующие материалы в настоящее время можно найти в Интернете

 

В то же время соответствующие материалы автором благоусмотрительно были переданы Председателю Комиссии Священного Синода Русской Православной Церкви по вопросам христианского единства и межцерковных сношений митрополиту Ленинградскому и Новгородскому Никодиму (Ротову). «В результате соответствующих санкций, осуществлённых богомудрым, многоучёным и властным во благо Церкви митрополитом Никодимом, по словам о. Андрея в позднейшей догматической записке от 25 октября 2005 г., мультиплицирование ереси  тогда  было остановлено».

Несколько лет назад, уже в новом веке, данная тема получила ещё более тенденциозное и массированное развитие в связи с распространением в различных околоцерковных, а затем и в церковных изданиях откровенно неправославных взглядов по проблемам евхаристического богословия, по собственной квалификации автора, «прежних махровых обскурантов и вновь вылупившихся пушистых неофитов». А.И. Юрченко не замедлил вступиться за издревле преданное учение веры и в 2005 г. с соответствующим остережением обратился в адрес Патриарха Московского и всея Руси Алексия II и Священноначалия Русской Православной Церкви (см. публикацию материалов в Интернете).

В результате последовавших затем широких обсуждений вопроса в Московской и Санкт-Петербургской Духовных академиях, а также и в ряде других учебных заведений Русской Православной Церкви был констатирован, – если воспользоваться выражением упомянутого проф. В.Д. Сарычева, – очевидный и несомненный, впрочем, и без того плюрализм мнений. Но это является отнюдь не допустимо в аспекте непрестанн­о декларируемого на всех церковных уровнях и всеми церковными устами единства православного вероисповедного самоосознания.

В своём большинстве участники обсуждений заявили о своей неизбывной верности древнему церковному евхаристическому Преданию, призвав к тому же и немногих оппонентов (как ни странно, это –  проф. МДА А.И. Осипов и преподаватель МДА А. Зайцев, активный мультипликатор выходящих за пределы церковного учения взглядов А.Р. Фокин и др.). Но стоит все же помнить, что таковых митр. Московский Филарет квалифицировал как «врагов пресуществления»*.

 

Святейший же Пимен, Патриарх Московский и всея Руси († 1990), писал: «Мы исповедуем, что в сакральный момент [таинства Евхаристии] наитием Святого Духа хлеб и вино реально, действительно пресуществляются, претворяются, преобразуются в истинное Тело и Кровь Христовы. Это чудо превосходит человеческий разум и воспринимается нашей верой»[1]. Со стороны же Патриарха Алексия II и Священноначалия Русской Православной Церкви, отметим, никакой официальной позиции выражено не было. И это при том, что все высокопредстательные церковные чины имеют степени докторов богословия и почетных профессоров. Похоже, что всё то представляемое ими богословие заключается лишь в хранении в безмолвии уст своих и в наложении печати молчания на уста благоверных пасомых.

Иноверным же, т.е. «врагам пресуществления», невозбранно дозволяется «возвышать рог свой» против веры. В частности, не безвредными для пользы и единства Матери-Церкви опусами А. Зайцева, изобилует виртуальный портал Московской Духовной академии. Этим, по словам А.И. Юрченко, был вроде бы удивлён проректор Академии по науке священник Владимир Шмалий. Но было ли это удивление искренним, поскольку он выступил против предложений о полной публикации сборника материалов о традиционном учения о Святой Евхаристии.

Принимая во внимание означенные выше догматико-аналитические исследования о. Андрея, в частности, по христологической проблематике, отметим, что во второй половине 1977 г. ему митр. Ленинградским и Новгородским Никодимом, была поручена разработка доклада от Русской Православной Церк­ви к подготавливаемому (и поныне) Всеправославному Собору по теме: «Православие и Древние Восточные Церкви». В этом аспекте была проделана большая пропедевтическая работа, поскольку многие проблемы в их решении необходимо было переосмыслить и, отказавшись от застарелых стереотипных, зачастую неадекватных трактовок, изложить заново в аутентичном древней православной церковной соборной и святоотеческой христологической традиции свете.



* В качестве иллюстрации можно привести возглашаемое в православных храмах в Первое воскресение Великого поста из чина Торжества Православия анафематствование противников древнего церковного учения о пресуществлении Святых Даров в Евхаристии, в начале XVIII в., включённое в Синодик Недели Торжества Православия: «Неверующии, яко в Тайне Евхаристии святой, или Причащения, хлеб квасный пшеничный – в Тело Христово, вино  же лозное – в Кровь Христову действием Святаго Духа претворяются и пресуществуются кроме видов, и яко по пресуществении под видами хлеба и вина истинное есть Тело Христово и истинная Кровь Христова, и Сам Христос Господь истинно, существенно и вещественно в Тайне сей пребывает, яко Агнец, за грехи мира таинственне закалаемый и в Жертву Богу Отцу приносимый (того ради Хлеб святый в сей Тайне Агнец и нарицается), – сему Таинству неверующии и боголепной чести, яко Самому Богу, не воздающии и не поклоняющиися: Анафема!» (см.: Никольский К., свящ. Анафематствование (отлучение от Церкви), совершаемое в Первую неделю Великого поста: Историческое исследование о Чине Православия. СПб., 1879. С. 257; Анафема: История и XX век / Сост. П. Паламарчук. М., 1998. С. 258; Леонов Вадим, свящ. О вере и неверии в таинство Евхаристии // Благодатный огонь (Прилож. к журналу «Москва»). 2006. № 14. С. 71).

