Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов

Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи

Россия в современном мире

Владимир Дахин – доктор исторических наук, профессор кафедры внешнеполитической деятельности РАГС

Геополитические сдвиги 90х годов ХХ века, начавшиеся с распадом СССР, в первые годы ХХI века приобрели более или менее законченный характер.

Во-первых, глобализация мирового развития нашла свою политическую форму в виде однополюсного мирового порядка. Ожидавшийся в 90е годы многополярный мир надолго останется теоретическим построением.

Во-вторых, четко обозначилась тенденция силового установления и поддержания этого порядка силовыми методами группой стран, выступающих от имени всего мирового сообщества.

В связи с этим, в-третьих, в остром кризисе оказались международные институты и лежащая в их основе система международного права. Правда, некоторые из этих институтов пережили кризис и даже получили новый стимул развития, став инструментарием построения нового миропорядка (НАТО).

В-четвертых, процессы глобализации вступили в острое противоречие с процессами регионализации, региональная интеграция резко замедлилась, лишь один из ее центров – европейский – продолжил свое всестороннее развитие за счет восточноевропейского «геополитического вакуума».

В-пятых, негативные социально-экономические последствия глобализации и политические следствия установления нового мирового порядка породили довольно скоординированное и нарастающее сопротивление, радикальный характер которого будет усиливаться из-за невозможности нормальной конкуренции. Пока еще это сопротивление носит «общественный» характер, а страны, не согласные с нынешней моделью глобализации, находятся в основном в состоянии «агрессивной изоляции», не выступая против нее открыто. Трансформация антиглобалистских движений в развитых странах будет продолжаться: их радикальное крыло может сомкнуться с радикальными движениями третьего мира, нарождающееся умеренное крыло «альтерглобалистов» – с консервативными скептиками среди политических сил развитых стран.

В-шестых, нарастание радикализма противников как нынешней модели глобализации, так и соответствующего ей мирового порядка ведет к появлению конфликтных идеологических лозунгов, преодолеть которые и должна была идеология единого мирового сообщества, – лозунгов национально-этнических и культурно-религиозных противоречий, сепаратизма, расизма и шовинизма.

В-седьмых, многие радикальные движения будут все чаще прибегать к методам политического террора. Его использование как единственно доступной формы борьбы, создающей иллюзию возможности быстрой победы, уже позволяет от имени мирового сообщества спекулировать на теме опасности «международного терроризма» и необходимости сплочения в некую «антитеррористическую коалицию».

Однако в связи с этим хотелось бы сделать несколько замечаний:

– терроризм всегда был международным;

– терроризм, как правило, является ответом на государственный терроризм в национальном или международном масштабе;

– его нынешняя волна свидетельствует, что и терроризм не миновали процессы глобализации, давшей ему также и новые технические методы;

– масштабные последствия нынешних террористических актов говорят как о широком использовании радикалами плодов глобализации и научно-технического прогресса, так и о возрастающей уязвимости мира, тоже являющейся результатом прогресса человечества;

– так называемая антитеррористическая коалиция, так и не обретя правовых и организационных рамок, свелась к совместным акциям ряда государств по установлению и поддержанию нового мирового порядка методами практически государственного терроризма на международной арене.

Таким образом, развитие мирового сообщества в первые годы XXI века проходит под знаком нарастающего противоречия между объективными тенденциями нового глобального мира и их политической интерпретации в пользу права сильнейших держав переустраивать мир в соответствии со своими интересами, представлениями и ценностями.

Современная Россия ищет свое место именно в этом противоречивом мире. Это требует адекватной внешней политики, которая, с одной стороны, оценивала бы реальные возможности страны, а с другой – стремилась бы сохранить исторически отведенное ей место.

Характер современного мирового развития ставит перед Россией ряд вопросов, от ответа на которые, собственно, и зависит ее историческая судьба в современном мире. Это даже не вопросы, а политические решения об альтернативной или вариантной позиции страны и ее поведении в мире. Что есть современная Россия – культурно-цивилизационный центр с возможностями самостоятельного развития или государственное образование, не способное развиваться без посторонней помощи, то есть – субъект или объект мирового развития? Ответ на этот вопрос порождает политические решения широкого спектра: от полного изоляционизма до ускоренной интеграции в мировое развитие, хотя и в определенных рамках, позволяющих сохранить лицо страны. Особым аспектом этого ответа являются объективные и субъективные пределы интеграции: от безусловного принятия предлагаемых правил до попыток противодействовать тем нормам, которые не соответствуют национальным интересам России.

