Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов



Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи

Часовой истории

Шестьдесят лет назад, 24 июня 1945 года старший сержант Константин Левыкин в торжественном марше Парада Победы прошел по Красной площади. Сто двадцать шагов в минуту. Как по нотам. Под музыку сводного оркестра Московского гарнизона. Было ему тогда 20 лет от роду. Позади — война, на которую шестнадцатилетним он ушел добровольцем… И, конечно же, в те счастливые минуты не мог предположить юный солдат—победитель, что в будущем Красная площадь станет его судьбой. После окончания исторического факультета Московского государственного университета имени Ломоносова сначала аспирант, а затем кандидат исторических наук и профессор МГУ Константин Григорьевич Левыкин будет назначен шестнадцатым после графа Уварова директором Государственного исторического музея, от стен которого в победном сорок пятом он, правофланговый направляющий, чеканил шаг уже в свою, послевоенную Историю.
Сегодня заслуженный профессор МГУ К.Г. Левыкин — автор многих книг — воспоминаний, которые поражают своим сочным живописным русским языком: «Памятью сердца в минувшее», «Деревня Левыкино и ее обитатели», «Жизнь музея в эпоху перемен», «Мой университет».

Журналист Ольга Краева встретилась с Константином Григорьевичем в одном из залов боевой славы Государственного исторического музея накануне 60-летия памятного Парада Победы. Профессору-историку уже 80! Не верится. Привычная армейская выправка, внимательный взгляд молодых серых глаз и феноменальная память. Все ясно: веками проверено — крепкая память удваивает жизнь.

Именно такой «памятью сердца в минувшее» и стала эта беседа.

Часовой истории

— Константин Григорьевич, прежде чем вспомнить о том далеком Параде Победы года 1945-го, давайте оглянемся еще лет на двадцать назад… Расскажите, в каком уголке земли русской появился на свет такой стойкий, преданный Родине отважный солдат Костя Левыкин?
— Как и все мои предки, родом я из южно-русской деревни Левыкино, где все жители, все мои деды и прадеды тоже были Левыкины. И вот какая история… Однажды ко мне как к директору Государственного исторического музея пришла сотрудница Института русского языка и литературы Академии наук СССР. И вдруг она спросила меня, откуда я родом — не из Мценских ли краев? Я ответил: «Да, из Мценского района Орловской области, из деревни Левыкино»… И тут я узнал от нее, что в книге «Южнорусские наречия», составленной из отказных грамот 17 века, несколько раз упоминается фамилия служивого человека из Мценска, сына боярского Василия Левыкина. А начиналась эта страница о деревне Левыкинской под Баклановым лесом так: «Лета 1634 июня 25 день…» Так вот оно что! Деревня-то наша в те поры уже стояла там, где через три столетия родился и я. И место это тогдашними людьми было выбрано не случайно. Было оно очень боевым и сторожевым на всю округу. И поселились тогда в этих местах смельчаки, чтобы далеко видеть и предупреждать свою страну, свою землю о всяческих опасностях. И уже потом эти угодья стали знакомы миру в описаниях Тургенева, Толстого, Фета, Бунина, Пришвина. Читал я их прекрасные повести, романы — и мысленно сам разгуливал вместе с их героями по Бежиным лугам и Монашьим верхам. Все эти названия звучали для меня языком далекого исторического времени. Густые орешники за деревней назывались у нас засекой, а поляны на краю деревни — лазами. И когда я уже стал историком, понял, что возникновение нашей деревни не было случайным в судьбе государства российского. Ей была назначена своя роль. Она всю жизнь стояла на древней оборонительной черте Московского государства.