Весьма актуальны и назидательны также многие интернет-статьи прот. Валентина Асмуса, свящ. Вадима Леонова, свящ. Димитрия Пашкова, свящ. Даниила Сысоева и др., в которых в качестве основополагающих прецедентов указываются догматические записки А.И. Юрченко и отзыв проф. В.Д. Сарычева.

[1] Цит. по: Сысоев Даниил, свящ. Евхаристия: человечество Христово или обоженная пища? – Ответ на богословские построения А. Зайцева // Благодатный огонь. 2006. № 14. С. 97.

 

Было подготовлено более 2000 страниц маши­нописных материалов исследовательского и переводного характера. Основные выводы изложены в составленном о. Андреем и представленном по инстанции своде «Материалы к докладу от Русской Православной Церкви по теме из каталога Всеправославных Предсоборных совещаний (о. Родос) по подготовке Святого Всеправославного Собора: “Православие и Древние Восточные Церкви”, подготовленные по благословению Председателя Комиссии Священного Синода Русской Православной Церкви по вопросам христианского единства и межцерковных сношений митрополита Ленинградского и Новгородского Никодима» [архив автора; Машинопись, 1978. – 750 с.; Приложение: перевод статьи проф. свящ. В.-Ч. Самуэля (Малабарская Церковь) «Христология Севира Антиохийского». Abba Salama. A Review of the Association of Ethio-Hellenic Studies. Vol. IV. Athens, 1973. P. 126–190. (предполагается публикация)]. Краткое же изложение выдвинутых подходов в освещении терми­нологической и богословской проблематики в аспекте анализа православной и ориентальной христологических позиций составило содержание обширной догматической за­писки «К вопросу о некоторых аспектах развития современного православного христологического богословия» (июль 1978 г.)[1].

Однако по безвременной кончине митр. Никодима (5 сен­тября 1978 г.), дальнейшая работа над докладом, к сожалению, была приостановлена. Последующие неоднократные обращения А.И. Юрченко к Священноначалию Русской Православной Церкви с соответствующими предложениями по проблеме проведения актуальных догматических изучений необходимого внимания не привлекли.

В процессе работы над богословскими проблемами о. Андрею пришлось основательно изучить и весь комплекс взаимосвязанных философских вопросов. Об этом свидетельствуют его последующие работы, в которых глубоко вскрыт тот невообразимый хаос. Некоторое время спустя появились его статьи «К проблеме категории “сущность” по “Категориям”» (1980), «Декарт исторический против Декарта легендарного: к проблеме понятия “субстанция” в картезианской философии» (1982), «Изборник 1073 года: интерпретация основных древнерусских философских терминов» (1988). Последовал и актуальный для того времени, но обусловленный всем предыдущим, цикл работ (хотя и не без элемента риска) по теме: «К проблеме философской категории “материя”» (1983, 1985, 1989).

В последующем названные статьи в различное время опубликовались в журналах «Философские науки» (серия «Доклады высшей школы»), «Вопросы языкознания», в «Историко-философском ежегоднике’90» Института философии РАН и в ряде др. Затем они вошли также и в вышедшую позднее книгу А.И. Юрченко «Философические и Θеологические опыты» (М.: Книга, 1991).

Статья «К проблеме категории “сущность” по “Категориям”», публикуемая в настоящем специальном юбилейном выпуске обновленного первого номере нашего журнала, посвящена проблеме трактовки универсального понятия «сущность» в контексте трактата «Категории», – трактата, по всей вероятности, восходящего ко временам Аристотеля (уже, по-видимому, после создания Ликея, который упоминается в тексте этого знаменитого сочинения в качестве примера применительно к категории места), но последнему, несомненно, не принадлежащего, поскольку он конфронтирует с подлинными сочинениями Стагирита. Волею судеб, как известно, именно этот весьма небольшой трактат – вместе с последующим «Введением» к нему Порфирия и комментариями Боэция – оказал огромное влияние на развитие логического и философского мышления человечества.

Проблематика «Категорий» продолжает оставаться также в кругу интересов современной формальной логики, философии и богословия. Однако в Новейшее время возникли разночтения в интерпретации этого трактата в целом и категории «сущность», в частности. Авторской задачей являлось восстановление корректного понимания проблемы. И в подтверждение, и в пользу его точки зрения свидетельствует, собственно, вся предшествующая многовековая традиция; представленная им аргументация фундаментальна, проста, иллюстративна и доказательна. Остаётся лишь применить рекомендации автора на практике. И это представляется весьма актуальным, поскольку до сих пор мы наблюдаем рецидивы вульгаризации античного учения о категориях, притом с выходом на современность. Приведём несколько примеров.

Один из исследователей (В.Н. Борисов), приписав «Категории» Аристотелю в статье «О смысле категории “oysia” в философии Аристотеля», выступает с предложением «о разделении категории “oysia” на субстанцию и сущность», не преминув «увеличить общее число выделяемых Аристотелем категорий до одиннадцати». «Если, – по его словам, – сопоставить разделение категории “oysia” на первую и вторую с основным понятием философского учения Аристотеля, то вторая, т.е. сущность в собственном смысле слова, соответствует формам вещей, а первая, или субстанциявещам как соединению форм с материей».