В связи с этим необходимо еще одно замечание. Ныне стала очень модной теория отмирания национального государства и изменения понятия «суверенитет». Национальные интересы и здоровый эгоизм государства (то есть важнейшие составляющие суверенитета) якобы уступают место неким общечеловеческим ценностям, следование которым объявляется высшим приоритетом. В доказательство ссылаются на уступку части суверенных прав наднациональным институтам и объединениям, прежде всего ООН и ЕС, отмену национальных границ в Европейском союзе, объявление, например, Соединенными Штатами Америки себя глобальным защитником этих ценностей (некоторые политики договорились до того, что США, будто бы, берут на себя эту миссию чуть ли не в ущерб своим национальным интересам). Одним из политических вариантов интерпретации этой теории является доктрина ограниченного суверенитета, то есть отмирания или добровольного отказа от ряда суверенных функций национального государства в пользу мирового сообщества и его институтов – согласия на вмешательство в свои внутренние дела в интересах всеобщего мира, безопасности, стабильности, демократии, соблюдения прав человека и т.п.

Однако при этом замалчивают, что авторство доктрины ограниченного суверенитета приписывали Л.И.Брежневу и трактовали как присвоенное СССР право беспардонно вмешиваться в дела своих сателлитов. В действительности, принцип ограниченного суверенитета гораздо старше. В принципе он является рецидивом феодального права, возрожденного в биполярном, блоковом мире (иное название «блоковое право»), и в равной степени использовался во всех блоках мира «холодной войны». Кроме того, в современном понимании принцип ограниченного суверенитета относится лишь к тем странам, поведение которых не вписывается в сегодняшний миропорядок. Более того, теперь он означает право так называемого мирового сообщества проводить внутреннее политическое и экономическое переустройство тех государств, политические системы которых не отвечают неким стандартам, объявленным универсальными. Напомним, что еще недавно право на ограниченное вмешательство во внутренние дела принадлежало лишь СБ ООН и только по просьбе или с согласия объекта вмешательства. В 90е годы ХХ века произошла постепенная эволюция этого права и изменение роли СБ ООН. Сначала он стал санкционировать вмешательство постфактум, затем начал передоверять свои функции (например, НАТО в балканских делах), а вскоре его санкция стала необязательной. Перестали спрашивать и согласия страны-объекта, а само вмешательство стало восприниматься как элемент глобального мироустройства.

Многие используют как аргумент изменение понятия суверенитет в Европейском союзе. Действительно, по мере ускорения политической интеграции и организационного развития ЕС происходит делегирование наднациональным органам ряда суверенных функций национальных государств, входящих в состав Союза. Но эти функции становятся частью суверенитета Союза и не только сохраняются, но и крепнут в иных масштабах и новых формах.

Кроме того, анализ политических процессов говорит о том, что на практике доминирует тенденция укрепления национального государства и возрастания его роли. Дело в том, что ослабление функций современного государства напрямую связывалось с идеей процветания общества в едином глобальном мире, то есть являлось непременным условием интеграции в мировое сообщество. Но для многих стран интеграция с ослаблением функций государства на деле обернулась не только консервацией отсталости, но и прогрессирующей маргинализацией с угрозой размывания и утраты национально-культурной самобытности. В этой ситуации на практике многие общества берут курс на укрепление государственности, усиление регулирующей роли и самоценности государства, видя в этом единственную возможность сохранить национальную культуру. Крайним проявлением этой государственнической тенденции в современном политическом развитии является милитаризация ряда политических режимов, своеобразная гонка вооруженности как ложная гарантия сохранения суверенитета общества и сообщества. Именно исходя из этого Евросоюз рассматривает в качестве очередного шага в своем интеграционном развитии создание европейских вооруженных сил и выработку общей оборонной политики.

Эти реальные процессы в мировом и национальном политическом развитии являются, на наш взгляд, отражением базового противоречия между объективным и субъективным в современной глобализации, между усилением взаимозависимости в современном развитии мира и политической формой современного миропорядка.

