Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов

Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи

Мой ленинградец, мой петербуржец

Кирилл ЛАВРОВ

Монолог народного артиста СССР, художественного руководителя Академического Большого драматического театра им. Г.А.Товстоногова Кирилла Лаврова, произнесенный им специально для читателей журнала «Государственная служба».

Кирилл Лавров, сыгравший в расцвете сил Ленина и вот только недавно Барона в сериале «Бандитский Петербург»… Артист, великий лицедей, внимательно следящий за жизнью. Поистине: в его судьбе — судьба страны.

В небольшом полутемном кабинете художественного руководителя знаменитого ленинградского БДТ Кирилла Лаврова электрический свет был приглушен и на столе мягким светом мерцала свеча. Это, вероятно, было символом того, что впоследствии наш собеседник назвал «вмешательством свыше».

А случилось вот что. После смерти своей мамы Кирилл Юрьевич обнаружил ее дневники. В них она описывала час рождения и каждый день жизни своего сына: «Сегодня родился Кирка. Роды прошли на редкость легко. Он родился «в рубашке» — так сказал акушер», «В воскресенье крестили Кирюшку».

Крестили, по воспоминаниям мамы Кирилла Лаврова, в Леушинском Подворье — в старенькой церкви Иоанна Богослова. Леушинское Подворье славилось тем, что являлось резиденцией Леушинского монастыря. Почему именно в этой церкви крестили знаменитого артиста и почему он решил вспомнить об этом, когда заговорил о родном городе и его людях?
Центральный фасад Академического Большого драматического театра им. Г.А. Товстоногова. Снимок сделан с Лештукова моста через Фонтанку.
Почему там? Потому что это по соседству с нашим домом, где мы жили в Озерном переулке. А рядом, на улице Некрасова, стояла эта церковь. Она располагалась не как обычные храмы, а была встроена в красную линию жилых и доходных домов. Странное такое Подворье… В свое время здесь располагался монастырь, жили монахини, и была церковь. Через 10-15 дней после моего появления на свет крестил меня отец Федор Окунев. Я с ранних лет запомнил церковь потому, что у нас в семье очень много было разговоров о ней, и одно из самых первых воспоминаний — это пасхальная ночь в храме, куда меня бабушка водила. А ходить можно было только по внутренним дворам, потому что на улице уже гуляла антирелигиозная пропаганда. Отец Федор был хорошо знаком с моей бабушкой, с нашей семьей и даже бывал у нас дома. Я его очень хорошо помню. У меня и поныне осталось ощущение аромата от его рясы — ладана. Это был очень красивый человек, с небольшой бородкой. Короче говоря, меня крестили в этом Леушинском Подворье, в 1925 году.

В 1933 или 1934 году храм был закрыт. Отца Федора расстреляли. Храм этот разграбили, растащили, и в результате в этом Леушинском Подворье был организован психоневрологический диспансер, который частично находится там до сих пор, хотя храм начал возрождаться. Само помещение храма вернули церкви, и, худо-бедно, группа энтузиастов восстанавливает этот храм. Узнав о том, что я когда-то был здесь крещен, меня пригласили в храм. Это произошло через 76 лет после моего крещения. Я пришел в этот храм. Там настоятелем отец Геннадий, удивительно милый молодой человек, и они мне выдали «Свидетельство о крещении», о том, что в 1925 году, то есть 76 лет тому назад, «отрок Кирилл был крещен».

У меня на столе стоит иконка, которую они мне подарили. Это Леушинская икона Божьей Матери, которую очень почитал Иоанн Кронштадтский, который был одним из попечителей и инициаторов создания этого Подворья.

Вы знаете, о чем я подумал? Я был крещен в храме. Потом была длинная-длинная эпоха, в которой было все что угодно: храм разрушили, теперь храм возрождается, и я снова вернулся в этот храм через 76 лет. Я в этом прочитал какое-то знамение, что ли, понимаете?

