Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов

Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи

Москва — ректор — студенты — МГУ

На вопросы главного редактора журнала «Государственная служба» Валерия Кучера отвечает ректор МГУ им. М.В.Ломоносова Виктор Садовничий.

«Всякая сложная система должна управляться тенденциями, а не директивами», — считает ректор Московского государственного университета им. М.В.Ломоносова, доктор физико-математических наук, профессор, Действительный член Российской академии наук Виктор Антонович Садовничий.

Пытаюсь применить эту формулировку к такой оригинальной системе московского мегаполиса, какой является «студенческое государство» МГУ, после беседы с Виктором Садовничим и убеждаюсь, что его формула подтверждается.

Хотя сам В.А.Садовничий, известный специалист в области информатики и прикладной математики, автор ряда фундаментальных трудов в этих областях, говоря о системе, тенденциях и директивах, имел в виду совсем другое: современное состояние общества и его главный нерв — образование.

Не скрою, долго думал, какую тему для разговора предложить известному ученому, автору более 300 научных работ, монографий, учебников. Около 30 лет читает В.А.Садовничий курсы по математике «Математический анализ», «Функциональный анализ», руководит общемосковским семинаром по спектральной теории, которую он создал в 1967 г. Еще В.А.Садовничий является президентом Российского союза ректоров высших учебных заведений, президентом Евразийской ассоциации университетов, в которую входят все ведущие университеты стран СНГ.

О многом можно говорить с ректором МГУ.

Выбрал же я тему такую: «Москва — ректор — студенты — МГУ».

Тут, на мой взгляд, звания, награды, почетные титулы играют второстепенную роль.

В этой цепочке «Москва — ректор — студенты — МГУ» задают тон особые звенья и особые сцепки между ними.

Мне показалось важным представить ректора Московского государственного университета им.М.В.Ломоносова таким, каким его видят и знают студенты этого престижного вуза. Не только его научные, но и человеческие связи с молодежью.

Возможно, беседа с Виктором Антоновичем Садовничим поможет лучше понять жизнь «высотки» на Воробьевых горах. Той самой «высотки», где царствует молодежь и свобода и где начинающие ученые стремятся сделать открытия в науке, без которых у страны нет будущего.

— Bиктор Антонович! Этот номер нашего журнала посвящен Москве — столице Российской Федерации. Каких-то особых дат или исключительных поводов для этого нет. Такое решение приняла наша редколлегия, так как нам показалось, что в суете и заботах (важных и не очень) все мы стали меньше думать о столичности Москвы. В этой связи я хотел бы Вас спросить, когда, в каком возрасте, пришло к Вам это чувство Москвы как столицы нашего государства? —

— Я рос в послевоенное время, когда шло восстановление разрушенного хозяйства, поселков, городов. Вся страна была тогда на подъеме. И мне этот подъем запомнился. Я жил в небольшой деревеньке Краснопавловке Харьковской области, где многократно проходила передовая линия фронта. Все было разрушено. Я был маленьким, но не забыл это. И мне, конечно, запомнились сообщения по радио (они звучали каждый день), что в одном районе восстановлены улицы, в другом — дома, где-то начали работать заводы.

Слово Москвы в тот период определяло всё. Если говорилось. что в Москве принято какое-то решение, то для остальной территории, в том числе, где я жил, это звучало как что-то волшебное, если хотите.

Впервые я приехал в Москву уже после окончания школы и работы на шахте, в 1958 году. Мне показалось, что я попал прямо в сердце страны, ведь столько слышал и читал о Москве. Но, отвечая прямо на Ваш вопрос, думаю, что вот такое чувство, что Москва — столица, пришло все-таки гораздо позже.

— Чем Вы это можете объяснить?

— Наверное, тем, что масштабы Москвы стали для меня реальным понятием. Когда я уже был преподавателем МГУ, доцентом, профессором, то довелось сотрудничать с крупными московскими заводами, с другими вузами. И я тогда увидел Москву как крупный промышленный и научный комплекс. Громадный комплекс, в котором главная роль все же принадлежала научно-технической интеллигенции.

В этом была особенность Москвы, ее главное свойство. Сотни вузов, исследовательских институтов, тысячи студентов…

— Итак, на смену волшебному влиянию Москвы пришла к Вам причастность к чему-то дорогому, ценному, ставшему вскоре для Вас не воображаемой, а реальной действительностью. Что Вы испытали потом?