Россия, как и другие субъекты современной мировой политики, испытывает на себе противоречия общественного развития. Вероятно, она ощущает их даже в большей степени в силу незавершенности процессов государственного строительства, непреодоленных последствий системного кризиса, неопределенности национально-государственных интересов, противоречия между стремлением быстрее интегрироваться в мировое сообщество и живучими мифами о том, что она является мировой державой, естественной наследницей Российской империи и СССР.

Последнее особенно опасно, так как разрыв между ожиданиями, порожденными амбициями великой державы, и реальными возможностями влиять на мировые дела порождает неудовлетворенность в обществе, разочарованность и, как правило, отсутствие общественной поддержки внешней политики государства. А ведь общественный консенсус по узловым проблемам внешнеполитической стратегии является непременным условием эффективности ее реализации.

Такая общественная поддержка внешней политики государства становится особенно важной в настоящий момент, когда Россия сталкивается с завершением геополитических сдвигов, порождающих новую реальность, на одном из важнейших стратегических направлений – европейском. Дело в том, что расширение НАТО и предстоящее в 2004 году расширение Европейского союза, выводящее эти организации вплотную к границам России, кардинально меняет геополитическую картину в Европе. Соседям Евросоюза теперь приходится иметь дело не просто с объединением государств, а с образованием, имеющим качественно иную степень интеграции (общая конституция, общая политика, общие правила). Теперь России, если она стремится сохранять ЕС в качестве важнейшего экономического партнера, нужно привыкать строить отношения именно с союзом государств, действующих по согласованным правилам. В равной степени можно сказать, что и вступающим в ЕС странам придется учиться действовать по этим правилам, иногда даже в ущерб своим интересам.

Естественно, выработка новой европейской политики России будет достаточно сложным процессом не только потому, что нам придется отказываться от многих утвердившихся двусторонних подходов, но и из-за того, что сама объединенная Европа вступает в полосу трудностей, пока еще не проявившихся в тени эйфории европейского единства.

Во-первых, перед Европой вновь встает проблема создания единого экономического пространства, поскольку группа неофитов – это страны, не только отставшие в своем развитии, но и не преодолевшие еще кризиса социалистической парадигмы общественного развития.

Во-вторых, новая волна сложностей связана с выработкой общей внешней политики Евросоюза, ибо не только политические силы старой Европы, но и вступающие в нее страны имеют разную внешнеполитическую ориентацию, прежде всего в отношении к США и их действиям на мировой арене. Сложности, порожденные этой разной ориентацией, таковы, что США в своих последних силовых акциях (Афганистан, Ирак) не задействовали, например, механизм НАТО, предпочитая действовать на основе двусторонних договоренностей.

Последний фактор, в-третьих, в ближайшие год или два скорее всего приведет к политическим сдвигам в ведущих европейских странах – лидерах ЕС. Вполне возможно, что предстоящие выборы проиграют и Т.Блэр, и Г.Шредер, и С.Берлускони, и Х.Аснар, а именно они по разным причинам объявляют себя стратегическими партнерами России. Следовательно, нам придется иметь дело с другими правящими партиями, причем неясно их отношение и к России, и к окружающему миру, и к самой интеграции.

Поэтому, в-четвертых, в самой объединенной Европе следует ожидать всплеска дискуссии между евроскептиками и еврооптимистами по вопросам характера Союза (федеративный или унитарный), темпов интеграции, путей решения европейских проблем (дотации, миграция и т.д.).

Все эти сложности и противоречия можно назвать кризисами завтрашнего дня, сегодня они сглаживаются эйфорией от сбывающейся мечты европейцев. Конечно, предстоящие проблемы весьма сложные: Евросоюз стремительно приближается к масштабам, когда система становится неуправляемой, а политические разногласия могут привести к реализации франко-германского предложения середины 90х годов о разноскоростной интеграции внутри Союза, и тогда единая политическая Европа станет фикцией. Но это не означает, что следует не поддерживать точку зрения М.Фридмана, отводящего европейской валюте всего два-три года жизни, а самому ЕС – десять-пятнадцать лет. При всей своей сложной истории европейские страны показали способность искать и находить компромиссные решения, позволяющие развивать интеграцию.