За эти 76 лет было очень много всего. Во-первых, конечно, я ребенок Ленинграда. Здесь прошли мое детство и юность. Я не представлял себе другого города и не задумывался над тем, что он значит для меня или для России, что он для Европы и Европа для него. Для меня это был просто мой двор с мощеным Озерным переулком, где мы мальчишками носились по этому переулку, где был замечательный дворник Иван Павлович, который один с лопатой зимой держал в полнейшем порядке всю территорию вокруг. Мало того, он вечерами запирал двор, в ограде которого была калитка, чтобы никто посторонний войти не мог, и если родители мои или кто-то из взрослых приходили после того как эта калитка была на запоре, Ивану Павловичу звонили. Конечно, он знал всех жильцов и открывал эту калитку. С ним здоровались, давали на чай за то, что его разбудили ночью. При нем был полнейший порядок. Чистота в доме N 3 в Озерном переулке была идеальной. Один человек. Вот чему я поражаюсь: сейчас, когда такое количество современной техники, грязь такая, что просто продохнуть нельзя. Ну, я понимаю. наверное, появилось больше отбросов цивилизации. Но все равно я убежден, что если бы был Иван Павлович жив, то город был бы гораздо чище, чем сейчас. Поэтому такой человек, как Иван Павлович, для меня — истинный ленинградец, истинный петербуржец, если хотите. Потому что он, в общем-то, в Ленинграде прожил не так долго, он весь из Петрограда, еще дореволюционного, закалка была еще того времени. Был уже тогда достаточно пожилой человек…

Когда я хочу отдохнуть, отвлечься от всяких забот и мыслей, которые одолевают, я иду именно туда. И хожу по этим переулкам, поднимаюсь иногда по лестнице к квартире, к квартире номер 3, в которой я когда-то жил, лестница такая же, даже сохранились перила, хотя дом претерпел великое бедствие в виде капитального ремонта, когда была уничтожена масса каких-то деталей. Дом особой архитектурной ценности не представляет, но он построен где-то в середине уже позапрошлого XIX столетия, такой типичный небольшой трехэтажный домик. И вот я хожу по этим улочкам, вспоминаю, как шел в школу, как мы собирались, была компания — Галя Николаева, Бэлка Иоффе, Галя Кучинская, Галя Рендель, Левка Котляр, Толя Головастиков, Эрик Родович — все люди, у которых потом сложились судьбы совершенно непредсказуемым образом, кого-то уже нет на свете, с кем-то я еще перезваниваюсь. Левка, например, сейчас живет в Америке, в Бостоне, уехал туда вместе со своими детьми. Иногда мне звонит просто так.

Для чего я эти все мелочи говорю, потому что это все вместе и составляет для меня понимание Ленинграда. Вот эти «Прудки» — садик напротив школы, в которой я учился, 155-я школа на Греческом проспекте. Этот садик, где мы мальчишками выскакивали после занятий, сваливали в груду свои портфели, и начинались какие-то игры, забавы. Рядом была удивительная Греческая церковь. Красивая, в византийском стиле построенная, отсюда и название — Греческий проспект. Церковь с поразительной решеткой и садиком вокруг. Она была очень красива. Потом ее уничтожили, построили на этом месте Октябрьский дворец, который, как мне кажется, абсолютно не выдержан в пропорциях, втиснут в этот маленький уютный квартал.

Потом началась война. Мама моя была назначена заведующей интернатом эвакуированных из Ленинграда детей. Мне было тогда пятнадцать лет. И мы отсюда уехали, поэтому в блокаду я не был в Ленинграде, хотя все мои родственники пережили блокаду. А меня эта чаша миновала. Тоже, вероятно, сказалась «рубашка», в которой я родился. Потом была длинная, не очень длинная по времени, потому что это было 2 — 3 года, но по событиям очень длинная и тяжелая для меня жизнь — это времена эвакуации, когда мы были в Кировской области, а потом в Новосибирске, а оттуда я добровольно ушел в 17 лет в армию, страстно желая попасть на фронт. Причем это было тогда абсолютно нормальным. Я знаю, что многие мои сверстники поступали таким же образом. Это был искренний порыв, это было искреннее желание, может быть, оно было излишне романтизировано, но, в общем, это был детский патриотизм, если хотите.

Но случилось так, что я на фронт не попал. Мало того, меня сразу зачислили в военное училище. И с 1943 года по 1945 я проучился в училище. Когда кончилась война, меня отправили на Дальний Восток, где я пять лет прослужил на Курильских островах. Это тоже особая статья, но она не имеет отношения к Ленинграду.

