Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов

Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи

о Москве, о театре, о жизни и о себе

Владимир Андреев — народный артист СССР, лауреат государственных и международных премий, художественный руководитель Московского драматического театра им М.Н.Ермоловой, профессор, руководитель кафедры актерского мастерства Российской академии театрального искусства.

Но, возможно, о Владимире Алексеевиче Андрееве как о крупном актере, талантливом режиссере и руководителе театра, тонком педагоге больше говорят не его должности, звания и премии, а те средства, к которым прибегает этот, как его иногда называют, «последний романтик театра».

А таких приемов у Владимира Алексеевича всего-то два — его любимый театр и доверительные, искренние беседы — с актерами, друзьями и теми немногими журналистами изданий, которым чужды сенсационные пристрастия.

И это притом, что у самого Владимира Андреева — необычайно широкие культурные связи.

Такое случается с людьми талантливыми и глубоко интеллигентными. Он до сих пор вспоминает свои первые впечатления от встречи с Соломоном Михоэлсом с его монологом короля Лира и всякий раз с гордостью произносит имя своего дорогого учителя Андрея Михайловича Лобанова, который привел его из ГИТИСа в Ермоловский театр. Еще говорят о Владимире Андрееве, что он консервативен, приводят при этом какие-то аргументы. А он, не обращая на это внимания, продолжает оставаться прекрасным знатоком русской поэзии, наизусть читает стихи Пастернака, Бродского, Бунина, Ахматовой. Не каждый сегодня смог бы вести 5-6 чтецких программ и занять публику стихами талантливых поэтов или сложением их произведений. А Владимир Андреев — запросто, если бы захотел, а главное — если бы позволили время и его театр, которому он служит четверть века.

Мало кто знает, что Владимир Алексеевич Андреев обладает тонким вкусом живописи. Он увлечен ею.

Широта взглядов в культуре притягивает к этому человеку людей разных убеждений и привязанностей.

Художественная программа, которую исповедует В.А.Андреев, — это в основном классика. Пьесы Горького, Островского, Чехова и более поздних классиков — Зорина, Ремизова составляют основу репертуара Ермоловского театра.

Андреев хочет, чтобы зрители слышали в театре неискаженную русскую речь и видели нормальные, а не шокирующие сценические коллизии.

Может быть, он победит, не изменяя себе, этот актер, режиссер и педагог — Владимир Андреев?

Может быть, именно поэтому важно сейчас прочесть то, о чем в разные годы он думал, рассуждал и чувствовал.

Во всяком случае, редакция журнала «Государственная служба» решила, что по-прежнему актуальны эти суждения крупного художника нашего времени.

О Москве

Когда возвращаюсь в Москву из какой-нибудь поездки, и если поезд приходит на один из трех вокзалов, то обязательно прошу провезти меня через Большую Спасскую. Там сохранился родильный дом, где я родился. Сохранился ломбард, куда мои родители в послевоенное время носили жалкие остатки добра: помню громадные очереди в ломбард — я и мой младший брат стояли в очереди для того, чтобы потом подошла мама.

Душа Москвы для меня складывается из людей. Все-таки, есть понятие москвич, настоящий москвич, ведь иногда приезжают симпатичные, хорошие, полезные люди в Москву и живут много лет. Они не москвичи. Они, может быть, лучше, чем я, но все-таки бывают москвичи, а бывают люди, живущие в Москве…

О режиссере и актере

Учить актерской профессии — это учить жизни. В моих отношениях со студентами существует и обратная связь. Молодости свойственно определенное мироощущение — стараюсь приплюсовать его к своему.

Я мечтаю о том, чтобы когда-нибудь обрести право называться актерским режиссером. Да, я приверженец режиссуры актерской. И открытие нового в артисте видится мне одной из главных задач режиссуры.

Театр должен вселять веру. Я не приемлю сценического действа, которое лишь вдалбливает человеку, насколько он плох… Театр должен дарить право надеяться.

Мне кажется, что сегодня проблема театра актерского, человеческого выходит на первый план… Значимость проявлений сердечности, помноженная на умение мыслить и страдать за других, становится очевидной.

