Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов



Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи

Подвиг благотворения

Юрий НИКУЛИЧЕВ — кандидат социологических наук, доцент кафедры внешнеполитической деятельности России РАГС

ПОДВИГ БЛАГОТВОРЕНИЯ.

Блистательная Северная Пальмира, державный Санкт-Петербург… Здесь «камни о тебе гласят», сказал когда-то Гавриил Державин о человеке, трудами и попечениями которого совершалось в царствование Екатерины Великой благоустроение императорской столицы. Поэт говорил о Иване Ивановиче Бецком.
Луч милости был, Бецкий, ты!
Кто в бранях лил потоки крови,
Кто грады в прах преобращал,
Ты милосердья полн, любови,
Спасал, хранил, учил, питал…

И.И.Бецкий — человек счастливой земной и несчастливой посмертной судьбы: мало кто из сподвижников Екатерины был в такой мере, как он, достоин благодарной памяти позднейших поколений, но мало кто из них был со временем и столь основательно забыт. И кажется, только камни — увы, одни лишь камни — сегодня и гласят о небывалом том подвиге благотворения, что был совершен этим человеком в России.

Благотворителей не делят на великих и невеликих, первых и вторых, но даже и при этом в российской истории вряд ли можно найти что-нибудь равновеликое тому, что было сделано И.Бецким, — и сделано впервые в России. Первые воспитательные дома, первые женские учебные заведения, первые училища для низших сословий, вообще целая программа образования и воспитания для «третьего сословия»… И четверть века трудов в должности директора императорской Канцелярии строений, когда под его началом были выстроены десятки дворцов — от Эрмитажа и Академии художеств до Петергофа, забраны в гранит набережные Невы, Екатерининского канала и Фонтанки, оформлен Летний сад, воздвигнут памятник Петру I на Сенатской площади и сделано многое-многое другое, включая не только Петербург и его окрестности, но и Москву.

И еще «гласит» о Бецком легенда не легенда, история не история (ибо что это, легенда или история, так до сих пор и непонятно) о том, что был он, русский вельможа, отцом германской принцессы Софии-Фредерики-АвгустыАнгальт-Цербстской — той самой Софии-Августы, что в 1762 году стала российской императрицей Екатериной II. У легенды этой было много сторонников, включая, скажем, Пушкина, — с другой стороны, ее не раз опровергали историки, как солидные, так и всякие иные. В итоге… Что именно в итоге, сказать трудно: на том материале, которым мы располагаем сегодня, версию об отцовстве Бецкого в отношении Екатерины II невозможно, кажется, ни доказать, ни опровергнуть. Стоит ли сегодня это «преданье старины глубокой» перетолковывать в историческую сенсацию, которых, увы, подчас и так слишком много? Наверное, нет: личность Бецкого сама по себе настолько значительна, что заслонять ее неудободоказуемой «легендой» было бы даже и неправильно. Все это так, — и все же витают, витают над той историей свои вопросы, и в самих вопросах, как водится, смутно прочитываются ответы…

Итак, Иван Иванович Бецкий.

С самого начала это была совершенно необыкновенная судьба. 1700 год — злополучная Нарвская баталия, в которой русская армия потеряла не только всю свою артиллерию, но и чуть ли не весь свой наличный офицерский корпус: в плен к шведам тогда попали 780 офицеров и пять генералов северной армии Петра. В числе тех генералов был и Иван Юрьевич Трубецкой, будущий отец Бецкого. Трубецкого отправили в Стокгольм, где в не очень стесненном положении важной особы, пусть и находящейся в плену, ему суждено было прожить несколько лет и где в непродолжительном времени он вступил в брак или в какие-то уж очень романтические отношения с «дамой из высшего света»: историки потом так и не найдут однозначного ответа на вопрос, кто именно из знатных шведок стоял за этой фразой, сохранившейся в переписке, и какими именно были ее отношения к Трубецкому. Так или иначе, в 1703 году (по другим данным, в 1704) эта женщина подарила Трубецкому сына: по обычаю, принятому в русском высокознатном дворянстве для побочных браков, он со временем получит усеченную фамилию отца и будет называться Бецкой или Бецкий (разное произношение фамилий для того времени было делом обычным: сам он писал себя Бецким).