[1] Публикацию см.: Андрей Диакон. Философические и Θеологические опыты. М., 1991.

 

Однако возникает вопрос, как быть с самим Аристотелем, который почему-то именно форму в «Метафизике» называет первой сущностью? И более нигде из подлинных сочинений данный термин не использует? Кроме того, у автора – В. Борисов – некоторые, если не все реалии могут «выступать в качестве и субстанции, и сущности, но в разных отношениях» (в качестве примера он приводит, в частности, вращение Земли…). Остаётся вопросить: что же это такое – «вращение Земли»: форма или соединение формы с материей? Или отношение?

Одиннадцатая категория мнится и В.М. Лурье. В книге «История византийской философии» (М., 2006), обращаясь к рассмотрению якобы нововведённого (?) каппадокийцами понятия «ипостась», он замечает, будто Василий Великий и Григорий Богосло­в заменяют им аристотелевское понятие «первой сущности» и что якобы «делают это так, что значение христианского (?) термина простирается далеко за рамки аристотелевского определения». В итоге Лурье порождает новый миф: «…когда Василий Великий определяет ипостась через аристоте­левскую первую сущность, он на самом деле определяет не столько это по­нятие, сколько его место в новой системе категорий». Следовательно, по словам В. Лурье, «в новом категориальном аппарате одна из десяти категорий Аристотеля (а точнее, одна из двух её разновидностей: первая сущность) заменяется новой категорией – ипостась. Можно, – заключается, – сказать иначе: вместо аристотелевской «первой сущности» будет введена новая категория, одиннадцатая» (с. 82–83).

Было бы крайне интересно знать, где же это Василий Великий с Григорием Богословом говорили об этом (даже вели счёт категориям, да ещё и по Аристотелю)? Также было бы интересно знать, что такое первая сущность как одна из двух разновидностей категории (тоже категория)? По смыслу речи так и выходит. Но ведь тогда и у самого Аристотеля было бы одиннадцать категорий. Быть может, не стоило ломать копья, простираясь уж столь «далеко за рамки аристотелевского определения»?

Продолжим. А.И. Сидоров, хотя прямо и не выдвигает столь радикальных прожектов, однако как и В.Ф. Асмус, имплицитно сокращает количество категорий до девяти. Он трактует категорию «сущность» редуцированно, и понимает её как «самобытное, независимое единичное бытие». Потому и утверждает, будто «субстанция… только определяется посредством категорий, но сама по себе, по сути, не есть категория». А это ведь и означает, что фактически категория «сущность» как категория упраздняется[1].

В XV в. немецкий теоретик музыки Адам из Фульды упрекал своих учеников: «Несчастные, позорно вам не знать, что сказал Боэций в своих “Наставлениях к музыке”». В данном случае нам лишь остаётся повторить эти горькие слова, несколько перефразируя, опираясь, пусть и не на сами «Категории», а лишь на комментарий римлянина к сему трактату: «Несчастные, позорно вам не знать, что сказал Боэций!».

Последуем далее. 16 марта 1986 г., в Прощёное воскресение, А.И. Юрченко посчастливилось открыть греческий источник древнего славянского (как это оказалось в результате), переводного письменного памятника, восходящего к X в. и известного как «Написание о правой вере»*. В историографии этот текст при недостаточности оснований искусственно связывался с именем просветителя славян св. равноапостольного Константина-Кирилла (ок. 827–869). Большинство славистов до открытия о. Андрея так его и воспринимали – в контексте псевдоатрибуции. После встречи и беседы с Д.С. Лихачёвым, который высоко оценил открытие А.И. Юрченко, статья была опубликована Институтом русской литературы АН СССР (Пушкинский дом) в «Трудах Отдела древнерусской литературы» под редакцией академика Д.С. Лихачёва (М.; Л., 1990. Т. XLIII. С. 255–260; с приложением фрагментов греческого и славянского текстов памятника).

Данное открытие многими исследователями [замечательный чешский славист, патролог и богослов Войтех Ткадльчик, с которым автор состоял в творческой переписке; профессор-протоиерей Павел Алеш, тогда продекан Православного богословского факультета в Прешове (Словакия); видный российский славист и исследователь Кирилло-Мефодианского наследия проф. Е.М. Верещагин и др.] было квалифицировано и расценено как сенсация.

Сама по себе глубокая древность памятника у большинства ученых не вызывала и не вызывает сомнений: по мнению Ткадльчика, он относится к X в. Это означает, что переводной текст возник в то время, когда первый славянский литературный язык ещё только складывался и объективно не обладал возможностью, согласно одному из исследователей, адекватно «перевыразить сложнейшее греческое богословствование»[2].



[1] См.: Преп. Анастасий Синаит. Избранные творения. М., 2003. Прил. С. 429–430. Прим. 2.

* Этот памятник представляет собой перевод фрагмента вероисповедного характера из Большого апологетика св. Никифора Исповедника, Патриарха Константинопольского (ок. 758–828). Редакция нашего журнала также приступила к подготовке современной публикации этого открытия: «К проблеме идентификации одного из древнейших памятников славянской письменности, известного прежде как “Написание о правой вере” св. Константина–Кирилла, просветителя славян»

[2] См.: Верещагин Е.М. Церковнославянская книжность на Руси: Лингвотекстологические разыскания. М., 2001. С. 63. Прим. 23.