О влиянии роли на актера

Я не знаю, меняет ли роль человека или конкретно меня, но порой бывали такие встречи, не часто, но такие встречи с ролевым материалом, с образом, что над какими-то параметрами начинал задумываться и что-то проникало в тебя даже независимо от твоего сознания. Но это возникает тогда, когда у автора есть чему поучиться, когда есть что взять на вооружение в плане чувств, в плане жизненных позиций, в плане отношения к тому или иному факту. И тогда ты говоришь автору, а вместе с тем и образу, который играешь: «Я согласен». Я не просто согласен, потому что мне так удобно, как актеру, а я согласен по-человечески, личностно согласен. Но повторяю, это бывает только тогда, когда ты встречаешься с автором (Фотография) глубоким, серьезным, с автором-философом, если хотите, с автором, способным логически мыслить и страдать за других. И вместе с тем бывают такие вещи

— В молодости играл роль… Жизнь прошла, а нет да иногда полушутя, полувсерьез, вдруг вспомнишь… Помню, был такой спектакль «Укрощение укротителя» Флетчера. Я там играл молодого героя, Роланда, и у него были такие слова: «О, женщины! К их сердцу путь найти трудней, чем отыскать тропу под снегом». Иногда ловишь себя на том, что как точно это выразил автор. Но это уже полушутя пример, а вот когда я возвращаюсь к Зорину или к Булгакову, то иные характеры сыгранных ролей — ведь много, с разным успехом сыграно, — ведь они где-то помогали, я бы так сказал, формулировать сознание.

О духовности и праве учителя

Театр не зависит от жанрового прикосновения, театр все-таки призван защищать человечность. А зачем он тогда нужен, чтобы во имя того, чтобы утверждать жестокость. Все-таки бороться с ней, пусть средствами иногда не очень веселыми, что говорится, или средствами иногда жесткими, но все-таки во имя защиты человеческого в человеке, во имя защиты человечности. Я снова сейчас повторяю своего учителя — Андрея Александровича Гончарова, который говорил: «Ставя пьесу, — даже драму, трагедию, — но все-таки представлять себе, что в конце, в конце вдруг возникнет свет и пусть хоть свечечка, если не люстра, не лампа, но пусть хоть свечечка светила, чтобы было куда идти…» Но это можно обозначить и как свет в конце тоннеля. Вот сейчас говорю и даже интонационно помню, как он говорил: «Свечечка должна освещать путь, хотя бы свечечка». Вот, когда встречаешь людей, пусть сильных, физически сильных, способных решать формальные задачи, интересные и смелые, способных фехтовать, если потребуется, способных участвовать в сцене боя, обязательно. То есть то, что сегодня порою так просится, а иногда больше, чем надо, вылезает на сцену, но к этому-то еще хочется, чтобы были глаза. А глаза — это ведь что такое? Глаза — это все-таки визитная карточка души. Мы часто говорим «Душа… души». Говорю и вспоминаю, как в пьесе «Достигаев и другие» сказано по поводу купеческого собрания. Идет собрание, собрание накануне Февральской революции, и один персонаж говорит: «Душа, души душат друг друга речами, а сами врут». Хорошая фраза? Поэтому с осторожностью говоришь о духовности. Но все-таки, опять повторяю, человек все-таки человек, и душа-то присутствует, душа. И вот если душа научалась бы трудиться и не уставала бы трудиться в будущем. Но на это направляешь свои чаяния и надежды с ребятами. И иногда это получается, иногда это получается. Другое дело, что себя надо проверять, свое право, свое право учителя.