Скоро обстоятельства Трубецкого счастливо изменились: шведы проиграли Полтавскую баталию, после чего русского генерала обменяли на пленного шведского фельдмаршала и Трубецкому вернули свободу. Но прежде чем вернуться в Россию, он определил сына, а на его воспитание и образование он никогда не жалел ни сил своих, ни средств, в привилегированный Кадетский корпус в Копенгагене. Иван Бецкий учится, мечтает о военной карьере и по выходе из корпуса определяется в один из датских кавалерийских полков, как вдруг в его жизнь вмешивается несчастный случай: во время учений он неудачно упал с лошади и был столь сильно помят, что мысль о военной карьере пришлось навсегда оставить. Взяв отставку, он долго путешествует по Европе, а в 1719 или 1721 году — даты здесь опять-таки расходятся — приезжает в Петербург, где по прекрасному своему знанию европейских языков получает службу в Коллегии иностранных дел. Впрочем, уже в 1722 году мы видим его в Париже, состоящим в должности секретаря при российском после во Франции князе В.Л.Долгоруком. Умному, образованному и очень красивому молодому человеку поручаются самые разные миссии и комиссии, и он делит свое время между Парижем, Берлином, Веной, Константинополем, Петербургом и Киевом, где служил его отец: в одном источнике встречаем указание на то, что одно время он был российским «резидентом» в Гамбурге.

Где и когда произошла его первая встреча с Иоганной-Елизаветой Ангальт-Цербстской, будущей матерью Екатерины II, мы не знаем, хотя, скажем, Н.И.Греч в своих записках — они, правда, писались в более позднюю эпоху и потому как источник неавторитетны — говорит, что произошло это в Париже в 1728 году. У Греча об этой истории читаем следующее: «Эта немецкая принцесса (Екатерина II — Ю.Н.) происходила от русской крови. Отец ее, принц Ангальт-Цербстский, был комендантом в Штеттине… и жил с женою в разладе. Она (урожденная принцесса Гольстинская) проводила большую часть времени за границею, в забавах и в развлечениях всякого рода. Во время пребывания ее в Париже, в 1728 году, сделался ей известным молодой человек, бывший при русском посольстве, Иван Иванович Бецкий, сын пленника в Швеции князя Трубецкого, прекрасный собою, умный, образованный. Вскоре по принятии его в число гостей княгини Ангальт-Цербстской, она отправилась к своему мужу в Штеттин, и там 21 апреля 1729 года разрешилась от бремени принцессою Софиею Августою: в святом крещении Екатерина Алексеевна. Связь Бецкого с княгинею Ангальт-Цербстской была всем известна.

Екатерина II была очень похожа лицом на Бецкого (ссылаюсь на прекрасный его портрет, выгравированный Радигом). Государыня обращалась с ним как с отцом… «1 В.А.Бильбасов, крупный историк екатерининского царствования, приводит извлечение из другого источника, на сей раз немецкого: «При русском дворе много говорили о причинах той большой милости и даже благоговения, которые Екатерина, смиряя свои капризы, выказывала в отношении старого князя Бецкого (здесь в источнике ошибка: Бецкий не имел княжеского титула. — Ю.Н.): он был ее отцом… Говорили о том, что молодой красавец Бецкий в своих путешествиях останавливался при Цербстском дворе как раз за год до рождения Екатерины»2. Сам Бильбасов, однако, версию отцовства Бецкого в отношении Екатерины по разноречивости источников решительно не принимает.

Отвергает ее и автор единственной обстоятельной биографии И. Бецкого П. Майков3. Свое опровержение Майков строит на «естественной невозможности» для Бецкого быть отцом Екатерины, указывая на документ, который ясно свидетельствует, что в апреле 1728 года (и «позже», добавляет от себя биограф, — но для этого «позже» уже никаких документов в его распоряжении нет) Бецкий находился при отце в Киеве. В этот момент, как видим, до рождения Екатерины оставался год: если после Киева молодой дипломат по служебным своим делам отправился в Европу и различные указания на его встречу с Иоганной-Елизаветой в 1728 году все-таки отражают реальный факт, то ни о каких «естественных» обстоятельствах, опровергающих «легенду», говорить не приходится: напротив, все даты и сроки аккуратнейшим образом складывались бы в ее пользу*.