 

По этой причине древний транслятор в осуществление своего просветительского подвига зачастую вынужден был принимать на себя и такую важнейшую функцию как функция языкотворчества. При этом, естественно, даже у одного и того же переводчика «первой руки» могли наблюдаться варианты в передаче лексики оригинала, в том числе, что является особенно важным, – лексики терминологичекой. Отсюда и широкая терминологическая флуктуация, характерная для древних письменных переводных памятников, каковыми в значительной мере первоначально и являлись памятники славянские или славяно-русские. Это с очевидностью проявилось и в тексте «Написании о правой вере», в котором наблюдается интенсивная флуктуация славянской богословской терминологии, фактологически отражённая в статье. Следовательно, он и может быть рассмотрен как принадлежащий к древнейшему периоду истории становления и развития древнего общеславянского книжно-письменного языка[1].

Однако всё это без соответствующего, применительно к случаю, исходного фона весьма затрудняло анализ сложения и функционирования языка, усложняло процесс проникновения и погружения в тайники духовной культуры народа, выраженной в литературном творчестве, согласно выражению филологов XIX в., «воспознание познанного» (Wiedererkenntnis der Erkannten), т.е. истолкование соответствующих древних текстов. Это относится и к памятникам, не подверженным порче в аспекте их происхождения и бытования, но именно это последнее условие – «воспознание познанного» – не было соблюдено применительно к «Написанию о правой вере».

Отсюда становится понятной общекультурное, общецивилизационное значение открытия греческого оригинального текста, лежавшего в основании древнего славянского перевода. Человечество обрело достаточно обширную древнюю билингву, один из компонентов которой представлен вполне развитым к тому времени языком и может служить важным инструментом к пониманию и описанию механизмов начального славянского языкотворчества.

Последнее, безусловно, касается не только древней славянской письменности. В качестве параллельного примера можно привести плохо сохранившиеся и недостаточно исправные готские тексты, которые иначе не поддавались расшифровке. Уже Якоб Гримм (1785–1863) полагал необходимым, чтобы рядом с ними печатался текст греческого оригинала (своего рода соиздание греческого текста). Он утверждал, что греческая основа – это «самое полезное и самое необходимое для понимания и оценки», в частности, готского перевода Библии, осуществлённого епископом Вульфилой. Не случайно публикатор Готской Библии В. Штрейтберг, наряду с воспроизведением порой отличающегося невразумительностью переводного текста, параллельно ему поместил необходимый для понимания текст греческого, положенного Вульфилой в основу перевода,  оригинала[2].

«Действительно, что пользы от точного воспроизведения [самого по себе] источника, если текст объективно не понятен? – вопрошает Е.М. Верещагин и тут же отвечает. – Вопрос риторический! Такая публикация именно не полезна: ведь субъективно текст может представляться понятным, … а отсюда исследователи, ничего не подозревая, впадают в заблуждения. Так [пусть и редкие] интерпретаторы славянской версии “Написания о правой вере”, переводя её на русский язык, … добросовеcтно заблуждались, вследствие чего не избежали многочисленных погрешностей и приписали составителю текста грубейшие догматические заблуждения»[3].

Е.М. Верещагин имеет в виду первый анонимный перевод «Написания о правой вере» на русский язык под странным – уже само по себе – именованием «Начертание правой веры святых равноапостольных Кирилла и Мефодия, просветителей славян», опубликованный в журнале «Воскресное чтение» (1840–1841. № 45) и позднее переиздававшийся, а также перевод В.В. Бородич «Написание о правой вере, сказанное блаженным Константином Философом, учителем о Боге словенского народа» (Журнал Московской Патриархии. 1969. № 4; републикация: 1982. № 2). Именно поэтому «в теории и практике лингвистического источниковедения и издания древних переводных славянских текстов отчётливо выделяется исследовательское поле, связанное с подключением греческих оригиналов»[4]. Так у исследователей появляется возможность проявить творческие способности на сем исследовательском поле, тем более, что в качестве одного из приложений к статье воспроизведен первый опыт применения разработанного проф. Е.М. Верещагиным и А.И. Юрченко эдиционного метода, называемого билинеарно-спатическим.

В преддверии празднования 1000-летия Крещения Руси А.И. Юрченко осуществил перевод на русский язык замечательного произведения древнерусской литературы «Слова о законе и благодати» митрополита Киевского Илариона († 1054). Позднее перевод, в качестве восполнения упущенного ранее, был опубликован в последнем томе «Памятников литературы Древней Руси: XVII век. Кн. III» (сост. и ред. А.А. Дмитриева, Д.С. Лихачева; сост. 12-го выпуска С.И. Николаева и А.М. Панченко; послесловие Д.С. Лихачева. М.: «Художественная литература», 1994. С. 599–616). К 2000-летию христианства А.И. Юрченко принял участие в подготовке юбилейного сборника «Россия и Святая Земля: Русское присутствие в Палестине: Страницы истории», опубликованный Комитетом по телекоммуникациям и средствам массовой информации Правительства Москвы (М., 1999; авторство I и II глав).



[1] См. там же. С. 77.

[2] См. там же. С. 55.

[3] Там же. С. 55–56.

[4] Там же. С. 56.