О зрителях

Ведь смотрите, сколько прибавилось всякого рода средств для того, чтобы либо забавлять людей, которые становятся зрителями в этот вечер, сегодня, либо, забавляя, развлекая, заставить их вспомнить, что был и Бетховен, и Вивальди, и Моцарт, и Прокофьев, и Рахманинов. То есть разбросы и возможности проявления интересов зрительских — очень разнообразны. К этому давайте прибавим то, что является массовой культурой, стадионной культурой, культурой парков, где, сейчас ведь даже у Иверских ворот восстановленных возникают подмостки, и сзади храм Казанской Богоматери, а на первом плане рок-группа. Хорошо, если она качественно высока, а если она безобразно самодеятельная. Смешалось… Я вот как-то наблюдал, выступала то ли певица, то ли группа на Манежной. Закончился концерт, и в театре закончился спектакль, я выхожу, кстати, «Перекресток» был, и молодежь была, не только немолодые. Я обратил внимание, какая разная молодежь шла, одни шли, разбрасывая банки из-под «Пепси» и целлофановые бутылки и пакеты, шли мощным потоком, заряженные… «чем?» — спросил я себя. — Чем? — интуитивным желанием сбивать урны, искать «раскруты» накопленной через «темпоритмы» энергии. Хотя очень важно человека «допинговать» и уводить его от возможных нелицеприятных поступков. А рядом я видел молодежь в меньшем количестве, выходящую из театра, и, простите, она была другая, может быть, в этот вечер ей был предложен другой жанр, иной вид искусства? Я все время возвращаюсь к этому недавнему своему впечатлению. Один человек, искусствовед и философ, француз, недавно выразился так, он не враг нашему отечеству, он часто бывает в России, он обратил внимание на дебилизацию общества, продолжающуюся средствами так называемого искусства. Более того, он обратил внимание на то, что зачастую репертуарная политика сегодня в силу незаинтересованности некоторых обладающих властью организаций — мельчает. Это говорит человек со стороны. Я понимаю, что это мое беспокойство мало что может изменить, но я знаю, что многие мои коллеги мыслят и чувствуют примерно, как я сейчас. Их пугает вкусовое и интеллектуальное одичание. И говорю себе тогда: «Пусть не очень широкий круг людей воспитывается, взращивается на ниве подобных размышлений и ощущений, но если они есть рядом, то от таких встреч возникает чувство единения, и это важно».

О театре будущего

Вот мой театр будущего, лично мой театр будущего, лично моего будущего, если оно еще светит мне, это все-таки успеть сделать то, что я еще не сделал, что я еще не доделал из того, что мыслится, из того, во что верится. И чтобы, утверждая основы искусства, реалистического, но не бесформенного, все-таки выразить в наибольшей (на что я способен, полноте) полноте, то есть выразить жизнь в ее наиболее остром и интересном проявлении, и так всегда. Потому что, когда вижу просто формальные, бездумные изыски, я думаю: «Ну и что? И такое, наверное, нужно. Ну дурачатся люди, дурачатся. И сейчас люди все больше и больше дурачатся: одевают маски — хорошо? Да, хорошо. Но этого что? Все, достаточно? Придумывают какие-то выкрутасы. Может быть? Может быть — пожалуйста. Но нельзя же подпитывать общество только вот этими игрищами, простите меня, пусть даже ярким, но баловством. Вы мне скажете: «Это у вас от старомодности». Может быть. Но я знаю, что многие люди, значительно моложе меня, до сих пор не разучились читать, не разучились, даже если хотите, фантазировать, не разучились изучать Природу, и свою собственную, и Природу, данную им, которая существует вокруг. Я думаю, что это очень интересный процесс для человека. Если он, сейчас грубое выражение употреблю, если он не «чурка». Иногда даже люди, носящие звание артиста, художника, не всегда задумываются о том, что они предлагают, допустим, молодому поколению. Я сейчас не говорю об умничании, я не говорю сейчас о такой пробирочной элитарности, я говорю сейчас о том нормальном и живом, что должно обязательно сохраняться и развиваться.

После этой трагедии в Нью-Йорке и Вашингтоне, я ловлю себя на том, что меня больше всего сейчас ошеломляет и беспокоит? Горе людей, страдание людей. Я понимаю, что политики, вслед за этим первовосприятием начинают рассуждать: «А кто виновен? Только ли те, кто осуществил? Или те, кто подвел к этому?». Это необходимо. Да. Но для меня все-таки первое — это боль по поводу страдания людей, по поводу погибших жизней, по поводу того, (ФОТОГРАФИЯ)что сейчас происходит с теми, кто остался жив, в то время, как их близкие погибли. Мне кажется, что и завтра вот эти свойства средствами искусства должны воспитываться в человеке. А когда я слышу или вижу, как радуются по поводу того, что произошло. Да что ж такое? Даже в борьбе и в войне, все-таки, победа-то достигаться должна другими средствами. Наверное, искусство и в частности театр, он мало что может изменить в плане глобальном, но для тех, кто приходит и вдруг задумывается, страдает или надеется вместе с тобой или твоим образом, который ты создаешь — это уже много, все-таки. Также как очень важно человека зарядить хорошим настроением, подарить ему радость, тепло, подарить ему снова напоминание о том, что существует такой важный фактор, как любовь. По-моему, и в будущем театр должен заниматься этим. Ведь занимался он многие столетия ЭТИМ. И древние греки-то, извините, давайте вспомним, когда они, становясь там вершителями судеб или судьями, иногда совершающими несправедливые поступки, но все же завершали все представления (вспомните античную драму, античную трагедию) призывом к чему? К милосердию.