А к Ленинграду имеет отношение мое возвращение, когда меня в общей сложности почти восемь лет не было в городе. Прилетев в Москву на самолете, я пришел на Ленинградский вокзал. Надо сказать, что волновался я безмерно и с трепетом ждал возвращения в город. Я подошел к кассе и узнал, что билетов нет, остались места только в международный вагон. Надо сказать, что на Курилах я занимал офицерскую должность, хотя высшее мое звание, до которого я дослужился, — это был старшина. Во время войны нас из училища выпускали сержантами, я получил звание, как «отличник учебы», старшего сержанта, улетел на Курилы и там получил старшинские погоны, которые у меня, кстати, до сих пор лежат. И шинель моя до сих пор хранится. Я ее сейчас сдал в костюмерную театра. Мне эту шинель мама сохранила покойная. На моем 75-летии моя сестра вынесла эту шинель на сцену, я ее надел тут же, и она оказалась впору. Удивительное дело, я почти не изменился в своих габаритах.

Я купил этот дорогой билет в международный вагон. Занимая офицерскую должность, я получал там приличные деньги, а поскольку тратить их было совершенно негде, поэтому они все складывались на сберкнижку. У нас была полевая сберкасса, и там это все складывалось. И когда пришло время демобилизации, у меня была довольно крупная сумма по тем временам. Я сложил эти деньги в вещмешок, и так, в вещмешке, с этими деньгами я и прибыл в Москву. И вот покупаю я билет, иду по перрону, смотрю вагон, номер ищу. Стоит пожилой человек, проводник, очень благообразный, седоватый человек, который говорит: «Вам дальше, молодой человек, вам дальше». Я говорю: «Да нет, у меня билет в этот вагон». Он говорит: «Ну, позвольте ваш билет». Он смотрит: «Да, действительно, проходите». А я в полном солдатском облачении: кирзовые сапоги, шинель. И мы поехали.

О том, чтобы заснуть в поезде в эту ночь, не могло быть и речи. Я всю ночь простоял в коридорчике, стоял, курил, смотрел в черное ночное окно и ждал свидания с городом. Этот проводник, Николай Никанорович, оказался опять-таки истинным ленинградцем, человеком, который всю жизнь прожил в Ленинграде и который очень понимал мое волнение. И мы всю ночь с ним простояли в коридоре. Я рассказывал ему всю свою жизнь, он мне рассказывал о себе. Наконец небо стало сереть, пошли уже какие-то знакомые пригороды и, наконец, поезд подошел к перрону.

Я вышел, вдохнул воздух и сразу вспомнил все. Я вспомнил этот влажный, мокрый петербургский (ленинградский) воздух, который ни с чем нельзя спутать. Эти запахи… Каждый город имеет свой запах, совершенно особый. В Питере — это смесь морского воздуха, водорослей с дымом от заводских труб. Это не совсем благостный воздух, он даже, может быть, не очень вкусный, но до такой степени мой и до такой степени родной, что, в общем, когда я вышел на перрон, у меня просто слезы на глазах были. Но потом у меня еще был один отъезд из города на пять лет в Киев, где я начинал свою актерскую биографию, и в Киеве я прожил пять лет, и оттуда я снова вернулся сюда уже навсегда. Это было в 1955 году. Я поступил в Большой драматический театр. Вот если Господу Богу будет суждено, если он мне даст такую возможность, то в 2005 году мне будет восемьдесят и ровно пятьдесят, как я в этом театре.

Что для меня город? Ну, это трудно передать, потому что для меня, в общем, это все. Я не могу себе представить, что я могу жить где-то в другом месте, по своему желанию переехать куда-то, хотя у меня были на протяжении моей жизни предложения переехать в Москву, но я никогда всерьез не рассматривал это.

Причем город, который я иногда ненавижу. Ненавижу особенно глубокой осенью — в октябре, ноябре, декабре. Это тот период, когда в городе жить невозможно. Поэтому все состоятельные люди раньше в это время уезжали. Кто-то в Ниццу, кто-то в Неаполь, кто в Париж, кто-то еще куда-то. На меня эти месяцы действуют еще психологически: почти полное отсутствие дневного света, когда утром встаешь — темно, в четыре часа дня уже начинает темнеть. Это все на меня очень действует, и я тоже стараюсь в любом варианте использовать возможность куда-то уехать в командировку.