— Значит, призвание быть защитником Отечества у Вас от предков. А иначе, с чего бы это — не успев окончить школу, Вы ушли добровольцем в ополчение, чтобы осенью сорок первого года встать на защиту Москвы…
— Да, к тому времени Москва была уже моим родным городом. Родители перебрались сюда из деревни, когда я был малышом. Я помню нашу столицу еще с извозчиками, с тех пор, когда Триумфальная арка стояла на старом месте, в конце Тверской, перед Белорусским вокзалом. Через Красную площадь ползали трамваи. Сухаревская башня была еще жива. А на Цветном бульваре детей катали на верблюде и слоне. Мы поселились тогда в фабричном общежитии на Закрестовской окраине. Здесь в тридцатые годы в барачных городках расселилось много деревенских, окончательно убежденных, что в крестьянской жизни им удачи не будет. Здесь прошло мое детство. Здесь же ему суждено было и закончиться. Прямиком из 270-й школы, что на Маломосковской улице, я и мои одноклассники в июне сорок первого года сразу шагнули в суровое военное лихолетье. Мне довелось участвовать и в обороне Москвы, а затем и в освобождении Северного Кавказа, Кубани… В общем, прошел всю войну и закончил ее сержантом Отдельной мотострелковой дивизии имени Дзержинского. В составе парадного расчета этой дивизии 24 июня 1945 года я и участвовал в Параде Победы на Красной площади.
— Вы умели самоотверженно воевать… И вот теперь Вам было дано право наслаждаться миром, купленным очень высокой ценой. Позади — годы жестокой войны. И всего три парадных минуты, за которые надо было красиво и гордо пройти от Исторического музея до Покровского собора… Долго Вас муштровали?
— А вот считайте… Полки нашей дивизии возвратились в Москву в марте 1945 года. В столице уже была снята светомаскировка, отменен был комендантский час. А нам предстояла подготовка к двум парадам. Сначала — к Первомайскому. Это была генеральная репетиция. Руководил тренировками командир дивизии, «академик строевых наук», генерал-майор Иван Иванович Пияшев. Весь апрель три наших отборных полка ежедневно с утра до обеда под звуки оркестра утрамбовывали асфальт Лефортовского плаца. Утром генерал поднимался на деревянную трибуну и не спускался с нее до тех пор, пока каждая шеренга, каждый полк не выдерживали его экзамена на равнение, ширину и четкость шага. Он видел все погрешности солдат и офицеров, реагировал на них моментально, не ограничивая себя в использовании всех красок нашего великого и могучего русского языка. Однажды ему на прицел попался мой друг Илья Шенгелая. Он был коротконог, не вписывался в ритм. И вот его-то и настиг меткий глаз генерала: «Пятый! Пятый! Ты что, … твою мать, козырем идешь?» И так далее… Но забыл, видно, генерал, что на его трибуне был установлен микрофон. И все генеральские команды и реплики разносились по всему Лефортовскому валу и Красноказарменной улице. Долго потом ходила по Лефортовской округе молва, что якобы теперь стало принято по радио ругаться матерными словами. Рассказывали, что случайные старушки, проходя в эти дни мимо плаца к церкви и услышав в громкоговорителях выразительную речь нашего генерала, испуганно осеняли себя крестным знамением. Тогда это было потрясением! А спустя 60 лет после нашей трудной Победы, в нашей новой свободной России матерщина звучит и со сцен театров, и в монологах «Аншлага» с экрана телевизора, и по радио, и в Думе, и со страниц прессы. И хотя наши нынешние руководители и представители передовой демократической интеллигенции стали постоянными участниками торжественных литургий, научились осенять себя крестным знамением — все же матерщина не вызывает у них раздражения и активного противодействия. Да, генерал наш матерщинничал. Но он имел невысокое образование, словарный запас его был невелик, и с подчиненными, страдавшими тем же недостатком, ему легче было объясняться. А командовать наш генерал умел. За месяц он привел в должный порядок весь парадный расчет дивизии и гордо прошагал с ним 1 мая 1945 года по Красной площади.

— Но главное-то событие было у Вас впереди. И оно должно было повториться через полтора месяца, 24 июня 1945 года, когда, наконец, состоялся главный парад века, Парад Победы.
— И все эти полтора месяца во всех районах Москвы звучали военные марши и дробь барабанов. Репетиции продолжались. Не привыкшие к парадному строю герои, отобранные по знакам доблести и отваги из еще не отдышавшихся и не отоспавшихся полков и дивизий, срочно принялись осваивать парадные премудрости. И снова никто не мог соревноваться с нашим генералом. И снова он выходил на трибуну с микрофоном, брал руку «под козырек» и ею же дирижировал проходящими шеренгами. Четко выверялись 120 шагов в минуту. Я тогда пошутил: «Наш генерал учит нас ходить по нотам». И эта шутка долго жила в дивизии вместе с памятью о командире.
Накануне Парада нам выдали новые суконные мундиры, темно—синие галифе, настоящие яловые сапоги и широкие кожаные ремни. Каждое утро мы чистили латунные пуговицы, чтобы они блестели «как у старого зайца пузо»,— так говаривал один старшина. Была и с нашей солдатской стороны «творческая инициатива». Кто-то из смекалистых ребят, знакомых с искусством танцоров—чечеточников, сообразил на подошвы наших сапог набить металлические подковки, чтобы цоканье наших ног по брусчатке было более заметным.
И вот утро Великого Парада настало. Полковой трубач поднял нас в 4 часа. Завтрак был праздничным: щи, гречневая каша с мясом и чай с белой булкой. Прозвучала команда: «По машинам!» — и мы длинной колонной ЗИСов тронулись к гостинице «Гранд-Отель». Шел тихий дождь. Мы ждали Парада, а природа плакала тихими вдовьими и сиротскими слезами. Наконец часы на Спасской башне пробили десять. Началось торжественное представление парадного строя маршалом Советского Союза Рокоссовским маршалу Советского Союза Жукову. Справа от нас по Историческому проезду с Красной площади оба маршала, на танцующих под ними прекрасных конях, остановились против знамени нашей дважды орденоносной имени Феликса Дзержинского дивизии особого назначения: «Здравствуйте, товарищи дзержинцы!» — крепким голосом обратился к нам Георгий Константинович Жуков. А мы ему, вздохнув широкой грудью, в ответ: «Здравия желаем, товарищ маршал Советского Союза!»…