О самой Иоганне-Елизавете, коей Россия обязана самой великой своей самодержицей, историческая правда заставляет сказать то, что она являла собой фигуру весьма и весьма авантюристичную: надолго разлучаясь с законным своим супругом, она разъезжала по европейским дворам, вечно преследуя какие-то свои цели и ведя при всем этом образ жизни вполне рассеянный и нестрогий. Фактом, на сей раз уже никем не оспариваемым, является и то, что с Бецким у нее была связь по их встрече в Петербурге в 1744 году, когда мать и дочь прибыли к русскому двору для знакомства и сватовства с наследником российского престола Петром Федоровичем (было ли то продолжение старой симпатии или новый для Иоганны-Елизаветы роман?). Интересно еще и вот что: в своих записках, вспоминая о 1744 годе, Екатерина II пишет о том, что по приезде в Петербург ее родительница была счастлива видеть таких-то и таких-то людей, «но более всего камергера Бецкого». В любом случае с 1744 года и на всю жизнь Бецкий становится одним из самых близких к великой княгине, а потом императрице Екатерине II, людей.

Впрочем, до момента воцарения Екатерины двум этим судьбам предстояли еще многие и многие испытания.

В 1747 году против великой княгини Екатерины образуется «партия» (мы знаем, сколь непростым было ее положение при дворе Елизаветы Петровны) и всех близких к ней людей, включая Бецкого, удаляют кого куда. Опальный вельможа отправляется путешествовать по Европе, и путешествие это затягивается на 15 лет. Он жил то в Германии и Австрии, то в Италии и Франции. В Париже он свел знакомство с энциклопедистами, сделался завсегдатаем самых блестящих салонов и во всем том мало-помалу усвоил себе самоновейшие идеи европейского Просвещения. Тогда как раз вышел «Эмиль» Ж.Ж.Руссо, и вопросы о том, что есть природа человека, как воспитывать и образовывать юношество, сделались главным предметом салонных и литературных дискуссий. Разъезжая из страны в страну, Бецкий посещает школы и училища, университеты и воспитательные дома…

Вдруг его вызывают в Россию: по смерти Елизаветы Петровны корона перешла к Петру III Федоровичу, и тот желает немедленно видеть Бецкого. Бецкий прибывает ко двору: здесь его немедленно производят в генерал-поручики, награждают орденами Св.Анны и Ал. Невского и назначают на должность главного директора Канцелярии строения домов и садов Его Величества. А еще через несколько месяцев происходит «екатерининская революция», и в жизни Бецкого открывается новая страница.

Осыпанный ласками и щедротами императрицы, он занимает совершенно исключительное положение при дворе. Екатерина ставит его во главе Академии художеств и Сухопутного шляхетского корпуса, вверяет его ведению все вопросы, связанные с воспитательными заведениями, кои инициативой Бецкого же и учреждаются, дарит его богатейшими поместьями, производит в действительные тайные советники, награждает орденом Св.Андрея Первозванного: «благоволит наконец украсить Бецкого собственным изображением», то бишь медальоном со своим портретом — в знак того, что во всех своих начинаниях он представляет лично государыню. Он непременный участник всех самых важных официальных торжеств и в процессиях и церемониях всегда идет «на первых местах» вослед членам императорской фамилии. Он личный чтец Екатерины, распорядитель ее картинной галереи и вообще «домашний человек» у нее; в разговорах и чтении книг они вместе проводят часы. Не без его участия — здесь сказались его европейские связи — совершается оспопрививание императрицы и всей императорской семьи (после чего, заметим, оспу стали прививать по всей России). Он близок к великому князю Павлу Петровичу, присутствует на его бракосочетании и принимает участие в его воспитании. И именно Бецкому Екатерина доверяет столь деликатное поручение, как опека над своим внебрачным сыном графом Бобринским. При всем том между ним, камергером И.И.Бецким, и Екатериной II всегда сохраняется некоторая почтительная дистанция (как между отцом и дочерью, сказал бы здесь сторонник «легенды об отцовстве»): где мы никогда не видим их вместе, так это в дворцовых увеселениях — за картами, на маскарадах, катаниях и во всем тому подобном.