Эпоха и персонажи

Тоталитарные силы всегда враждебны к естественным чувствам, призыв к милосердию воспринимался и воспринимается порой как крамола. Даже в условиях жестокого режима, жестоких условий жизни надо всемерно развивать добро, а не становиться самому бандитом, чтобы одержать победу.

Уход и возвращение

Что мною двигало: тщеславие ли, приказы, желание ли ощутить себя в новом качестве и таким образом более свежо и интересно проявиться — всякое бывало.

Я руководил Малым театром четыре сезона. Об этих годах не жалею, они многое мне дали, я прошел школу крупнейших мастеров сцены. Но наступил момент осознания того, что там я не могу быть настолько полезен, как того хотелось бы… Все сделанное представляется мне сегодня не очень значительным. Шаги, которые я осуществлял не очень громко, не были смелыми. Это были аккуратные шаги, потому что в Малом театре быть смелым очень опасно, во всяком случае, человеку, который еще не изучил механизм жизни этого достойного, прославленного коллектива. Были ли прошедшие годы вычеркнутыми из моей жизни? С точки зрения внешнего проявления успеха или утверждения позиции — да, эти годы потеряны, а если взглянуть на них как на школу жизни, вернее, школу мужества, то это время не было пустым… Из Малого театра меня никто не выгонял, я ушел сам, когда понял, что постепенно превращаюсь в диспетчера по распределению ролей. От усталости, замотанности совсем перестал играть. Но актерскую сущность переломить в себе трудно…

Я не мог, не мог не вернуться к тем, кого оставил, перед кем виноват… Я сделал глупость, покинув ермоловцев.

Непросто возвращаться в свой дом в такое тревожное время. Раскол — это, помимо всего прочего, и раздел театрального имущества, самого здания, а имущественные споры, как известно, требуют максимальной нравственной дисциплины обеих сторон. Раздоры, слава Богу, в прошлом… К сожалению, держать такой уровень не всегда удается, не все мы следуем тому, что в иные времена было непреложной основой человеческой и профессиональной этики. Я очень надеюсь, что через все болевые сломы люди придут к желаемому результату и нам, и старым и молодым, удастся сохранить Театр имени М.Н.Ермоловой.

Когда я вернулся и увидел забитую дверь в театральный зал — у меня слезы на глаза навернулись. Сколько всего видели эти стены… Бесконечно хочется возродить Ермоловский театр, как тот театр интеллигенции, которым он был, каким его видел Лобанов.

Было время: Ермоловский кинуло в болезнь. Но хирургического вмешательства не потребовалось. Дружными усилиями избежали операции, которая могла привести к летальному исходу. Коллектив живой. Те, кто поумнее и почестнее, — видят это.

О судьбе

Я еще по школе помню, как учитель рассказывал, что такое мойра, судьба. Я верю в то, что предначертано Создателем, должно осуществиться, но Бог как бы подсказывает нам, что многое из того, что происходит, не все, но многое, зависит и от нас, от нашего поведения, от нашего разума, от наших чувств. Это так. Это не значит, что надо жить и просчитывать каждый свой шаг, но задумываться, что тебе подсказывает Всевышний, наверное, надо. Но я это делаю не всегда.

О традициях

Обращение к традиции ценно и потому, что помогает прежде всего открыть новое.

Во все времена важно сохранять уважение к самому себе, а это значит — честно делать свое дело; действовать по принципу: круши и обвиняй — это тупиковый путь. Я стараюсь не накапливать энергию ненависти. Это очень опасно… Учителей своих я не предавал, даже когда это было выгодно… Дюрренматта ставил, когда он был нежелательным автором. Никогда не играл ни в борца, ни в диссидента. Благодарю судьбу за встречу с Вампиловым, Астафьевым, вдохновляли «Батальоны просят огня» Ю. Бондарева…

Я продолжаю дело своего учителя, великого режиссера Андрея Лобанова. У меня масса учеников по всей стране, которые уверенно чувствуют себя в профессии. У меня замечательная семья, красивая, талантливая жена, сын, внук. Что еще нужно человеку? Ну а в остальном жизнь есть жизнь, и слава Богу, что она продолжается…

О памяти

Память — вещь жесткая. Наверное, я мог бы выбрать из жизни что-то, за что мне неловко. Неловко — слово легонькое. Наверное, есть. Я не лукавлю, но не могу вспомнить, чтобы я чувствовал себя очень виноватым. Учителей своих не предавал, даже когда это было выгодно. Свято чту их. Благословившую меня на сцену Варвару Николаевну Рыжову и Андрея Лобанова, А.Гончарова, который привел в педагогику. И «зверье, как братьев наших меньших», я «никогда не бил по голове…».