России нужно учитывать и тот факт, что в нынешнем, не всегда дружески настроенном к нам Евросоюзе антироссийские настроения будут усиливаться из-за вступления в ЕС группы восточноевропейских стран, исторически стоящих на антироссийских позициях. Хотя и не очевидно, что представители стран-неофитов будут формировать внешнюю политику Союза, но их влияние на нее будет возрастать. Кроме того, они наверняка найдут союзников среди части политических сил старой Европы, а поддержку США имеют уже сегодня.

И хотя ряд факторов, усложняющих политические и экономические аспекты интеграции, все-таки несколько расширяет поле для маневра во внешнеполитических действиях России на европейском направлении, но в конечном счете следует формировать отношение к Европе именно как к политической реальности. В двусторонних отношениях с ЕС придется учитывать многочисленные объективные барьеры для сотрудничества. Так, традиционная сфера экономического взаимодействия – экспорт в Европу энергоносителей – вплотную приближается к квоте, определенной политикой диверсификации источников энергоресурсов Евросоюза. Многие сферы двустороннего сотрудничества также придется пересматривать, поскольку наши партнеры начнут руководствоваться не национальными, а европейскими правилами. В то же время сфера политического сотрудничества пока не идет дальше стремительно растущего числа деклараций, а совместные политические шаги даже в двусторонних отношениях чаще всего носят конъюнктурный характер. Думается, особых прорывов в отношениях с Евросоюзом ожидать не стоит.

Однако даже пессимистический взгляд на перспективы отношений с ЕС не исключает того факта, что уже сейчас можно и нужно действовать в двух направлениях – перспективном и практическом. Перспективное направление представляет собой шаги по подготовке возможного изменения позиций Европы или рывка России, позволяющего ей усилить свой вес в мире. Прежде всего это уже начавшаяся работа по сближению законодательства России и ЕС в экономической сфере. И хотя ясно, что в обозримой перспективе нашей стране сложно рассчитывать даже на экономическую ассоциацию с ЕС в какой-либо приемлемой форме (дай бог попасть в круг стран-друзей Евросоюза), такая деятельность способствует созданию в будущем искомого единого экономического пространства. (Впрочем, возможно, легче развивать двустороннее сотрудничество по общим союзным правилам, чем по разнородным национальным.) В это направление внешнеполитической деятельности укладывается и курс на разноскоростную интеграцию в СНГ, и попытки создания единого экономического пространства с Белоруссией, Украиной и Казахстаном. Но именно в этом можно ожидать противоречивого влияния ЕС – попыток препятствовать интеграции на постсоветском пространстве вокруг и с участием России. Некоторые политические силы Европы стремятся расколоть намечающееся сближение. Так, Украина, Грузия и Азербайджан объявляются странами-друзьями ЕС и перспективными кандидатами на возможное вступление в него.

Другим, практическим направлением, требующим немедленного развития, является недооцененный потенциал регионального или трансграничного сотрудничества, давно и широко используемого в Европе. Не нужно объяснять, что Европейский союз рождался из Европейского объединения угля и стали (это трансграничное отраслевое объединение и поныне является составной частью Евросоюза). Трансграничное сотрудничество (ТГС) стало живой тканью интеграции, и оно же делало ее необратимой. Шарль де Голль в свое время считал ТГС чуть ли не единственной возможностью преодоления национальных эгоизмов, выдвинув формулу «от Европы отечеств к Европе регионов». Более того, ТГС ныне можно рассматривать как важное направление сотрудничества сопредельных стран с Евросоюзом еще до решения стратегических задач в общем комплексе взаимоотношений.

Потенциал ТГС заключается в том, что оно не только приносит хоть и местный, но практически немедленный результат. Учитывая особенности вовлеченных в него субъектов, оно меньше подвержено политической конъюнктуре отношений между государствами. Более того, по мере своего развития оно само подталкивает государства к разрешению политических противоречий. Таким образом, регионы различных государств, вовлеченные в ТГС, становятся участниками формирования внешней политики своих стран.

Субъектами трансграничного сотрудничества являются частный бизнес, регионы государства и, наконец, само государство.