 

В последующем А.И. Юрченко занимался вопросами исторического, календарно-хронологического, лингвистического и богословского характера. В течение нескольких лет он был автором и редактировал периодический сборник «Рубежи ратной славы Отечества», выпускавшийся упомянутым Комитетом Правительства Москвы при участии Института военной истории Минобороны России. В сборнике освещаются памятные даты – дни воинской славы (победные дни) России. Комитет издал его книгу «Освобождение Москвы от польско-литовской интервенции в 1612 г.» (1999) и сборники «Россия и Крым» и «Россия, Крым и город русской славы Севастополь. Документы и материалы: 1783–1996» (1997). На основании книги «Краткая история календаря» (1998; републибликация: Мосгорпечать, 1998) были откорректированы планы руководства Российской Федерации и г. Москвы по встрече XXI в., III тысячелетия и празднования 2000-летия Христианства (прежде праздничные мероприятия намечались на 31 декабря 1999 г. – 1 января 2000 г.).

Сейчас уже можно вспомнить: Указ Президента Российской Федерации «О подготовке к встрече третьего тысячелетия и празднованию 2000-летия Христианства» от 6 февраля 1998 г. со всею очевидностью был ориентирован на проведение этих мероприятий с привязкой именно к рубежу 1999–2000 гг. Но, вероятно, из-за хитрой уловки составителей-редакторов текста Указа, он не содержал никаких конкретных дат, кроме, естественно, даты подписания… По этому поводу, как заметил Герман Бройдо, весьма солидная столичная газета писала: «Один из ответственных чиновников Правительства полагает, что новое тысячелетие начнётся в 2000 г., другой берёт за точку отсчёта 2001 г.».

Что касается самого Президента, то в одном из своих новогодних телеобращений он утверждал, будто новый век наступит 1 января 2000 г. «Согласился с этим, – не преминул отметить упомянутый журналист, – и его преемник – В. Путин. “Секвестром календаря” остроумно назвал это большевистское стремление обогнать время московский историк и богослов [Андрей] Юрченко, весьма глубокий знаток календарных систем»[1].

Таковы же, как первоначально и у Президента Российской Федерации и его окружения, были умонастроения и Правительства Москвы, и Патриарха Московского и всея Руси. Ведь несколько ранее, как уже отмечалось, на совещании в Иерусалиме была намечена встреча 2000-летия Христианства на 7 января 2000 г., в день празднования Рождества Христова, что не выдерживало критики и о чем диакон Андрей  лично напоминал Его Святейшеству. Как следствие – последующие ошибочные выводы и планы, о чём тогда активно писали столичные газеты: 1999 г. был объявлен предпразднственным и предпраздновался, 2000 г. намечался быть попразднственным и было назначено время торжественного приема, естественно, с 31 декабря 1999 г. на 1 января 2000 г. по случаю… Но здравый смысл при настойчивой активности нашего автора возымели свой результат. За полтора месяца до 2000 г. на основании доклада, подготовленного по материалам книги А.И. Юрченко и представленного на заседании Правительства Москвы, ранние выводы и рекомендации были отменены, планы откорректированы и приведены в соответствие с круговращением небесных сфер. Несколько ранее – весной 1999 г. – А.И. Юрченко был привлечен в качестве эксперта-консультанта к подготовке Послания Президента Федеральному Собранию Российской Федерации. Тем самым были внесены коррективы и Россия торжествовала юбилей в согласии с Вселенским Православием и всем миром.



[1] Бройдо Г. Время встречи изменить нельзя // Аэропорт: Иллюстрированный журнал для авиапутешественников. 2000. № 6 (9). С. 16–17.

Б.Н. Ельцын к тому времени будучи в отставке (по всей видимости, именно подобным оригинальным образом решил ознаменовать «начало» нового века и нового тысячелетия), вместе с Патриархом Алексием II праздновал 2000-летие христианства на Святой Земле … 7 января 2000 г. При этом были приглашены и представители тех православных и вообще христианских сообществ, которые менее двух недель назад – т.е. 25 декабря 1999 г. – отмечали лишь 1999-е Рождество Христово, если, конечно, гипотетически предположить, что Христос родился 25 декабря 1-го г. н.э. Но тогда 2000-е Рождество Христово они же должны были бы праздновать лишь 25 декабря 2000 г. Что же касается 2000-летия Христианства, то его по гипотетическим же подсчётам им бы следовало отмечать 25 декабря 2001 г.. поскольку именно тогда Христу гипотетически исполнилось бы 2000 лет (2001+1=2000). Православным же старостильникам при этом нужно было бы подождать ещё почти две недели – до 7 января 2002 г. Но они торжествовали, опередив время во всяком случае на два года.

В действительности же, как полагал церковный историк проф. В.В. Болотов, не только день и месяц, но и год Рождества Христова на основании имеющихся данных научно установлен быть не может. Фактически так оно и есть. «Когда в 1899 г. на заседании Комиссии Русского астрономического общества по реформе календаря, на котором учёный присутствовал в качестве представителя Святейшего Синода Русской Православной Церкви, была затронута проблема исходного момента (эпохи) перспективной системы всемирного летосчисления, он заявил: “Год рождения Христа лучше исключить из списка тех эпох, на которых Комиссия может остановить свой выбор. Научно год рождения Христа (даже только год, а не месяц и число!) установить невозможно» (цит. по: Краткая история календаря. М., 1998. С. 36; см.: Селешников С.И. История календаря и хронология. М., 1970. С. 190).