О страхе

А не могу сказать, что я всего не боюсь. Я боюсь периодически. Я боюсь, что… ну, начиная с самых маленьких таких, незначительных в глобальном плане вещей. Я боюсь, начиная работать над ролью, и с годами все больше и больше, что вдруг не заладится. Я боюсь, что пьеса, которая мне нравится, которую я очень хочу поставить со своими коллегами, товарищами, что вдруг она окажется ненужной сегодня какому-то количеству зрителей, которые сегодня идут для того, чтобы насладиться отдыхом или еще чем-то. Боюсь за ближних своих, беспокоюсь, если точнее. И порой я просыпаюсь утром и чувство если не страха, то тревоги меня не покидает. Но это не значит, что я все время боюсь. Но когда я вдруг чувствую на сцене какую-то странную радость от того, что я присутствую на сцене и проживаю жизнь своего героя, то уходят эти страхи и возникает то старомодное ощущение присутствия вдохновения, так что я не верю, что есть люди, которые не тревожатся.

О философии

Думать-то меня моя природа приучила… размышлять, думать. Не то чтобы просто созерцать. Ведь есть такие «постоянно действующие герои», которые действуют и не очень останавливаются на том, чтобы мыслить, тогда действительно их мысли — «скакуны». Есть категория людей, которые, может быть, не успевают за временем, да и не стараются, задрав штаны, бежать за временем, но которые, изучая жизнь, все-таки создают правила, которые потом могут пригодиться и завтра. Я сейчас не про себя говорю — это было бы слишком нахально, но такие люди мне интересны. Я с наслаждением могу читать произведения покойного академика Лихачева. Это личность высокая, он и философ, и поэт, и страдалец, и романтик.

Это человек из категории моих героев. Я побаиваюсь некой суровости Солженицына, но это великий человек, даже если он вдруг рождает в порыве взрыва своего таланта… призывает к спору — не меня, а многих, то все равно это удивительно, все равно это насыщено и мудростью, и большим эмоциональным зарядом и, повторяю, талантом. Вот эти люди мне не просто симпатичны. А я сам, как Вам сказать, кому-то могу показаться философом, кому-то просто человеком, который, как я уже сказал, способен логически мыслить или учится логически мыслить, верить и страдать не только за себя дорогого, но иначе было бы неинтересно, тем более, когда ты уже, мягко говоря, мальчик в возрасте…

О жизни

Время, в которое мы живем.

По многим параметрам оно циничное. Многие со мной не согласятся, потому что краски Запада очень увлекают. Для молодежи быть современным — значит быть похожим на Запад. Я много поездил, ставил спектакли во многих странах. К примеру, мой спектакль «Рай на земле» выдержал рекордное число представлений в Германии. Но я нес то, во что сам верил. И это «мое», «наше» проникло в немецких актеров, стало им близким. Одна актриса, очень известная в Германии, сказала: «Ах, смотрите — этот Андреев научил немцев плакать по-русски!»

Живо интересуюсь всем, что происходит в мировой культуре. Сам воспитывался на хорошем джазе, и когда шел из ГИТИСа в старой шляпе, узких брюках, мне кричали вслед: «Космополит безродный!». Но я за то, чтобы мы и в жизни, и в искусстве не забывали о своих корнях и не теряли связи с ними.

Об одиночестве

Набоков сказал однажды, что одиночество как положение исправлению подлежит, но одиночество как состояние — болезнь неизлечимая. Иногда я оказываюсь в положении одиночества, но всегда вовремя, пока, слава Богу, ощущаю, что это не состояние. А если оно посещает на время, то оно тает, значит, это не диагноз, это не болезнь. Иногда сам себе говоришь, хорошо иногда посуществовать в одиночестве, но это не значит, что ты одинок.

