Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов



Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи

Социальная политика на Дальнем Востоке

Сергей ЛЕВКОВ — кандидат социологических наук, председатель Комитета по печати, полиграфической промышленности и телерадиовещанию правительства Хабаровского края

На месте прежней социальной структуры возникает иной набор институтов и механизмов взаимодействия между ними. Чтобы он превратился в целостное социальное пространство, необходимо четко представлять, к чему идет или стремится идти наша страна. Отсутствие ответа на этот вопрос сказывается прежде всего на сфере социальных отношений и социальной политики.

Вместо целостной программы формирования определенных социальных отношений, конструирования общества социальная политика в России превратилась сегодня в запоздавшую реакцию на наиболее вопиющие факты социальной несправедливости. Особенно отчетливо это проявляется в одном из наиболее сложных регионов Российской Федерации — Дальневосточном.

Социальная политика на Дальнем Востоке России всегда отличалась своеобразием. Во-первых, это была социальная политика на осваиваемой территории, что определяло ее важнейшее направление — привлечение населения. Природно-климатические условия здесь более суровые, нежели в европейской части страны, социальные условия хуже, а транспортная инфраструктура беднее, чем, скажем, в Западной Сибири. Все это требовало значительных льгот для тех, кто приезжал сюда — только их наличие делало регион привлекательным для переселения. Надо сказать, что этап стихийного освоения региона «охотниками» был кратковременным. Достаточно быстро стало понятно, зачем нужно осваивать регион. В погоне за пушным зверем промышленники Якутска «открывают» Дальний Восток [1]. Вместе с традиционной «пушниной» обнаруживается «рыбий зуб», так же крайне высоко ценимый. В этом и проявляется вторая черта социального пространства Приамурья. Дело в том, что поддерживалось только то переселение, которое было связано с главным интересом государства. Пушного зверя добывали автохтонные народы. Соответственно, государственная задача — взять эти народы под контроль, обложить их данью (ясаком) и создать условия для удобного ведения промысла. Государство выступало субъектом социальной политики, пушной промысел был ее экономическим смыслом, а аборигены и сборщики ясака — объектами. Указы о защите аборигенов от притеснений были направлены на сохранение и поддержание промысла. На это же был направлен и закон о запрете купцам посещать стойбища «ясачных народов» [1]. Обширная система льгот предназначалась «служилым людям», осуществлявшим сбор ясака и защищавшим территории от посягательств со стороны. Для раздачи им «хлебного жалования» выделялась «государева пашня». Разрешалось «справлять поминки», т.е. собирать часть дани в собственную пользу.

Подобным образом была организована социальная политика и в период «серебряной лихорадки» XVII-XVIII вв. Ведущий вид деятельности — добыча серебра и свинца всячески поддерживался, все остальные формы существовали сами по себе. Открытие месторождений в Забайкалье сразу повысило значимость региона. Были организованы заводы, плавки. Вокруг заводов возникли поселения, где кроме мастеровых и ратных людей жили «приписанные» к заводу крестьяне и каторжане. Но и в этом варианте их интересы к рассмотрению не принимались. Так, «рекрут», приписанный к заводу, в XVIII в. не получал жалования. На обустройство собственного хозяйства (т.е. на прокормление) ему выделялось 25 дней в году. Соответственно, у «ненужных» людей возникала необходимость как-то компенсировать «невнимание» государства, создать себе льготы. Такие льготы и обретались в сфере неформальных отношений, отличных от тех, что сложились в «западной» части страны, где основой взаимопомощи и социальной поддержки выступали община и общинные связи. На Дальнем Востоке община возникает гораздо позже, в период массового переселения XIX в. Рекруты на заводах, крестьяне на «собинной пашне», охотники и купцы не составляли общину. Более того, по данным этнографов и историков, они противопоставляли себя аборигенному населению, живущему общиной. Здесь социальная сеть как способ организации выступала в чистом виде, нивелируя культурные, территориальные и даже статусные различия. Она держалась на простейшей системе витальных ценностей и обмене ими (еда, меха, топливо, безопасность и т.д.). Взаимодействовала не община со своей структурой, основанной на родственных и соседских отношениях, а конкретные индивиды, «выпавшие» из общинных структур. Именно на Дальнем Востоке легче, чем где-нибудь в России, происходило изменение статуса: «поверстание» в казаки, включение в мещанское сословие, купечество. Такое постоянное изменение статуса приводило к росту индивидуализма и возникновению иного (необщинного) типа сети. Эта сеть была больше, чем «традиционные» семейные и дружеские сети, приближаясь по численности к общине. С другой стороны, она не содержала иерархических структур, свойственных общине. В сеть включались представители власти. Это происходило тем более легко, что сами нормативные акты в весьма малой степени соотносились с реалиями территории. Иными словами, система «личных связей» распространяется крайне широко и оказывается более эффективной, чем формально-институциональная система. Такой способ организации сети стал третьей особенностью организации социального пространства. И, наконец, четвертой особенностью можно считать государственный характер переселения. Государство осознанно, с конкретной целью обеспечивало трудовыми ресурсами главное направление экономики региона. Основу социально-экономического развития составляла не только система льгот и социальных гарантий, но и прямое принуждение.