Я в этом смысле очень понимаю Федора Михайловича Достоевского, который тоже терпеть не мог иногда этот город, в то же время он был болезненно с ним связан всю свою жизнь. И вот такую болезненную любовь к этому городу, я ее очень хорошо понимаю и чувствую. Потому что, скажем, когда кончаются эти страшные месяцы, начинается весна, то ничего радостнее и прекраснее, чем весна в Петербурге, быть не может. Когда в марте месяце уже начинаются солнечные дни, когда еще мороз, но уже чувствуется приближение весны и золотое время белых ночей, и это коротенькое-коротенькое лето, которое так быстро проходит. Ждешь его, ждешь целый год, а оно проскакивает, как будто один день. Но, вероятно, поэтому оно и так терзает душу, и так удивительно дорого каждому петербуржцу.
Храм Леушинского Подворья был возвращен церкви в июле 2000 года. Несмотря на то, что первые этажи до сих пор заняты психоневрологическим диспансером, прихожане своими силами восстанавливают храм.
Что такое вообще Ленинград и Петербург? Это довольно странное такое сочетание. Я не профессионал в этом смысле и никогда особенно всерьез не занимался этими проблемами. Но, с одной стороны, весь тот парадный Петербург, который мы знаем по картинкам, — Адмиралтейство, Петропавловская крепость, Медный всадник, Зимний дворец. Когда сюда Петр Алексеевич перевел столицу России, то, естественно, здесь образовался свой круг, тот самый свет, который олицетворял чиновный департаментский Петербург. Здесь служили гоголевские персонажи, чиновники, здесь ходили великие художники, такие как Пушкин, Гоголь, Достоевский и др. Образовалась определенная демографическая группа, которая, наверное, ничего не имела общего с населением окраин Петербурга, где селились все приезжающие из разных областей, особенно много из Ярославской области и Вологодской окраины. Но волшебство этого города настолько ощутимо и настолько сильно, что постепенно все эти пришедшие люди становились неотъемлемой частью города. Скажем, у нас было достаточное количество немцев, предположим, даже в Озерном переулке в нашем доме жила семья немцев по фамилии Леман. И Рудька Леман был одним из моих приятелей. Татар очень много было, очень много дворников было из татар, кстати сказать, они были работящие чистоплотные люди всегда. И вот этот коктейль из аристократического светского Петербурга и его центра, смешиваясь и втягивая в себя людей из окраинных районов страны, в результате создал неповторимое понятие «петербуржец». Из поколения в поколение передавались какие-то определенные человеческие черты, которые этот город воспитывал. В частности, некая замкнутость, отсутствие прямодушной широты, какая есть в москвичах. Это сказывается и на публике. Когда я играю здесь спектакль, а потом — в Москве, я очень чувствую разницу, которая проявляется в реакции несколько чопорного Петербурга, который находится под влиянием тех же самых немцев, которые сюда в большом количестве привлекались нашими императорами. И эта чопорность, в некотором смысле, осталась и по сей день.

Во время войны погибло огромное количество людей, и в Петербурге осталось просто мало настоящих коренных петербуржцев. Стали приезжать, особенно после войны, многие строительные рабочие, опять-таки пошла новая волна из других областей, из других губерний. Но странное дело, что вначале, конечно, у нас были такие разговоры, что старых ленинградцев уже не осталось, очень изменились характер, настроение людей и культура, и поведение этих людей. Пришли новые люди, но постепенно магия Петербурга все равно втягивает и преображает эти вновь пришедшие человеческие кадры, и люди опять приближаются снова к тому исходному понятию, которое называется «ленинградец» или «петербуржец».