Впрочем, скорее всего Бецкого эта сторона жизни попросту не интересовала: рассыпанные по литературе свидетельства рисуют нам старого холостяка, живущего особняком, очень просто и даже, при фантастических-то своих богатствах, экономно. Посему к нему как-то даже не подходит слово «меценат», если под меценатом со времен Рима мы имеем в виду человека, живущего на широкую ногу и при этом покровительствующего наукам и искусствам: «благотворение» — так лучше всего назвать поприще, свершенное Бецким в зрелые его годы.

Итак, взысканный безграничным доверием молодой императрицы, И. И. Бецкий принимает на себя исполнение сразу нескольких должностей, и первой в том ряду была должность нового Президента Академии художеств.

Академия художеств была учреждена еще основателем Московского университета И.И.Шуваловым и в Москве же за Университетом и числилась, хотя работала по большей части на Северную столицу. Екатерина II нашла нужным отделить ее от Москвы и вообще привести все дело в порядок — эта задача, собственно, и поручалась Бецкому. Надлежало составить Устав, штаты и привилегии Академии, дать ей новое здание. Был разработан проект: Академия разделялась на три отделения — живописное, скульптурное и архитектурное, и при ней учреждалось воспитательное училище, в коем юным дарованиям предстояло получать первоначальную подготовку: детей сюда будут принимать, начиная с 5-летнего возраста. Сам Бецкий при этом изъявил желание содержать на свои средства по десять пансионеров каждые три года: за 18 лет, что он был при Академии, его иждивением получили художественное образование 60 человек — громадная для тогдашней России цифра!

Силою принятого Устава Академия получала исключительные привилегии. Ее воспитанники впредь становились людьми «свободных профессий» (понятие «свободный художник» в России идет именно с этого времени): запрещалось записывать их в крепостное или какое-либо иное подневольное состояние: они не подлежали обычному суду и даже задержанию под стражу иначе как с ведома и согласия Академии: всем государственным учреждениям предписывалось рассматривать их дела без промедления и по таковым их делам «чинить наискорейшее удовольствие».

Наиболее успешных воспитанников по окончании Академии казенным коштом отправляли совершенствоваться за границу — вначале небольшими группами на трехлетний срок, впоследствии, когда это сочли недостаточным, партиями по 12 человек на четыре года. Рапортами заграничных пансионеров Бецкий занимался особенно тщательно: дело было новым, непростым и требовало подчас личного участия императрицы. Но зато и плоды этих трудов оказались скорыми и прямо-таки неправдоподобно щедрыми: первые же выпускники Академии — живописцы А.Лосенко, П.Соколов, Д.Левицкий, В.Боровиковский и Ф. Рокотов, скульпторы Ф.Гордеев, Ф.Шубин, М.Козловский, И.Мартоси А.Егоров — за одно-два десятилетия подняли российские «художества» до европейского уровня.

В подавляющем своем большинстве то были люди самого скромного происхождения — к вящему торжеству той мысли, некогда столь часто повторяемой, что за роскошью дворцов неизменно стоял труд сотен людей, вышедших из хижин. Так оно, ясное дело, и было! — и было то, помимо прочего, результатом глубочайшей демократизации образования, осуществленной в царствование Екатерины II. Бецкий, скажем, главную идею своих трудов вообще видел в том, чтобы через образование и воспитание поднять в России «людей третьего чина», поставить на ноги в стране свое собственное российское третье сословие. Он основывает Институт благородных девиц и при нем же аналогичный институт для «мещанских девушек»; он руководит Сухопутным шляхетским корпусом и учреждает такой же корпус для низших сословий: он создает целую сеть воспитательных домов, и брошенных детей здесь сызмала учат всем и всяческим ремеслам, а потом выпускают в жизнь свободными и самостоятельными людьми «людьми третьего чина».