Важен был и военный характер освоения региона. Как писал Г. Говорухин, пространство Дальнего Востока не столько осваивалось, сколько захватывалось [2]. Соответственно, одним из существенных элементов самосознания жителя региона был «комплекс крепости, форпоста». Популярная в конце ХХ в. идея Хатингтона [3] о столкновении цивилизаций была изначальной идеей дальневосточника. Пока регион (крепость, форпост) «пуст», слабо заселен, владения России не прочны. Тем самым, возникает важнейший смысловой нюанс — регион имеет не столько экономический, сколько политический смысл. Льготы при переселении нужны для того, чтобы в крепости был гарнизон. Если экономические параметры с течением времени менялись, то политический приоритет был неизменным. Не случайно КДВО и Тихоокеанский флот были самыми большими в СССР.

Наиболее полно эти особенности проявились в социальной истории «столицы» Дальнего Востока — Хабаровска. К ней мы и обратимся.

Военный пост Хабаровска основан на берегу Амура в 1858 г. Он состоял из четырех отдельно стоявших фортов и должен был, по мысли его основателей, прикрывать восточные рубежи России от возможной агрессии ближайших соседей. Под прикрытием этого поста Россия начала вновь заселять оставленное по условиям Нерчинского мирного договора Приамурье [1]. Постепенно вокруг фортов возникают слободки. В 1880 г. форты и прилегающие к ним слободки получают статус города Хабаровки. Удобное военно-стратегическое положение делает его вскоре столицей генерал-губернаторства. Создается первый генеральный план города, в 1893 г. переименованного в Хабаровск. Разработанная в нем структура до сих пор сохраняется в историческом центре города [4].

После регресса 10-х — 20-х годов ХХ в., охватившего весь Дальний Восток, начался взрывообразный рост Хабаровска. Рост осуществлялся не столько «естественно», сколько за счет централизованных потоков переселенцев. Периоды расцвета и регресса Дальнего Востока России всегда были связаны с наличием или отсутствием организованных переселенческих потоков. При этом специфика местности, природных условий принималась во внимание явно недостаточно. Единственный план развития региона, учитывающий уникальность его природно-климатических и географо-политических условий, был создан первым генерал-губернатором Приамурья (Дальнего Востока) Н.Н. Муравьевым-Амурским. Однако смена политической ориентации государства с Востока на Запад привела к тому, что центральное правительство этот план отклонило.

При том что с 20-х годов XX в. до конца 80-х население города увеличилось более чем в 7 раз, практически все время наблюдался значительный отток хабаровчан в европейскую часть бывшего СССР. Это компенсировалось новым потоком организованного переселения. Важной была и установка на временное переселение. Как свидетельствуют данные социологических исследований, лишь 17 из 1075 респондентов-хабаровчан ехали на Дальний Восток с целью остаться навсегда. В основном же сюда приезжали по распоряжению начальства (распределение, приказ, перевод, комсомольская путевка — 57%), с целью сделать карьеру и вернуться (9%), решить материальные проблемы (14%), решить личные и семейные проблемы (15%). Кроме того, 5% приехавших — ссыльные и бывшие заключенные.

Хотя официально педалировался мотив первопроходцев и первостроителей, каждая новая волна переселения (до конца 80-х годов) обладала более высоким статусом, чем предыдущая. Причин здесь несколько. Во-первых, территория региона осмыслялась прежде всего как осваиваемая Россией, не совсем Россия. Прибывающие «с запада», из европейской части страны оказывались носителями более «чистых», более современных характеристик той ментальности, которая должна укрепляться и укореняться на осваиваемой территории. Во-вторых, новые переселенцы, как правило, были связаны с новым приоритетом хозяйственного освоения региона. Поскольку именно это направление деятельности получало максимальную государственную поддержку, то и лица, включенные в него, оказывались в привилегированном положении. В-третьих, из-за постоянного оттока число «коренных дальневосточников» оказывалось незначительным (6-7% на 1985 г.) для того, чтобы диктовать приезжим нормы жизни. И, наконец, в-четвертых, новый переселенческий поток часто совпадал со сменой власти. Вплоть до конца 80-х годов носители высшей власти в регионе были приезжими, «из столицы». Новые переселенцы в этой ситуации ассоциировались с новым начальством.

Господствующая установка на временность делала развитие социальной сферы в городе излишним. К тому же подавляющее большинство предприятий и учреждений города (да и региона) имели не местную, а московскую (столичную) «прописку». Министерство-патрон заказывало проект будущего микрорайона, не согласуя это с городскими инстанциями. Этим определился предельно эклектичный (с пустырями и участками стихийной застройки) облик города. Пока миграционные потоки и «проточная» общность сохранялись, эклектичность внешнего облика города, неразвитость социальной сферы не воспринимались как нечто существенное — ведь приезжали «работать», а не «жить». Социальная поддержка осуществлялась не столько государственным или партийным органом, сколько делегировалась предприятию. Чем более политически значимым было предприятие, тем большим объемом благ пользовались его работники. Все прежнее, связанное с «Западом», официально изгонялось. Так, в Комсомольске-на-Амуре запрещались и заменялись названия улиц, связанные с прежним местом проживания строителей [2].

