Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов



Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи

Эволюционные истоки отношений собственности и власти

Бурное развитие науки, прежде всего информационно-компьютерных и биологических технологий, открывает перспективу интеллектуальной реконструкции эволюционных истоков отношений собственности и власти как фундаментальных регуляторов социальности, что позволяет глубже понять сущность и природу многих процессов и феноменов современности.

Журнал «ГС» обращает внимание своих читателей на статью, посвященную этой проблеме, и предлагает в дальнейшем обсудить ее на своих страницах в рубрике «Клуб «Дискуссия»».

Андрей АНДРЕЕВ — военный психолог

Заря информационной цивилизации и экономики знания обусловила небывалый всплеск внимания к проблеме человека. Особый интерес вызывает выявление его амплуа участника отношений собственности и власти, места и роли гражданина в структуре рыночной экономики и в институтах парламентаризма.

Формирование отношений собственности и власти есть неотъемлемый компонент длительного и многотрудного процесса антропосоциогенеза. Отнюдь не люди придумали исходно стихийно (по умолчанию) складывавшееся социальное размежевание природных предпосылок жизни и инструментальное создание (по договоренности) институтов власти путем заключения всех устраивавшего общественного договора, как полагал Жан-Жак Руссо. И отнюдь не кража (несанкционированное хозяином, т.е. тайное, присвоение чужого имущества) стала источником собственности, что утверждал Жозеф Прудон. Обе ключевые формы небиологического регулирования социальных отношений в течение многих тысячелетий формировались вместе с человеком современного вида, выступая фундаментальными, «опорными» направляющими процесса зарождения, развития и последующего развертывания его социальности. В то же время они не были впрямую заимствованы людьми ни от своих зоологических предков, ни из недр мира так называемых «общественных» животных и насекомых.

Обращаясь к терминологии современной математической теории безмасштабных сетей [1], можно вести речь о двух типах универсально устойчивых узлов —концентраторов социальных связей складывающейся сети новых отношений между формирующимися людьми: общинными — в плане взаимодействия социальных коллективов (общностей) с окружающей внешней средой и родовыми — применительно к координации совместной жизнедеятельности различных групп индивидов и организации взаимопомощи внутри первичного локального социума. Важно отметить, что устойчивость такого рода сетевых структур и «обволакивающих» их социальных групп принципиально превосходит устойчивость «населяющих» данную систему отдельных индивидов. Последние беспрепятственно «протекали» через сложившийся поведенческий «скелет» социума в течение многих поколений, пока агрессивный напор пассионарных этносов не ударял по сетевой сердцевине утративших эффективность отношений собственности, а также по связанным с ними традициям властвования и, пусть предельно примитивным, институтам властной координации в рамках исходно сложившейся модели социальной жизни. Кстати, предлагаемый подход позволяет усомниться в оценке постиндустриального социума как «сетевого общества» [2]. Таковыми были, есть и будут любые формы организации человеческого общежития, начиная с локальных родовых общин эпохи завершения процесса антропосоциогенеза.

С позиций рефлексивного анализа можно отчетливо выявить грани системного видения эволюционных истоков отношений собственности и институтов власти. То есть того, как складывалась объемная (и диалектически противоречивая) картина взаимодействия этих двух структур первичных социальных связей (орудийной и поведенческой) основных элементов новой системы — наделенных сознанием и волей индивидов — в едином социальном субстрате.

До недавнего времени в отечественной палеоантропологии акцент делался почти исключительно на орудие труда и деятельность по преобразованию с его помощью окружающей человека природы. В тени, к сожалению, оставались обычай поведения как своего рода идеальное «орудие общения» и, соответственно, целесообразная деятельность регулирования отношений между индивидами и их группами (половыми и поколенческими) внутри складывавшейся родовой общины. Духовно-идеальную основу первичного социума можно себе представить в виде психологического «присутствия» родственных и сотрудничающих друг с другом индивидов не только в реальной жизни, но и в виртуальном сознании друг друга. Зарождение связанных с данным процессом норм первобытного общежития предполагает взаимную психологическую представленность формирующихся людей друг в друге.

Совсем иначе выглядит процесс антропосоциогенеза в концептуальных схемах этологии и социобиологии, биополитики и биосоциологии. «Граница» зоологического и социального «миров» зачастую стирается либо неправомерно трактуется в духе прямой, непосредственной преемственности, причем скорее в картинно-литературном, нежели в строго научном варианте. В качестве «неотразимых» эмоциональных аргументов речь идет, например, о «территориальном императиве» защищающих места своих лежбищ и охоты львиных прайдов мозамбикского заповедника Горонгозо. О «разделении труда» в стае гиеновых собак во время загона добычи или кормления щенков в танзанийском природном парке Серенгети. О «рыцарском благородстве» самцов обезьян-бабуинов либо самки крохотной антилопы Гранта, защищающих детенышей от нападения леопардов ценой собственной жизни. И о других, подобных им, эпизодах «социальной деятельности» и «этологии собственности и власти» в зоологических стаях при практически полном игнорировании роли труда и орудий, а также зарождения специфически социальной деятельности речевого и трудового общения в процессе антропосоциогенеза [3].