В настоящее время предполагается, что это знаменательное событие произошло по крайней мере ранее 4-го года до новой эры, именуемой, однако, эрой от Рождества Христова. Ведь царь Ирод Великий, при котором, согласно Евангелию от Матфея, родился Христос (Мф. 2, 1: «Иисус родился в Вифлееме Иудейском во дни царя Ирода…»), почил от дел земных именно в том году. А прежде он устроил «избиение младенцев» в Вифлееме «от двух лет и ниже» (Мф. 2, 16). Святое же семейство в опасении ожидавшихся преследований после поклонения волхвов и по их совету бежало в Египет и пребывало там «до смерти Ирода» (Мф. 2, 13–15).

 

В начале нового века и нового тысячелетия наш автор занимался, в частности, исследованием проблемы семантики имени прилагательного. В течение многих столетий, наряду с корректным – осознанным или же интуитивным – пониманием проблемы, наблюдалась и интенция к редуцированию смысла адъектива и к сведению его к значению качества, свойства, признака предмета. В действительности же имя прилагательное являлось и является изначальным субстантивом, означающим сам предмет, обладающий соответствующим качеством, свойством, признаком.

В настоящее время, если и сохраняется собственно название прилагательного – имя, то употребляется оно в несколько небрежительно звучащем словосочетании призначное имя. А ведь некогда не было ни понятия качества, ни, соответственно, термина для его обозначения. Традиционно появление таковых возводят к лишь Платону. Примерно в это же время (прохронометрируем условно – всего за 400 лет до н.э.) стали появляться и абстрактные существительные именно как знаки качеств, свойств и признаков. И что же тогда в течение многих веков существования письменного языка могло обозначать издавна существовавшее имя прилагательное, коль скоро о качествах не мыслилось? – Ничего? Гомер, полагаем, с этим категорически не согласился бы, поскольку он активно использовал эти имена: лишите их смысла и не станет Гомера.

В 2004 г. появилось два издания книги А.И. Юрченко «Прилагательное: потерянное и возвращённое имя». В ней в широком историческом контексте показана очевидная сама по себе противоречивость и элементарная ошибочность нынешних школьных и академических представлений в трактовке имени прилагательного. Как следствие была предпринята попытка восстановления подлинного смысла адъектива, безусловного исконного и всевременного семантического субстантива – субстантива, естественно, конкретного, являющегося знаком, и, согласно сказанному, отнюдь не качества, как это в течение последних столетий обыкновенно безграмотно утверждается, но знаком предмета, обладающего соответствующим качеством, которое само по себе обозначается абстрактным именем существительным – мотивированным соотносительным адъективом.

В свете корректного предметного значения лексем данного класса, отнюдь не вновь изобретённого, но восстановленного, буквально реанимированного о. Андреем, подлежат пересмотру и адекватной реконструкции, как убедительно показано в его труде, многие устоявшиеся и пустившие глубокие корни в языкознании (и не только) псевдонаучные шаблоны и стереотипы в контексте теории имени вообще и имени прилагательного, имени существительного, имени числительного, причастия и других частей речи. Это имело место, в частности, в теории предикации, теории предложения, теории силлогизма (в формальной логике) и многих иных связанных с этим аспектов современной лингвистической науки, а также логики, философии и, – само по себе разумеется, – богословия. Кроме того, стало очевидным, что в этом ряду проблем следует обратить внимание также и на семантику глагола.

Теперь слово за теми, кто в течение многих лет громоздил и продолжает громоздить нелепость на нелепость, извратив и извращая далее, можно сказать, основы языкознания и посягая даже на сам ни в чём не повинный язык как способ существования-проявления человека.

Когда Л. Витгенштейн в «Логико-философском трактате» (3.3.2.3),  говорит, будто в предложении «Зелёное есть зелёное» «первое слово есть собственно имя, а последнее – прилагательное» и будто «эти слова имеют не просто различные значения, но они являются различными символами», то он элементарно ошибается и утверждает очевидную нелепость. И в субъекте, и в предикате предложения тождества лексема «зелёное» в обеих позициях представляет собой имя прилагательное и в обеих же позициях – это один и тот же символ, обозначающий одно и то же – зелёный объект. Можно подставить это значение и в S, и в P, чтобы легко и надёжно убедиться в этом. Это правило было известно и Витгенштейну (4.241). Интересно, что сказал бы Витгенштейн по поводу предложения-тавтологии: “Сократ есть Сократ”?

В.А. Успенский, который понаслышке знаком и с Фреге, и с Витгенштейном, как бы «развивая», т.е. доводя до абсурда тезис последнего и безграмотно примешивая сюда и авторитет первого, вообще полагает, будто в случае, если прилагательное стоит в предикате, то оно вообще ничего не значит. Согласно его глубокомыслию, «слово “задумчива” во фразе: “Она задумчива” – ничего не обозначает: это предикат» (с. 70, 94). Словом, остается надеяться, что всё-таки настанет время, когда всей этой «бессмысленности» имён прилагательных будет положен конец.