— Потом? Потом я постепенно приобщался к Москве.

— Как это происходило?

— Я был депутатом Московского городского Совета. Несколько созывов. Имел серьезный участок работы как депутат от МГУ. В ту пору я познакомился со многими руководителями Москвы, впервые узнал Ю.М.Лужкова. Он тогда возглавлял крупный научно-технический центр по химической технологии. В те же годы я встретился с В.И.Ресиным — руководителем одного из столичных строительных комплексов (тогда их было несколько). Состоялось, как бы это сказать помягче, притяжение к рычагам управления городом — через личные знакомства, собственную работу. Вот тогда, мне кажется, я и почувствовал Москву как столицу.

Потом вместе со всеми мы переживали 1990-1991 годы. Горы мусора в центре Москвы. Разруха. Грязь. Иногда охватывало чувство страха из-за того, что Москва так опустилась. Буквально за несколько лет.

И здесь я могу сказать (и это, наверное, каждый скажет) без какой-либо лести, что талант Лужкова, ставшего мэром, Москву преобразил.

Теперь это другой город. Все мы почувствовали к нему вторую любовь, а сейчас, на самом деле — и гордость за столицу.

Мне кажется, что Москва — самый красивый город в мире. Для меня, по крайней мере. Я повидал много разных мест. Везде, конечно, есть что-то свое, неповторимое. Это понятно. Но если объективно посмотреть на Москву и беспристрастно оценить ее красоту, ее просторы, ее парки и тротуары, — то таких уголков мало на земном шаре. Встречаются красивые города, но передвигаться по ним можно только на машине, потому что нет тротуаров, дышать невозможно. Есть очень красивые городки, но до того маленькие. А вот Москва (это произошло у всех у нас на глазах с середины девяностых годов) — это комплекс красоты и простора какой-то новой необычайной волны.

И я считаю (без всяких натяжек), что Москва для всех мэров мира является примером. Многие из них спрашивают, как это удалось сделать? А ведь спрашивают те люди, которые понимают, что значит управлять крупным городом.

— Известно ли Вам, в таком случае, как оценивают столицу люди, которые живут в глубинке России?

— Видите ли, есть две плоскости ответа на Ваш вопрос. Самое простое и то, что лежит на поверхности, — это представление о Москве как о городе, в котором буквально все лучше. Тут и денег больше, и люди живут богаче, и многое понятнее. Я не хочу сказать, что людей, думающих подобным образом, нет среди региональных управленцев. Но сразу оговорюсь, что это поверхностный взгляд. Это взгляд не профессиональный, а скорее обывательский (я никого не хочу этим обидеть).

Но я знаю и другую точку зрения о Москве — тех, которые умеют думать, которые говорят, что слава богу, что в стране есть пример того, как можно управлять крупным центром. Город, у которого широкие и разнообразные связи со многими столицами российских регионов, значительные свои ресурсы направляет на взаимовыгодной основе для поддержки многих районов страны.

Еще хочу сказать для тех, кто считает, что в Москве все хорошо, что здесь намного лучше. Я считаю, что Москва — это трудный город в смысле режима жизни и работы. Это город, который требует совсем других энергетических трат. Это город, который мобилизует людей на совсем другой образ жизни. В другом, более тихом месте — отдыхаешь, здесь другой режим, другая энергетическая аура. Не потому, что люди работают хуже. Это просто иной образ жизни. У каждого города — свой режим. Не все родители, пожилые люди, согласны жить в Москве, хотя им говорят: «Будет квартира, бросайте своих кур и коз, приезжайте». Почему-то не хотят. Не хотят лишиться уюта и покоя маленьких городков, где центральное место — это парк с памятником 13 века, где тебя все знают и ты знаешь всех.

— Молодежь, по-моему, не разделяет взгляды стариков. Молодые стремятся в столицу. Почему, как Вы думаете?