О природе

Она учит, знаете чему, что выше закона — только Любовь, что выше права — лишь милость, выше справедливости — лишь прощение. Самое главное, что я в это поверил, это не я сказал, сказал это патриарх наш Алексий II.

Я помню, в Филадельфии я стоял возле колокола свободы и рассматривал карту того времени, когда возникла эта идея рождения, утверждения свободы. И слова, начертанные рядом: «Господи, дай мне душевное спокойствие и разумение, дай мне силы на то, что я не могу переменить, и мужество переменить то, что я могу переменить, и мудрость понять, что есть то, что я переменить не смогу». Я периодически к этому возвращаюсь и помню эти мудрые и точные мысли. И вы знаете, это помогает не зарываться. И вместе с тем это помогает быть стойким.

О себе и о семье

Начинал я с того, что был актером. В молодости не в каждую единицу времени ты задумываешься над чем-то, а просто бежишь, потом вдруг остановишься, потом не бежишь уже, но быстро идешь… А потом все чаще останавливаешься и задумываешься, оглядываешься назад, чтобы думать, как идти дальше. Но получилось так, что один из моих учителей, Андрей Александрович Гончаров, выдающийся деятель театра, талантливейший педагог, привел меня в педагогику. Этот вид деятельности заставил собирать накопленное и призывать не только чувства в помощь труду, но и необходимость из чувства рождать мысли. Увлекшись педагогикой, я стал заниматься режиссурой. Причем режиссурой я стал заниматься потому, что мне предложили. Одно время руководил театром талантливый человек

— Александр Шатрин, он мне просто сказал: «Володя, вам надо попробовать свои силы в режиссуре. Я вам предлагаю поставить пьесу Афиногенова «Мать своих детей». Это была моя первая проба, первая моя режиссерская работа, и мне, конечно, очень помогали интересные артисты. Потом мне было предложено поставить еще один спектакль — уже актеры, мои старшие товарищи по театру — В. Якут, Э. Урусова, В. Лекарев, Л. Галлис — предложили, и так вот дальше — больше. Поэтому — актер, педагог, режиссер, а потом уже и руководитель театра, и заведующий кафедрой.

Во все времена важно сохранять уважение к самому себе. Это значит — честно делать свое дело. Случилось трагическое происшествие на Пушкинской площади. Что я могу сделать? Попытаться создать спектакль, призывающий к человечности. Конечно, надо противостоять безумию. Когда я перевожу телевизионный пульт с канала на канал, когда каждое мгновение льется кровь, кровь, кровь… одно насилие следует за другим, и это внедряется в сознание — страшно!

Читаю убиенного Александра Меня: это ведь не просто рассказ о том, как возникли религии, вера, это — кладезь знаний о душе человеческой. Но существует категория людей с сатанинским началом, которое сидит крепко, неисторгаемо… Когда не хватает добра и щедрости, торжествует дьявол. Андрей Александрович Гончаров говорил, что в искусстве возможен любой путь, лишь бы была свечечка в конце тоннеля. Во все времена, и в мое тоже, были деятели, которые действовали по принципу: круши и обвиняй, — это тупиковый путь. Я стараюсь не накапливать энергию ненависти. Это очень опасно.

Трудновато приходится. Жена моя Наталья Игоревна Селезнева — тоже человек весьма деятельный: играет, снимается, начинает новые проекты. Перед уходом в театр только и удается обсудить животрепещущие вопросы: что современно, что несовременно, например, что значит быть звездой, и так ли уж это важно… Или вот за полночь, тоже удобное время для разговоров. В это время она еще друзьям звонит — Галине Волчек, Тане Кваше, Люде Максаковой. Под аккомпанемент их речей о судьбах родины и искусства засыпаю. А вообще-то мы с Наташей вместе более тридцати лет, оказались когда-то партнерами в фильме, с тех пор так и не расстаемся. Есть у меня внучка Ксения. Она танцует в замечательном ансамбле Моисеева, фанатически относится к делу, которое ей подарила судьба. Признаюсь: меня замечательно подзаряжает энергией внук Алеша, который живет с нашим сыном Егором и его женой Леной в Германии. Егор там работает, собеседник интереснейший… Воспитанный в театре с младенчества, он актером не стал, но мне радостно видеть его интерес к сцене, истории искусств, творчеству… Жизнь продолжается…

Written by admin

Декабрь 5th, 2017 | 3:08 пп