Когда моя шеренга проходила мимо трибуны Мавзолея В.И. Ленина, я, скосив от боли глаза, сумел выхватить из общей картины лица Сталина, Жукова и Молотова. Вот и все. Отведенные нам три минуты торжественного марша мелькнули мгновенно. С Красной площади мы возвращались по улице Ильинка (Куйбышева). А справа и слева от нас сплошной стеной стояли ряды москвичей. Все еще шел дождь. Но люди ликовали. Четыре года они ждали этого дня. К нам под ноги летели цветы.
Праздничный фейерверк я смотрел, гуляя вечером по набережной Москвы-реки около Кремля. А сам парад увидел, как бы со стороны, только спустя несколько лет в кадрах кинохроники.

У памятного знака солдатам и офицерам Истребительного мотострелкового полка, погибшим в боях под Москвой и на Северном Кавказе. Боевые друзья. (К.Г. Левыкин справа).
— Говорят, воспоминания меняют прожитую жизнь к лучшему. Я прочитала несколько Ваших книг, они поразили меня своим оптимизмом, светлой, иногда ироничной памятью о прошлом и живым, на уровне классики, русским языком. Теперь уж таким редко кто владеет. Откуда у Вас этот талант?
— Видимо, от родной Орловской земли. Аура там, наверное, особенная. Ведь в трех километрах от нашей деревни было тургеневское Спасское-Лутовиново, а по другую сторону — родовое имение Толстых Никольское. Моя мама еще девчонкой по дороге на мельницу повстречала Льва Николаевича. Ехали они со своим отцом и моим дедом Ильей Михайловичем на лошади. Отец дремал. А мама вдруг увидела шедшего навстречу странного старика с бородой и в длинной холщовой рубахе. Она испугалась и толкнула отца: «Пап, гляди, какой-то упырь идет». А мой дед прикрикнул на нее строго: «Молчи, дура, это Граф!» И, проворно соскочив с телеги, поклонился ему в пояс.
Так что, сама природа там располагала к творчеству. А потом еще и с учителями мне повезло. Была у нас в 270-й московской школе Вера Ивановна Малявина, в прошлом — гимназистка. Ее диктанты многому нас научили.
Только вот книги-то мои выходят мизерными тиражами. Кто их видит и знает? Это вам не «Московская сага» Аксенова, где правды мало, а раздуто все до многосерийности. Обычно мудрено пишут только о том, чего сами своими глазами не видели. А писатель каждый день должен прикасаться к вечности или ощущать, что она проходит мимо него. Тогда и пишется легче.
А в русском языке нынче много странностей. Вот, например, нам, ветеранам войны и участникам Парада Победы в этом году по распоряжению властей полагается (слово-то какое!) «десять МРОТ». Один МРОТ (минимальный размер оплаты труда) — 700 рублей. Плюс к 60-летию Победы выписали по тысяче. Выходит, за каждый год войны — по 250 рублей. Это меньше одного МРОТа. Страшная аббревиатура! И ведь прижилась во всех докладах и документах. Но и это «потрясение» надо пережить.
— И все-таки, Вы счастливый человек! В Вашей жизни было два таких великих праздника — День Победы и Парад Победы 1945-го.
— Было и еще несколько памятных и удачных моментов. Прежде всего это то, что я после жестокой войны, на которую ушел в неполных семнадцать лет, нашел в себе силы и закончил десятый класс с золотой медалью. Я и тогда чувствовал себя молодым, когда еще можно развернуть жизнь сначала. Я поступил в Московский университет на исторический факультет. И это была моя первая и главная удача в новой мирной жизни. А еще я встретил, наконец, свою любовь и счастье. К моменту окончания моей учебы в университете она успела подрасти и стала моей единственной женой. Но об этом, пожалуй, я напишу еще одну книгу.

Written by admin

Сентябрь 6th, 2018 | 5:04 пп