— Попытаюсь за них порассуждать. Конечно, большинство из них стремится приехать учиться в Москву, потому что здесь есть Университет, есть другие вузы, можно получить очень качественное образование, сравнимое с мировым. Образование такого класса, что открываются дальше двери: работа за рубежом, в других центрах. Это, конечно, ступенька в жизни — окончить ведущий московский вуз, а затем строить свою карьеру. В Москве сосредоточены офисы всех крупнейших фирм, банков, предприятий, министерств. И это тоже открывает для молодых возможности для карьеры. Так что, думаю, на первом месте — образование, на втором — карьера.

Но наблюдается такая тенденция, что молодые люди хотят учиться в своих университетах.

Почему? Во-первых, многие университеты с хорошей самобытной школой образования и высоким научным уровнем. Во-вторых, влияет на выбор знакомая среда обитания, родители, образ жизни, питание. В-третьих, немало таких, которые связывают свою судьбу с работой в поселке, селе, в музее города. Например, выпускники Ярославского университета остаются работать в историко-культурном комплексе, которому нет равных, по-моему, в России.

Поэтому сейчас уже нет такого напора иногородних. Прием держится на уровне 50 на 50 процентов. Я не думаю, что студенты всей России так уж сильно мечтают учиться именно в Москве, хотя для определенной части перспектива закончить вуз в Москве, стать ученым, приблизиться к научным школам остается заманчивой. Эта мечта, я думаю, есть, и она движет теми 50%, которые едут в Москву.

— МГУ славен своими традициями. Как они возникают? Что оказывает на них большее влияние — Ваша личная инициатива или же это происходит само по себе? Ломоносовские чтения, например, как любопытная форма поиска талантливых?

— Эта традиция 10-летней давности. Первая конференция называлась «Ломоносов-94». И тогда впервые приехали иногородние студенты. Какую мы ставили задачу? Прежде всего разбудить у талантливых студентов стремление к научному поиску. Потому что на эту конференцию надо приехать непременно с научным докладом, пройти строгую экспертизу ученых МГУ. Ну и, конечно, это выступление в широкой аудитории, знакомство с Москвой и университетом.

Эта конференция приобрела большую популярность. Если сначала к нам приезжали 200300 человек, то на недавно прошедшую конференцию было заявлено 4000 докладов, а приехали около 2 тысяч студентов. Те, кто не смог участвовать в чтениях, представили свои доклады, и они были опубликованы. Доклады шли неделю. Подвели итоги. Выявили победителей. Приехали в наш университет студенты не только из России, но и стран СНГ, зарубежья — из Польши, Югославии, Франции.

Очень высокий уровень научных докладов. Издано 2 тома. Это прекрасно. Для многих это стало началом научной карьеры. Я видел глаза ребят. Они были счастливы. Никто ведь никого не заставляет. Это — добровольная миссия. Она требует затрат энергии не только от студентов, но и профессуры МГУ. Но мы рады, что 4 тысячи студентов России поучаствовали в научной конференции, заявили о своем желании работать в научной области.

Думаю, что родилась очень хорошая традиция. Дело не в ее авторах, а в результатах, в том, что наука остается притягательной силой для молодых людей.

— Что Вы вкладываете в понятие «ректор — студент»? Должно ли подключаться здесь сердце профессора, взрослого ученого? Студента нужно жалеть, сочувствовать ему или же любить его?

— Каждый ректор, может быть, не по долгу службы, а по зову души должен быть со студентами. Быть — значит понимать их. Студенты же это чувствуют. Их нельзя обманывать и говорить им «Я вас люблю», а делать что-то противоположное. Быть со студентами — моя профессия. Это — зов души, судьба ректора. Должно быть, это чувство уважения, сопричастности и любви к студентам.

— Праздник студенчества «Татьянин день» — ваша идея?

— Да, мне удалось восстановить традиции этого праздника. Когда-то это тоже отмечали, правда, в других масштабах, да и другой акцент был. Потом — запрет. В 1992 году меня избрали ректором, и мы стали праздновать Татьянин день. И, конечно, обдумывали, какие процедуры и какие традиции заложить. И тут, не скрою, я подсмотрел, находясь за рубежом, одну сценку. Шли мы как-то с ректором Гумбольдтского университета по дворику, а там продавали бочковое пиво.

