Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов



Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи

Письмо главному редактору от С.А.Микояна

Сегодня мы публикуем письмо главному редактору журнала «Государственная служба» Е.В. Павлову от С.А. Микояна.

Уважаемый Евгений Васильевич!

Мне довелось прочитать в вашем журнале (№ 6, декабрь 2003 года) статью Олега Горелова «Мина из приемной Сталина».

В который раз в прессе муссируется вопрос о том, что происходило в первые дни войны в высшем руководстве страны, в частности, был ли Сталин в прострации. Кто-то из журналистов недавно по ТВ заявил, что об этом будто бы никто ничего не знает. Меня удивляет, что журналисты и даже историки, пишущие на эту тему, часто не знакомы с воспоминаниями участников исторических событий. В частности, почти пять лет назад вышли мемуары члена «сталинского» (а затем и «хрущевского») Политбюро Анастаса Ивановича Микояна, подготовленные к изданию его сыном Серго Анастасовичем, в которых описаны многие предвоенные и другие события так, как они представлялись тогда в высшем руководстве страны. В частности, в воспоминаниях описано поведение Сталина в дни, предшествовавшие войне, и в первые дни после ее начала.

Надо сказать, что рассказ А.И. Микояна об этих событиях был опубликован еще раньше в журнале «Политическое образование» (1988 год, № 9, раздел «Страницы истории. Из воспоминаний о военных годах», стр.74-76). И еще при его жизни – в Военно-историческом журнале. Но это оказалось неизвестным для историков!

Как ранее Эдвард Радзинский в своем псевдоисторическом опусе, так и г. Горелов и многие другие рассматривают только день 22 июня 1941 года и несколько следующих дней. Действительно, в эти дни Сталин, хотя и был сильно напуган нападением фашистской Германии, но в прострации не был. Дело в том, что он тогда еще не понял всей опасности положения. Он еще считал, что наши войска оказывают сильное сопротивление агрессору.

Надо напомнить, что в предвоенные годы, после разгрома Сталиным высшего руководства Красной Армии, им и Ворошиловым жестко внедрялась стратегия будущей войны, основанная исключительно на наступательных действиях. Это не означает, что хотели первыми напасть (как ошибочно делает вывод В. Суворов), просто самоуверенно считали, что сразу после нападения на нас Красная Армия перейдет в наступление, и война будет на вражеской территории. В академиях организацию стратегической обороны и, тем более, планомерного отступления даже не изучали. Государственная концепция и партийная пропаганда признавали только наступательную войну на территории противника, а тех, кто высказывал в этом сомнения, репрессировали. В конце концов, сами руководители, и в том числе Сталин, оказались жертвами своей же пропаганды, поддавшись ее воздействию.

В первые дни после нападения Германии Сталин пытался активно руководить. Он принимал многих людей, обсуждал вопросы, отдавал распоряжения. Правда, большинство распоряжений, касавшихся фронта и боевых действий, были бессмысленными, так как не были основаны на знании реальной обстановки. Он давал распоряжения: «Наступать! Бомбить!», не имея понятия о том, что основные войска западных военных округов частью разбиты и попали в окружение, частью отступают с большими потерями, а авиация фактически уничтожена. (В частности, 23 июня застрелился герой испанской войны, командующий ВВС Западного военного округа, И.И. Копец из-за того, что у него не осталось самолетов для нанесения ударов по противнику.) На самом деле, войскам в тот период требовалась не команда наступать, а команда попытаться грамотно организовать отступление и готовить оборону на пока еще удаленных от противника рубежах.

И только 29 июня Сталин и другие члены Политбюро поехали в Генеральный штаб, чтобы разобраться в обстановке на фронтах. Там они поняли, что ситуация на фронтах, возможно, близка к катастрофической, а Генеральный штаб мало что знает об обстановке. Вот после этого Сталин и впал в прострацию, решив, что все пропало. Это посещение Генерального штаба членами Политбюро описано моим отцом, Анастасом Ивановичем Микояном, участником этого визита.

Приведу несколько выдержек из книги А.И. Микояна (Анастас Микоян. Так было, Москва, Вагриус, 1999 год. Стр. 388-392).

«В субботу 21 июня 1941 года, вечером, мы, члены Политбюро, были у Сталина на квартире. Обменивались мнениями. Обстановка была напряженной. Сталин по-прежнему уверял, что Гитлер не начнет войны.

Неожиданно туда приехали Тимошенко, Жуков и Ватутин. Они сообщили, что только что получены сведения от перебежчика, что 22 июня в 4 часа утра немецкие войска перейдут нашу границу. Сталин и на этот раз усомнился в информации, сказав: «А не перебросили ли перебежчика специально, чтобы спровоцировать нас?».

Поскольку все мы были крайне встревожены и требовали принять неотложные меры, Сталин согласился «на всякий случай» дать директиву в войска о приведении их в боевую готовность. Но при этом было дано указание, что, когда немецкие самолеты будут пролетать над нашей территорией, по ним не стрелять, чтобы не спровоцировать нападение.

<………>

Мы разошлись около трех часов ночи 22 июня, а уже через час меня разбудили: «Война!». Сразу члены Политбюро вновь собрались у Сталина.

<… … …>

Решили, что надо выступить по радио в связи с началом войны. Конечно, предложили, чтобы это сделал Сталин. Но Сталин отказался: «Пусть Молотов выступит». Мы все возражали против этого: народ не поймет, почему в такой ответственный исторический момент услышат обращение к народу не Сталина

– Первого секретаря ЦК партии, Председателя правительства, а его заместителя. <. ….>. Однако наши уговоры ни к чему не привели. Сталин говорил, что не может выступить сейчас, это сделает в другой раз. Так как Сталин упорно отказывался, то решили, пусть выступит Молотов. Выступление Молотова прозвучало в 12 часов дня 22 июня.