 

Буквально только что, в начале нынешнего года, из-под пера А.И. Юрченко вышел пространный исследовательский трактат «“Воипостасное” и “Леонтий Византийский”: демифологизация наукообразия», который публикуется в настоящем выпуске журнала. Здесь автор, – используем эвфемизм, – не просто вербально, но по существу повторил седьмой подвиг Геракла, но лишь в ином, хотя и не менее захламленном ареале. И по примеру Александра Македонского разрубил гордиев узел неимоверно запутанных проблем в аспекте трактовки одного из ключевых терминов в христологическом богословии – термина «воипостасное».

Последний долгое время связывался с трактатом «Против несториан и евтихиан», атрибутируемым авторству Леонтия, именуемого в наше время Византийским. Однако оказалось, что такого Леонтия в принципе никогда и не существовало, а был лишь просто Леонтий Монах. Титулование же «Византийский» ему приписано ошибочно в результате отождествления с Леонтием, Византийским схоластиком, имя которого изначально обретается в надписании совсем иного трактата – «О сектах». Долгое время около дюжины подобных трактатов, опубликованных, в частности, в Патрологии аббата Миня, приписывались измышленному автору под именем «Леонтий Византийский». Когда же status quo было восстановлено, первого Леонтия вопреки здравому смыслу по-прежнему продолжили именовать Византийским, а последнего не только лишили принадлежавшего ему древнего титулования, но и украсили приставкой «Псевдо-». Такова ирония судьбы.

Что же касается самого трактата «Против несториан и евтихиан», то он на поверку оказался интерполированным. Вместе с упразднением инородного фрагмента, содержавшего весь спорный терминологический пакет лишь из трёх лексем, исчез и повод для связи термина «воипостасное» с именем «Леонтия Византийского». Аналогичным образом испарился и тезис, будучи перенесён теперь в иную инстанцию, – о введении якобы последним данного термина в христологическое богословие.

Изъятие «интерпол»-фрагмента отнюдь не устраняло, однако, необходимости его расшифровки, поскольку проблема его интерпретации в течение многих десятилетий, собственно, и была главным камнем преткновения – в его исходном варианте, т.е. в случайном контексте, фрагмент не поддавался  осмысленному пониманию и истолкованию. Нашему исследователю пришлось прибегнуть к испытанному римлянами, правда, в несколько ином варианте, методу – «разделяй и … интерпретируй». Итак, если текст оказался с очевидностью компилированным, то исторгнув из него всего лишь одну строку, удалось, наконец,  придать ему и осмысленность пусть вовсе и не ту, какой все жаждали. Однако найденное решение обрело и подтверждение в одной из обнаруженных параллелей в творениях прп. Максима Исповедника. Таков путь познания истины: от интерполяции через компиляцию к истинной интерпретации.

Попутно А.И. Юрченко не преминул сделать ещё одно открытие, хотя и в несколько иной области. В процессе работы он использовал относящийся к VI в. грекоязычный трактат Феодора Раифского «Приуготовление», в отношении к которому ставилась задача выявить параллель анализируемому фрагменту из сочинения «Против несториан и евтихиан. В русском переводе трактата, предложенном А.И. Сидоровым, ему удалось обнаружить одну, восходящую к сохранившимся древним рукописям памятника принципиальную некорректность, которая заключена в дефиниции ипостаси (в парафразе): ипостась есть видовая (e„dik») сущность. Через славяно-русский переводной Изборник великого князя Святослава Ярославича 1073 года и список его греческого протографа IX–X вв., содержащие соответствующий фрагмент, автору удалось восстановить корректное чтение: ипостась есть особая („dik»), то есть частная (merik») сущность.

Как видим, цена вопроса – лишь одна лишняя литера « e », некогда вкравшаяся в текст трактата и получившая запечатление уже в рукописи (или рукописях) по крайней мере X в. Однако эта буквица внесла безусловный переполох: благодаря беспечной вульгаризации А.И. Сидорова, можно сказать, рушилась вся традиция (почти по Лейбницу). Но всё возвращается на круги своя…

Завершая предварение публикации работ кандидата богословия диакона Андрея Юрченко, в заключение отметим следующее.

В предлежащий читателю сборник статей А.И. Юрченко, имеющий в некотором роде характер терминологического, но с широким концептуальным контекстом, вошли упомянутые выше и другие его опыты: «К проблеме категории ”сущность” по ”Категориям”», «Декарт исторический против Декарта легендарного: к проблеме понятия “субстанция” в картезианской философии», «Материи нет, есть материи! (Партликбез – по антимату?)», «К проблеме эксцерпции :поллинария Лаодикийского» и «”Воипостасное” и ”Леонтий Византийский”: демифологизация наукообразия».

 

О некоторых из настоящих публикаций сказано выше. Статья «Декарт исторический против Декарта легендарного…» является своеобразным продолжением таковой «К проблеме категории “сущность” по “Категориям”» применительно к латинскому термину “субстанция”. Статья «Материи нет, есть материи» (исходное название: «Партликбез – по антимату?» – в своё время, в 1989 г., бывшее весьма актуальным, ныне несколько изменено в унисон с афористическим высказыванием Н.А. Бердяева: «Науки нет, есть науки») представляет собой некоторый гротеск, ярко отражающий состояние той мировоззренческо-парадигмальной «науки», именуемой «диалектическим материализмом», в аспекте ее основополагающей категории «материя». Как оказалось, согласно выводам автора, «в русле декларируемой в качестве монистической философской системы ныне существует, можно сказать, сколько философов – столько и “материй”, а сколько “материй” – столько и философий!».