Мы проходили мимо. Студент узнал ректора и попросил: «Угости меня пивом». Он, конечно, пошутил. Но ректор, недолго думая, подошел к бочке, купил бокал пива и дал его студенту. Это была красивая импровизация. В это время в университете шел какой-то праздник. Но я понял главную идею: ректор должен наливать студентам что-то такое на праздник — для веселости. И тогда я вспомнил, что когда бывал в Суздале, пил там прекрасную русскую медовуху. И мне захотелось, чтобы ректор наливал студентам этот напиток. Мы смогли найти рецепты, стали варить тонну медовухи — в нашем комбинате питания. В праздник я разливаю медовуху тысячам ребят. Они пьют, и я с ними пью. Веселый такой праздник. Медовуха — безобидный напиток, если, конечно, не злоупотреблять им.

Теперь о Татьяниной церкви. В Университете была такая домовая церковь. Там отпевали в свое время Гоголя, Ключевского. Она была популярна среди студентов и сотрудников, в церковь ходили многие. С некоторым трудом удалось вернуть эту церковь. Сейчас там, в Татьянин день, можно встретить и профессоров, и студентов. Хорошее место, где люди могут постоять, подумать, повинуясь своему внутреннему состоянию. Церковь эта очень красивая. Может, эта церковь лучшая из домовых, не принадлежащих патриархии целиком. Она у нас на правах патриаршего подворья.

Я сейчас еще завел такой порядок: пью чай со студентами. У нас 17 тысяч человек проживает в общежитиях. Чай есть чай, разговариваем обо всем: о науке, образовании, истории, о жизни. Хорошие проходят вечера. Недавно была такая встреча на 32 этаже, на самой верхней точке Московского университета. Хожу в семейные общежития на новогодние представления. Играю там Деда Мороза, иногда волшебника. 700 детей у студентов нашего Университета. Есть специальное семейное общежитие.

— И как Вас встречают в роли Деда Мороза?

— Меня ждут. Подарки любят все.

— Как произошло, что Вы стали ректором МГУ?

— Случилось это в 1992 году, когда хлынула волна народной неуправляемой демократии. У нас, в университете, тоже начались всенародные выборы ректора. Весь университет забурлил. В то время я впервые почувствовал, что (а я был первым проректором) может прийти к руководству вуза непрофессионал или человек со стороны. И тогда пришлось вступить в борьбу. Честно скажу, я боялся непрофессионализма, может быть, поэтому я решился на такой шаг.

— Скажу Вам откровенно: мне показалась очень важной Ваша мысль о том, что сложные системы управляются тенденциями, а не директивами. Я не знаю, что Вы имеете в виду, говоря о «директивах», но, если речь идет о системе образования, то мне не кажется, что она опасно заражена «директивностью». Я думаю, что Правительство просто обязано что-то выполнять в определенные сроки. Сроки иногда превращаются в директивы. И слава богу, что есть ученые, чьи личные открытия иногда могут меньше значить, чем то, что завтра сделают под их руководством студенты.

Студенты — это та сила, которая, находясь под ректором, способна сотворить будущее Москвы и России.

— Отсюда мой вопрос, считаете ли Вы, что образовательной системе России нужны сегодня преобразования?

— Всякие преобразования нужны. Без преобразований любая система останавливается. Система не должна быть замкнутой. Она должна впитывать новое и что-то отдавать в ответ на это. Мне кажется, что никогда такого не было, чтобы система образования не подвергалась преобразованиям. Ей это не позволит общество. Но если общество будет требовать одно, а система — другое, рано или поздно общество потребует замены этой системы. Другое дело, что в преобразованиях надо максимально исключить чиновничий произвол. Почему это опасно? Потому что человек, даже если он очень гениальный, он не может рождать системных мыслей по преобразованию такой сильной системы, какой является образование. Образование — это образ жизни. И поэтому ко всяким начальственным внедрениям в системе образования надо подходить крайне осторожно. Это не означает, что не надо принимать властную волю. Но это не значит, что надо ставить цель — вот мы, и всё. Здесь надо изучать традиции, историю, тенденции, прогнозировать эти тенденции, изучить мировой опыт. И после этого принимать решения, которые как бы носят управленческий характер, то есть управляют параметрами, а система все равно будет развиваться сама.

Самые глубокие реформы образования вызревают внутри сообщества профессионалов. Это — тонкое взаимодействие.

И я за него — голосую!

Written by admin

Декабрь 5th, 2017 | 3:08 пп