И не случайно государство поставлено на последнее место. Его задачу в ТГС классически определил Столтенберг, бывший министр иностранных дел Норвегии, в первой половине 90х годов стоявший у истоков создания как межгосударственной региональной организации Баренц-Евроарктический регион, так и его трансграничного – губернского – уровня. Он подчеркивал, что государство должно создавать условия для ТГС, но и только.

Однако проблема ТГС, создающего иногда живую экономическую ткань вопреки политической конъюнктуре межгосударственных отношений, не так проста и линейна (например, чем меньше государства, тем лучше). Даже при успешном развитии (например, на губернском уровне БЕР или на стыке границ стран Балтии и Псковской области) возникает ряд вопросов, требующих теоретического и практического решения.

Во-первых, всегда ли в ТГС совпадают интересы частного бизнеса, региона государства и самого государства? За ответом на этот вопрос следует обращаться к опыту деятельности многочисленных еврорегионов, где найден подобный баланс в ТГС как между странами внутри Евросоюза, так и у отдельных стран ЕС с его соседями.

Во-вторых, всегда ли это сотрудничество имеет взаимовыгодный и равноправный характер? Анализ ТГС субъектов РФ показывает, что не всегда. Так, на губернском уровне БЕР большинство программ направлено на российских участников, выступающих в этом случае объектами сотрудничества, ТГС Алтайского края больше идет на пользу пограничным районам Китая (и список можно продолжать).

И в-третьих, не может ли успешное развитие сотрудничества, ведущее к созданию общей экономики регионов нескольких стран, привести к обособлению региона от своих соседей по отечеству и соблазну сепаратизма? Такие прецеденты уже были: в начале 90х годов развитая область Италии – Пьемонт, больше остальных интегрированная в европейскую экономику, уже требовала права подписания учредительных документов тогда еще Европейского сообщества наравне и помимо Итальянской республики. Возникновение такой ситуации в современной России более чем вероятно, учитывая слабую связь между субъектами Федерации и некоторых субъектов с центром (прежде всего имеется в виду Калининград).

Некоторые проблемы ТГС легко представить в виде простейшей формулы-иллюстрации:

1+1=0. Это тот случай, когда ТГС, как часто бывает в большой политике, не идет дальше деклараций.

1+1=1. Это случай, когда ТГС идет исключительно на пользу одному из партнеров. Думается, ТГС российских субъектов имеет именно такую формулу. Российские участники, получая, конечно, сиюминутную выгоду, практически не развиваются сами, а их зарубежные партнеры используют ТГС для своего развития.

1+1=2. Это случай нормальной практики, когда осуществляется равноправное и взаимовыгодное ТГС, характерное для большинства еврорегионов. С определенными оговорками эта формула верна для ТГС, например, Псковской области.

Подводя определенные итоги вышесказанному, можно отметить, что российской внешней политике предстоит выводить страну из состояния объекта воздействия противоречивых тенденций современного мирового развития. Эта задача предельно сложна, поскольку эффективность внешнеполитических акций напрямую связана не только с геополитикой, но прежде всего с реальными возможностями страны и умелым использованием ее экономического, военного, культурного потенциалов.

Важнейшим направлением внешнеполитической деятельности является использование потенциала ТГС. В создании условий для него легче преодолеть ограниченность национальных возможностей, обойти политическую конъюнктуру и межгосударственные противоречия. Дополнительные возможности дает, например, возникающая общая граница с Евросоюзом. Кроме того, развитие ТГС создает и прямой канал участия субъектов Федерации в формировании внешней политики России. Пока же подобная роль субъектов сводится фактически к выбиванию из центра индивидуальных льгот во внешнеэкономической деятельности, а международные связи субъектов идут в ущерб интересам государства и общества, а также и самого субъекта.

И дело, конечно, не только и не столько в ограниченных возможностях самих субъектов. Скорее, проблема заключается в неумении распорядиться имеющимися возможностями и ресурсами, в сепаратных действиях, в игнорировании интересов соседей, в несогласованности с федеральным центром. В конечном счете проблема заключается в отсутствии подготовленных кадров – специалистов, способных совместить интересы, вписать региональное сотрудничество в канву международной деятельности России.

Written by admin

Январь 11th, 2018 | 2:42 пп