В принципиально ином плане проблема диалектической взаимосвязи экологических и психофизиологических факторов процесса антропосоциогенеза в феноменологическом и теоретическом планах поставлена в отечественной философской науке. В частности, речь может идти о коэволюции развития первичных пространственно-временных представлений как природного и биологического основания связанного с ними процесса генезиса отношений собственности и институтов власти. Преемственность в данном контексте отнюдь не сводится к генетическому (психическому) «наследованию» или к визуально обусловленному заимствованию групповых зоологических инстинктов так называемых общественных животных. Это касается даже тех компонентов психики и этологии, которые, казалось бы, напрямую эволюционно и функционально роднят нас с животным миром. Дело в том, что они действуют принципиально иначе, будучи органично «включенными» в организм человека и в структуру сообщества людей как в системы более высокого уровня [4]. Поэтому целесообразно вести разговор в данном случае о природно-биологических и психофизиологических предпосылках становления (зарождения) на месте стадности и специфически животного эгоистического «индивидуализма» исходных ключевых институтов первичной социальной организации. Последние складываются вкупе с формированием сознания индивидов и их конструктивной деятельности во внешнем предметном и во внутреннем виртуальном мирах.

Конечно, человек — продукт эволюции природы. Однако это касается главным образом биологической составляющей популяции Homo Sapiens. Социальный «облик» человека современного вида сформировался на основе эволюции внутренних природных предпосылок (прежде всего двуногой походки, многообразных функций рук, дихотомии больших полушарий головного мозга). И во взаимодействии ископаемых предков друг с другом посредством сознания (на основе мышления, рефлексии и виртуальности как его фундаментальных свойств), языка и речи в процессе целесообразного преобразования окружающей природной среды с помощью орудий и средств труда.

Иными словами, все виды живых существ, включая млекопитающих, под давлением естественного отбора адаптируются к окружающей их среде, но только человек, сверх этого, способен ее целенаправленно преобразовывать, приспосабливая в определенном диапазоне к своим динамично меняющимся нуждам и задачам. Рецепторные механизмы психики млекопитающих способствуют формированию базовых форм группового поведения, образно названных нобелевским лауреатом Конрадом Лоренцом «этологическим скелетом» зоологического вида. Имеются в виду комплексы знаков и сигналов, инстинктов и условных рефлексов, обеспечивающих их выживание, включая разделение среди членов стада функций во время загонной охоты, иных форм добывания пищи, заботы о потомстве, защиты его от хищников. Но только человек, оставаясь биологическим существом, обладает, помимо условных рефлексов, внутренней рефлексией, способностью видеть себя со стороны, оперировать идеальными паттернами — «орудиями общения», планировать свою деятельность, сознательно и избирательно координировать ее с кооперативным либо конфликтным поведением других людей. Такого рода «идеальными инструментами» безальтернативно выступают собственность и власть.

Собственность начинается с формирования отношений коллективного пользования. Она исходно предполагает обеспечение и резервирование впрок продуктов, средств и экологических (природных) предпосылок выживания формирующегося локального социума путем установления и транслирования из поколения в поколение сложившихся психологических стереотипов, связанных с совместным добыванием и потреблением пищи, а также с реальным отстранением от ее запасов и природных источников «чужих» индивидов и общностей. Различные виды так называемой производственной магии служили не только первичной моделью окружающего природного мира, но и своеобразной инструкцией бережного и уважительного к нему отношения. Пищевые табу регулировали дележ добычи, распределение ее среди всех членов первобытного стада и тем более в рамках формировавшейся родовой общины. Отечественные антропологи и этнологи различают разборные (даче-разборные), дарообменные и даче-делёжные отношения, складывавшиеся внутри и на стыках первичных социальных коллективов [5]. Именно в них коренились истоки групповой собственности, в том числе мужской и женской, на предпосылки и результаты хозяйственной деятельности, а также на родовую принадлежность к определенной плеяде достойных предков.

Прообразом владения как стадии развития отношений собственности можно условно считать охраняемое с помощью магических ритуалов продленное пользование орудиями труда, производственной территорией, коллективными средствами общения и традициями солидарности родового строя.

Эволюционным прообразом института распоряжения предпосылками и средствами жизнеобеспечения в сфере производства и социального общения был сакрально-харизматический статус умудренного жизненным опытом старейшины рода, не имевшего иных средств воздействия на сородичей, кроме личного авторитета и психологических традиций, связанных с институтами магии и табу.