Смольный институт благородных девиц… Оригинальным российским изобретением он, надо сказать, не был: здесь Бецкий следовал французскому образцу — знаменитому интернату Сен-Сир, и подражание это простиралось до самых незначительных деталей (скажем, и в Сен-Сире, и в Смольном каждому «возрасту» был присвоен свой цвет платья: для воспитанниц 6-9 лет — коричневый, 9-12 лет — голубой, 12-15 лет — серый и 15-18 лет — белый). При всем том для России учреждение специально женского учебного заведения было, конечно же, в своем роде революцией: дело было столь неслыханно новым и вызвало в обществе столь осторожный отклик, что, скажем, набор первого класса воспитанниц до списка всего-то в 50 человек длился целый год и на год же растянулся второй набор, зато в дальнейшем желающих неизменно оказывалось больше, чем то позволяли штаты Смольного.

По Уставу общества, утвержденному в 1764 году, в воспитанницы принимались особы дворянского происхождения не младше пяти и не старше шести лет: предпочтение при этом отдавалось менее достаточным семьям; препоручая свою дочь интернату, родители подпиской обязывались ни при каких обстоятельствах не отзывать ее до 18-летнего возраста: все это время воспитанницы находились на полном пансионе: управление обществом вверялось четырем знатным особам, которые отправляли свою должность безвозмездно («из чести и любви к ближнему»), а обучение и воспитание — целому штату наставниц.

Учили в институте многому. Главное место отводилось, конечно, воспитанию благочестия, благонравия и светских добродетелей — скромности, кротости, великодушия, учтивости: из наук проходили русский и иностранные языки, арифметику, географию, историю, стихотворство: упражнялись в рисовании, танцах и пении: занимались вязанием и плетением: позже настоянием Бецкого в Смольном и других женских школах стали преподавать начатки естественных наук — к ужасу стародумов, не допускавших и мысли о том, что дочери благородных семейств могут заниматься, скажем, анатомией.

Императрица пожаловала Смольному 100 тыс. рублей — сумму, сопоставимую с весьма крупными статьями тогдашнего государственного бюджета, — дабы деньги эти были помещены в банк, а с них получаемые проценты шли на содержание и приданое для недостаточных воспитанниц: по выходе из интерната каждая из них получала свой капитал на руки. Пожертвования на новое дело шли от первых лиц двора, из российской глубинки, от богатого купечества. На средства Бецкого в институте постоянно содержались пять воспитанниц из бедного дворянства: они выходили из института — на его иждивение брали новых пять пансионерок.

Когда в 1773 году Сенат поднесет И.И.Бецкому именную золотую медаль (случай беспримерный в летописи российских наград!), на оборотной ее стороне будут изображены фасады трех зданий — Академии художеств, Смольного института и Воспитательного дома. И сколь ни значимы Академия и Смольный как детища Бецкого, главную сторону его жизни символизировали на той медали все же не они, а Воспитательный дом.

Его и в обществе уже величали «Бецкий — воспитатель детский», до такой степени слилось с его именем все, что делалось тогда в делах «воспитания обоего пола юношества».

Это его поприще начиналось с Москвы, где по первому же году царствования Екатерины II решено было устроить Императорский воспитательный дом, — со временем такой же воспитательный дом будет открыт в Петербурге, а затем и в других городах. В основе всего дела лежала мысль о «несчастно-рожденных детях», будь то дети брошенные или незаконнорожденные, «отверженные от родителей» или по любой иной причине «лишенные заботливого родительского попечения»; главным же образом постановлялось принимать брошенных новорожденных. Публика извещалась, что, «поднимая младенца», должно приносить оного в воспитательный дом, где его примут, «ничего у приносящего не спрашивая» и даже выдавая ему или ей за труды по 2 рубля. С тем вместе постановлялось приносить младенцев к приходским священникам, в богадельни и монастыри, откуда их затем следовало передавать в ближайший воспитательный дом.

В 1764 году в Москве во временных пока строениях, возведенных у Варварских ворот, был открыт прием детей. Тем временем на Васильевском лугу началось строительство Воспитательного дома**.

Детей приносили отовсюду — иногда за 200-300 верст, подчас еле живых. В Воспитательном доме их ждали кормилицы, няньки…

Позже здесь устроилось «училище повивального искусства» и «родильный госпиталь»: беременных женщин принимали «тотчас и ничего не спрашивая», «как днем, так и ночью», сохраняя все их обстоятельства «в тайности», а самой женщине предоставлялось не только не называть своего имени, но даже не открывать лица.