Конечно, это было ошибкой. Но Сталин был в таком подавленном состоянии, что в тот момент не знал, что сказать народ у.

<… … …>

На седьмой день войны фашистские войска заняли Минск. 29 июня, вечером, у Сталина в Кремле собрались Молотов, Маленков, я и Берия. Подробных данных о положении в Белоруссии тогда еще не поступило. Известно только, что связи с войсками Белорусского фронта нет. Сталин позвонил в Наркомат обороны Тимошенко, но тот ничего путного о положении на западном направлении сказать не мог. Встревоженный таким ходом дела, Сталин предложил всем нам поехать в Наркомат обороны и на месте разобраться в обстановке.

В наркомате были Тимошенко, Жуков и Ватутин. Жуков докладывал, что связь потеряна, сказал, что послали людей, но сколько времени потребуется для восстановления связи, никто не знает. Около получаса говорили довольно спокойно. Потом Сталин взорвался: «Что за Генеральный штаб? Что за начальник штаба, который в первый же день войны растерялся и никем не командует?».

Жуков, конечно, не меньше Сталина переживал состояние дел, и такой окрик Сталина был для него оскорбительным. И этот мужественный человек буквально разрыдался и выбежал в другую комнату. Молотов пошел за ним. Мы все были в удрученном состоянии. Минут через 510 Молотов привел внешне спокойного Жукова, но глаза у него были мокрые…

<… … …>

Дела у Конева, который командовал армией на Украине, продолжали развиваться сравнительно неплохо. Но войска Белорусского фронта оказались тогда без централизованного командования. А из Белоруссии открывался прямой путь на Москву. Сталин был очень удручен. Когда вышли из наркомата, он такую фразу сказал: «Ленин оставил нам великое наследие, а мы, его наследники, все это просрали…» Мы были поражены этим высказыванием Сталина. Выходит, что все безвозвратно потеряно? Посчитали, что он это сказал в состоянии аффекта.

Через день-два, около четырех часов, у меня в кабинете был Вознесенский. Вдруг звонят от Молотова и просят нас зайти к нему. У Молотова уже были Маленков, Ворошилов, Берия. Мы их застали за беседой. Берия сказал, что необходимо создать Государственный Комитет Обороны, которому отдать всю полноту власти в стране. <……> Договорились во главе ГКО поставить Сталина, об остальном составе ГКО при мне не говорили. Мы считали, что само имя Сталина настолько большая сила для сознания, чувств и веры народа, что это облегчит нам мобилизацию и руководство всеми военными действиями. Решили поехать к нему. Он был на ближней даче.

Молотов, правда, сказал, что Сталин в последние два дня в такой прострации, что ничем не интересуется, не проявляет никакой инициативы, находится в плохом состоянии. (курсив мой. — С.М.)

<… …>.

Приехали на дачу к Сталину. Застали его в малой столовой сидящим в кресле. Увидев нас, он как бы вжался в кресло и вопросительно посмотрел на нас. Потом спросил: «Зачем пришли?». Вид у него был настороженный, какой-то странный, не менее странным был и заданный им вопрос. Ведь по сути дела он сам должен был нас созвать. У меня не было сомнений: он решил, что мы приехали его арестовать.

Молотов от нашего имени сказал, что нужно сконцентрировать власть, чтобы поставить страну на ноги. Для этого создать Государственный Комитет Обороны. «Кто во главе?» – спросил Сталин. Когда Молотов ответил, что во главе – он, Сталин, тот посмотрел удивленно, никаких соображений не высказал. «Хорошо», – говорит потом.

<… …>

1 июля постановление о создании Государственного Комитета Обороны во главе со Сталиным было опубликовано в газетах.

Вскоре Сталин пришел в полную форму, вновь пользовался нашей поддержкой. 3 июля он выступил по радио с обращением к советскому народу».

Господин Горелов в своей статье пишет: «До сих пор, например, не умолкают споры историков о том, как повел себя Сталин в первые дни войны. Распространено мнение о том, что он впал в глубокую прострацию, узнав о том, что Гитлер нарушил Пакт о ненападении и напал на СССР».

Затем, рассказав о тетрадях из приемной Сталина с фамилиями принятых им лиц, продолжает: «Чему в таком случае верить? Мифу о том, что генсек закрылся у себя на ближней даче в Кунцеве, как следует из многочисленных мемуаров его современников, или же реальному документу, впервые открытому для заинтересованного читателя».

Хотя «многочисленных» мемуаров об этих днях, по-моему, не было, но рассказом даже и одного, но непосредственного, участника событий историк не имеет право пренебрегать и называть «мифом». Кстати, о записях из приемной Сталина было известно уже довольно давно.

Рассказ О. Горелова никоим образом не опровергает того, о чем пишет А.И. Микоян, более того, он это подтверждает следующей фразой: «До 28 июня включительно заседания в кабинете Сталина проходили ежедневно. За 29–30 июня записи о посещениях отсутствуют и возобновляются 1 июля 1941 года». Так что в вопросе о том, был ли Сталин в прострации в начале войны или нет, все дело в том, какие числа рассматривать.

На мой взгляд, мое письмо следует опубликовать в вашем журнале, чтобы обратить внимание интересующихся историей на свидетельства непосредственного участника этих событий.

С уважением,
Степан Анастасович Микоян
31 марта 2004 г.

Written by admin

Март 5th, 2018 | 5:10 пп