Название статьи «К проблеме эксцерпции : говорит само за себя. Можно лишь отметить, что данная эксцерпция «одна природа Бога Слова воплощённая», некорректно вырванная из оригинального контекста – послания Аполлинария Лаодикийского императору Иовиану (363) и вне него не имеющая смысла, некогда оказалась  связанной с авторитетом  св. Афанасия Великого, именем коего была ложно надписана упомянутая эпистола.

Так называемые аполлинарианские подлоги, или псевдоэпиграфы, для последователей Аполлинария стали средством и целью уберечь сочинения своего учителя от изъятия и сожжения. Эта эксцерпция около 428 г. вне оригинального контекста была воспринята св. Кириллом Александрийским за действительно принадлежащую св. Афанасию и стала ключевой в его христологическом учении, в котором он преступил пределы Православия (проф. В.В. Болотов). Вполне понятно, к каким последствиям, принимая во внимание коптскую горячность и ригористическую бескомпромиссность св. Кирилла, это могло привести и, как известно, в конечном итоге и привело – Церковь раскололась…

По существу эта бессмысленная эксцерпция, обладающая, однако, даже в деформированном виде откровенно монофизитским колоритом, стала своеобразным логотипом для обеих сторон, православной и ориентальной, будучи толкуема при этом на все лады, ибо подлинный её смысл вне оригинального контекста не мог быть постигнут. С целью вскрыть действительную интенцию злосчастной эксцерпции о. Андрей, прежде всего, вернул её в среду происхождения. Так были развеяны сомнения в её подлинно монофизитском смысле: «Исповедуем… не две природы одного Сына, одну поклоняемую, а другую непоклоняемую, но одну – природу Бога Слова, [лишь] воплощённую и поклоняемую [теперь] с плотию Его единым поклонением».

В вариации  – эксцерпция аполлинарианского происхождения, не говоря уже о православной христологии, не вписывается даже в ориентальную христологическую доктрину, поскольку в последней речь идёт о единой сложной, богочеловеческой, богомужной природе Христа, :, не тождественной простой природе Бога Слова, что означена в эксцерпции .

Существует и другая вариация формулы – единая природа Бога Слова воплощённого. Последняя вполне осмысленна и соответствует ориентальной, – но не православной, – христологической доктрине. Она тождественна именно таковой, приведённой выше: единая сложная, богомужная природа Христа,  и элементарно трансформируется в неё, ибо Христос и есть Ò воплощённый Бог Слово.

Формула  неоднократно встречается и у св. Кирилла Александрийского. Это является подтверждением того, что ему не чужда по смыслу и формула, хотя эксплицитно она у него и не встречается. Однако, начиная, по всей вероятности, со времён императора Юстиниана и оканчивая нашими днями, это голословно отрицается, вопреки, как это очевидно, неопровержимым фактам[1]. В частности, это весьма выразительно демонстрирует свящ. Олег Давыденков[2].

Выражаем надежду, что специалисты в области религиоведения, философии, логики, лингвисты, богословы и все интересующиеся поднимаемыми на страницах этого специального выпуска получат возможность сквозь призму широкой интеллектуально-творческой деятельности представителя одного из религиозных сообществ, в данном случае – Русской Православной Церкви, наблюдать спектр внутренних процессов вероисповедного характера непосредственно в недрах этого сообщества, в том числе и деятельности в богословской и апологетической сферах, где в течение последних десятилетий ведутся довольно острые дискуссии по христологическим, евхаристическим и другим проблемам. Кафедра же государственно-конфессиональных отношений и существующая при ней редакция журнала «Государство, религия, Церковь…» Российской академии государственной службы при Президенте Российской Федерации постарается продолжить публикации актуальных сочинений и в дальнейшем.

 

©  Шмидт В.В.



[1] См. по вопросу: Андрей Диакон. К вопросу о некоторых аспектах развития современного православного христологического богословия // Он же. Философические и Qеологические опыты. С. 150–151 и др.; Он же. Проблемы ориентальной христологии и христологии вообще // Государство, религия, Церковь в России и за рубежом. 2007. № 3–4 (40–41).  С. 94–135.

[2] Давыденков О.В. Традиционная христология нехалкидонитов с точки зрения святых отцов и Вселенских Соборов Православной Церкви. М., 1998; Он же. Христологическая система Севира Антиохийского: Догматический анализ. М.. 2007.

В 2008 г. О.В. Давыденков в РАГС защитил кандидатское исследование «Философско-догматическая система Севира Антиохийского и ее место в истории византийской философско-теологической мысли» по специальности 09.00.13 – религиоведение, философская антропология, философия культуры. Учитывая, что всякий дух утверждаясь в мире, отстаивает свою истину, да и научность рациональная, обладающая своими критериями истинности и достоверности, приемлет по аналогии многое как истинное и достоверное, а потому не затворяет двери и способствует его становлению. Но всякая ли истина и достоверность правдивы, что суть их правда? Поскольку и мы, как и многие, имели отношение к состоявшейся защите о. Олега Давыденкова, с благодарностью прибегаем к настоящей публикации о. Андрея, чтобы выразить свое дистанцирование в части правды по О. Давыденкову, которая стала научно санкционированной истиной.

Написано: admin

Декабрь 31st, 2015 | 2:44 пп