Ребенок рос, с семи лет его начинали учить чтению и арифметике, ремеслам и рукоделиям. Воспитывали по той программе, которая к тому времени была составлена Бецким для всей России и называлась «Генеральное учреждение о воспитании обоего пола юношества». Телесные наказания безусловно запрещались: если оказывалось необходимым исправлять воспитанников, это делали одним «увещеванием». Воспитательному дому были даны те же самые привилегии, что и другим крупным учебным заведениям того времени — Университету или Академии художеств: всем государственным учреждениям предписано было оказывать ему всяческое содействие. Содержался Воспитательный дом исключительно на частные пожертвования: как и в других случаях, часть воспитанников Бецкий содержал на свой счет.

В 1772 году иждивением П.А. Демидова при московском Воспитательном доме было открыто коммерческое училище — первая такого рода школа в России. Учили столярному, слесарному и иным ремеслам: готовили балетных и оперных артистов: воспитанников, одаренных особо большим соображением и воображением, отряжали в Университет и Академию художеств, а кого и за границу: в Лондон — учиться коммерции, в Страсбург и Вену — практиковаться в медицине, в Рим и Париж — совершенствоваться в художествах. В том же 1772 году открыли театральную, потом танцевальную и еще позже хоровую труппу: концерты при Воспитательном доме стали частью культурной жизни Москвы.

По выходе воспитанники наделялись паспортами и им объявлялось, что они и их потомки «в вечные роды» становятся вольными людьми.

Так протекали труды и дни генерал-поручика и камергера двора ее Величества Ивана Ивановича Бецкого. В 1785 году случилась беда — его разбил паралич и он стал слепнуть. Мало-помалу он удалялся от дел, все реже и реже оставлял дом.

Когда он все-таки выезжал, лакею поручалось давать ему знать о встречных экипажах, — этой цели служили какие-то особые шнуры, — тогда он успевал вовремя ответить на поклон. Скоро это перестало вводить кого-либо в заблуждение, но он так и продолжал пользоваться хитрым этим приемом.

По духовному завещанию он разделил свое состояние между Воспитательным домом — Московским и Петербургским, Академией художеств. Смольным институтом и Сухопутным шляхетским корпусом. В 1795 году его не стало.

В противоречие с «легендой об отцовстве» Екатерина II особого горя по случаю его кончины не выказала. Впрочем, тайны тех времен так, наверное, и останутся тайнами.

1 Греч Н.И. Записки о моей жизни.М. — Л.:»Academia». 1930. С.124-125.
2 Бильбасов В.А. История Екатерины Второй. T.I. СПБ. 1890. С.3.
3 Майков П.М. Иван Иванович Бецкой. Опыт биографии. СПБ. 1904.
* Что бросается в глаза в аргументах, выдвигавшихся против «легенды об отцовстве», будь то у В.Бильбасова или П.Майкова, так это их безапелляционность и одновременно далеко не полная убедительность. Бильбасова, скажем, более всего смущает то, что различные источники по-разному указывают на место встречи и знакомства И. Бецкого с матерью Екатерины II — один на Париж, другой на Штеттин, как если бы отношения двух людей не могли начаться в одном месте и продолжиться в другом: «естественно-хронологический» аргумент П.Майкова, как выясняется, в действительности совершенно ничего не доказывает. Р.Г.Пихоя (частный разговор) предлагает в этой связи следующее рассуждение: если И.Бецкий действительно был отцом Екатерины, то при российском дворе в любом случае об этом не стали бы говорить открыто, ибо тогда речь бы шла ни больше ни меньше как о «незаконнорожденности» российской самодержицы. История эта, следовательно, заведомо была обречена на то, чтобы оставаться «тайной русского двора», раскрытию не подлежащей.
** Этот комплекс строений сохранился до нашего времени и находится по адресу: Москворецкая набережная, дом 7: в «некотором противоречии» с его историей сегодня в этом памятнике российского благотворения и милосердия размещена одна из военных академий.

Written by admin

Декабрь 5th, 2017 | 3:02 пп