Все эти обстоятельства приводили к тому, что социальная структура в Хабаровске и других городах российского Дальнего Востока более чем в других «губерниях» СССР и России соответствовала социально-профессиональной модели «советского общества». «Неофициальные» (неформальные) отношения в этих условиях не успевали сложиться в традиции, способные существенно деформировать официальные.

Вместе с тем невозможность жить по «писаному праву» приводила к формированию особой социальной общности, ориентированной на постоянную изменяемость, — проточной культуры. Она-то и становилась основой для «обживания» официальных норм [5]. Под проточной культурой мы понимаем территориальное образование с относительным балансом положительной и отрицательной миграции при слабой сформированности «регионального ядра» — системы норм, специфичных для данной территории. Проточность оказывалась не отсутствием традиций, а традицией, которая не столько трансформировала, сколько адаптировала к себе официальные нормы. Само общество было построено так, чтобы нивелировать культурные различия между прибывавшими поселенцами и «местными», уже освоившимися на территории. Способ, позволяющий сгладить эти противоречия, был обнаружен быстро — официальная идеология. Советский простой человек позволял нивелировать или, по крайней мере, ослабить возможные конфликты. При этом официальные нормы всегда можно было «подкорректировать» на уровне личных контактов. Именно потому грозные приказы, касающиеся «порядка» на Дальнем Востоке, не работали и не работают [1].

Уже в советские годы здесь, как и на любой окраине империи, уютно пережидали очередные кампании по борьбе с чем-нибудь страшным (космополитизмом, буржуазным уклонизмом и прочим «измом»). Все волны политического насилия гасились «проточностью». Но… в 90-е годы исчезает сама проточность. Остаются огромная территория и люди на ней, лишенные какого-либо основания для общения друг с другом. Традиционные приоритеты социальной политики оказывались несущественными. Период господства монетаризма и линейно понимаемой «экономической выгоды» привел к тому, что производства региона стали восприниматься как нерентабельные. Они более энергоемки, сопряжены с большими транспортными расходами, ориентированы на оборону. Поскольку подавляющее большинство населения было занято именно в этих отраслях, возникает массовая невостребованность специалистов. Предприятия-гиганты, выступавшие субъектами социальной политики, стремительно «сбрасывают социалку». Но самое главное — под вопросом оказывается сама «потребность в Дальнем Востоке». Не первые лица, но ближний к ним круг озвучивают эти сомнения. Отчасти это объясняется спецификой географической ориентации России, «лицом к Европе». Именно «Европейский дом» становится тем пространством, куда Россия стремится попасть. Ресурсы русской Азии выступают здесь скорее как инструмент «торга» при вхождении в Европу [6]. Даже «Шанхайский процесс» не привел к новациям в отечественной внешней политике. В результате жители региона лишаются важнейшего принципа самоидентификации — самоидентификации с территорией.

За период между последними переписями населения Дальний Восток потерял 1240,5 тыс. человек, или 15,6% собственного населения (Россия — 1,7%). Миграция в общем сокращении числа жителей на Дальнем Востоке составила за эти годы 88% [7]. Сегодня в условиях деградации «проточной» общности и возрастающего «напряжения границы» для Дальнего Востока остаются два варианта развития. Первый связан с замещением «западных» (российских) переселенческих потоков восточными (китайским), что ведет к реальной перспективе утраты экономических и политических связей с Россией. Второй вариант требует сделать регион привлекательным для проживания и переселения трудовых ресурсов из европейской части Российской Федерации. В рамках этого варианта местные связи оказываются сильнее этнических, входящие демографические потоки здесь не размывают «проточную» общность, но включаются в существующее социальное пространство.

Литература

1. История Дальнего Востока СССР / период феодализма и капитализма (XVII в. — февраль 1917 г.). Владивосток, 1983.

2. Говорухин Г.Э. Захват социального пространства// Город Х: провинциальные города Сибири и Дальнего Востока. Хабаровск, 2003.

3. Хантингтон С. Столкновение цивилизаций? // Политические исследования. 1994. № 1.

4. Крадин Н.П. Охраняется государством. Хабаровск, 2001.

5. Бляхер Л.Е. Презумпция виновности. Трансформация российских политических институтов// Политические исследования. 2002. № 6.

6. Межуев Б.В. Моделирование понятия «национальный интерес». (На примере дальневосточной политики России конца XIX — начала XX века) // Полис, 1999, № 1.

7. Основные показатели социально-экономического положения регионов Дальневосточного федерального округа в январе 2003 года. Стат. Бюлл. № 1. Хабаровск. Краевой Госкомстат. 2003.

Written by admin

Сентябрь 6th, 2018 | 5:25 пп