Власть складывалась на заре истории как первичный и базовый обычай распределения (стимула и запрета) социальных статусов и поведенческих ролей в стереотипных ситуациях, обеспечивающий исходный статус и поведение индивидов и половозрастных групп в рамках стратегии выживания и сохранения данного социума в конкретном пространственно-временном диапазоне. Будучи присвоением чужой воли, первичная власть тем не менее принципиально отличалась от доминирования по принципу силы в животном мире и «конформизма» в рамках зоологической стадности. Первичный процесс так называемого «органического» властвования [6] еще не был связан с использованием системы и аппарата вооруженного насилия с помощью специально рекрутируемых для этой цели людей. Он опирался на их виртуальные представления о должном и запретном поведении, не только закрепленные в безальтернативных табу, мифах и заветах предков, но и воспринимаемые индивидами как объективно, т.е. реально существующие ориентиры их жизни.

В этом смысле ни собственность, ни власть нельзя потрогать, ощутить иным органолептическим способом, ибо по своей психической природе они виртуальные сущности, но опосредованно можно вполне реально почувствовать последствия нарушения эволюционно сложившихся и исторически закрепленных стандартов отношения к себе подобным и к окружающей среде, к членам коллектива и к средствам жизни. Здесь царствуют не рефлексы и инстинкты элементарного выживания, хотя и они имеют место, а мотивы и стимулы пока смутно осознаваемого, но уже в принципе социального отношения индивидов и всей группы к окружающей и внутренней среде — природе и людям, включая предков и потомков.

Особое место в исследовании эволюционных истоков принуждения, свойственного первичным формам власти и властвования, занимает проблема агрессии и агрессивности как исходной формы адаптации к окружающей зоологической среде, дававшей нашим ископаемым предкам определенную гарантию выживания в конфликтных ситуациях палеолитической эпохи. По мнению многих западных этологов и социобиологов, эта особенность «двуногого хищника», каким был первобытный мужчина — охотник, в буквальном смысле слова «застряла» в генах его современных потомков. В частности, в подкорковых структурах головного мозга — лимбической системе, регулирующей поведение млекопитающих, или лежащей на границе со спинным мозгом ретикулярной формации, обеспечивающей жизнедеятельность хладнокровных пресмыкающихся. К сожалению, надежного средства блокирования природной агрессивности людей быстротечная эволюция последних тысячелетий выработать не успела. Поэтому современный человек представляет собой, следуя данной точке зрения, «голую обезьяну», размахивающую в приступе ярости ядерной дубиной.

В такой трактовке предыстории человечества, разумеется, больше эмоций, нежели аргументов. Исходными формами блокирования тотальной агрессивности пещерных предков в сфере общения было подавление с помощью суровых табу ревности самцов, а также регулирование ритмов и круга субъектов и объектов сексуального поведения. Только таким путем можно было избежать самоуничтожения первобытного стада и родовой общины, а также хоть как-то гарантировать возможность их выживания в экстремальных экологических, климатических или социальных ситуациях того времени.

Завершение процесса антропосоциогенеза дает картину пестрой мозаики локальных родоплеменных социумов. Формами (средством) регулирования сложившихся социальных отношений были, как подсказывают современные научные исследования, власть без специального аппарата принуждения и насилия (в среде «своих») и собственность на средства жизни и их природные предпосылки без правовой регламентации (по отношению к «чужим»). Первоначально они выступали, можно полагать, в виде практически нерасчлененного единства, затем их взаимопереход и взаимодействие протекали, скорее всего, по модели листа Мёбиуса и теоремы Гёделя о принципиальной неполноте замкнутых систем.

Учитывая бурное внедрение компьютерных технологий в сферу современных отношений собственности и институтов власти, правомерно предположить своего рода диалектическое «возвращение» (в духе гегелевского закона отрицания отрицания) первичного алгоритма (исходной матрицы) социального регулирования в виде демократической и общедоступной, нерасчленённой власти-собственности как грядущего продукта эпохи интегральной информационной цивилизации и экономики знания, в которую неодолимо вступает современное человечество.

Литература

1. Барабаши А.-Л., Бонобо Э. Безмасштабные сети // В мире науки. 2003. № 8. С.55-63.

2. Кастельс М. Информационная эпоха: Экономика, общество и культура. М., 2000.

3. Карпинская Р.С., Никольский С.А. Социобиология. Критический анализ. М., 1988; Карчевский Л., Гитлинг М. Современные представления о природе и сущности человека и их философский анализ. М., 2004.

4. Орлов В.В. Философия пограничных проблем. Пермь, 1968. С.125-126.

5. Семёнов Ю.И. Происхождение семьи и брака. М., 1974. С.145.

6. Васильев А. Власть и властвование // Государственная служба, 2002, № 6. С.42-43.

Written by admin

Ноябрь 5th, 2018 | 1:51 пп