Вот я очень хорошо помню замечательного писателя и милейшего человека Юрия Павловича Германа. Как мы с ним познакомились? Мы играли какую-то премьеру, по-моему «Когда цветет акация», все были молоды. Это было в середине пятидесятых годов. И после премьеры, мы, отпраздновав ее, вышли на улицу толпой. Молодые актеры. Белая ночь. Весна. Мы шли по Невскому проспекту, пустому, совершенно пустынному, потому что было уже поздно. И вдруг увидели странную картину. В скверике, около Казанского собора, под кустом, сидят два пожилых человека. Между ними лежала газета, на газете — какая-то снедь. Они сидели под кустом в четыре часа утра и очень жарко о чем-то спорили. Было видно, что это интеллигентные люди. Мы подошли к ним, поздоровались. Выяснилось, что один из них — классик советской литературы Юрий Павлович Герман, а второй — известный литературовед Макогоненко. Мы присоединились к ним и провели очень хорошо время где-то часов до восьми утра. У Юрия Павловича был «подшефный» ресторан «Кавказский», который помещался тут же рядом, и время от времени оттуда появлялся сторож, который приносил нам очередную порцию какой-то там оставшейся еды из ресторана. Потом у меня с Юрием Павловичем Германом завязались очень добрые отношения. Я снимался в двух картинах. Им были написаны сценарии этих картин — это «Верьте мне, люди» и «Наши знакомые». Он жил в доме рядом с бывшей казармой Павловского полка (это у Марсова поля). Интересно, что там, рядом, только с другой стороны, со стороны Аптекарского переулка родилась моя мама. Ее отец, мой дед, был офицером Павловского полка, и у них там была служебная квартира. Там родилась моя мама. Я бывал у Юрия Павловича дома, у нас сложились очень добрые, хорошие дружеские отношения, и он для меня был очень ярким представителем именно ленинградской интеллигенции. Это был очень образованный, очень воспитанный человек. Он был талантливый писатель и в то же время он был человек очень широкий, он любил застолья, компании. Человек был неординарный. Потом у него появился сын Леша Герман, известный классик кино.

Или вот Игорь Спасский. Он академик, конструктор подводных лодок. Человек, который, как мне кажется, совмещает огромное количество всяких качеств. Я убежден, что гармоничный человек всегда талантлив во многих направлениях. Когда началась эта «судорога» с оборонной промышленностью, когда, лишившись государственных заказов, одно за другим предприятия ВПК лопались, академик Спасский быстро перестроился, построил Бизнес-центр, стал какие-то коммерческие проекты делать и, в общем, он, не потеряв практически своих сотрудников, перевел их на совершенно другие рельсы жизни. Он всегда необыкновенно активно принимает участие в культурной жизни. Игорь Спасский стал одним из инициаторов создания Литературного кафе Вольфа и Беранже, откуда, как известно, Александр Сергеевич Пушкин отправился на дуэль, где он с Данзасом договаривался о секундантстве. Вот там мы сделали Литературное кафе. Он часто бывает у нас в театре, мы с ним часто встречаемся. Я его очень люблю.

У меня не так много друзей среди актеров, вероятно, потому, что восемь лет я пробыл в армии, сказалось, видимо, определенное воспитание. Мое становление проходило среди курильских сопок, моря, океана и полной отрезанности от родины, от берега, потому что зимой замерзал пролив Лаперуза, и все на этом кончалось, пароходы не ходили. Восемь месяцев в году мы были отрезаны от земли.

Или Витольд Войтецкий, тоже из этой же команды оборонщиков, генеральный директор Научно-производственного объединения «Аврора». Я не знаю точно, чем они занимаются, знаю, что делают какие-то важные приборы. Он для меня тоже тип настоящего ленинградца, интеллигента, умный, с блестящим юмором человек, и мы с ним очень дружны.

Совершенно из другой оперы — Юра Морозов, бывший главный тренер «Зенита», с которым мы знакомы уже лет сорок, тогда он еще играл в футбол. Он необычайно предан этому городу, и его главным правилом было создание футбольной команды «Зенит» из своих собственных выпускников. Это была городская команда из настоящих мальчишек, воспитанников питерской футбольной школы, и он это делал всегда на практике, в результате эти мальчишки завоевали звание чемпионов России в свое время, в СССР еще, в 1984 году.

Иногда звучит обидная фраза: «Великий город с областной судьбой». Автором этой формулы является Даниил Александрович Гранин, которого я безмерно уважаю и которого я тоже считаю истинным петербуржцем. Боль за свой город он определил в такой формуле. В советские времена, действительно, да и в постсоветские времена, город не занимал никакого места в табели о рангах. Была Москва и есть Москва, и есть все остальные.И Петербург был в ряду, и есть в ряду этих всех остальных. Показательно то, что происходит сейчас, в эти предъюбилейные дни, а именно: естественное желание возродить город, чтобы он был чистый, выкрашенный и т.д. Но он так долго разваливался… Я это хорошо знаю по своему собственному театру; как только начинаешь ремонт и что-то ковырнешь — и начинает все валиться, все сыпаться. Поэтому я очень боюсь, что все эти подкраски и подмазки, которые сейчас к юбилею делаются, они обернутся тем, что все равно надо будет делать капитально. Надо будет реставрировать и восстанавливать город. Вы загляните внутри дворов. Ну хорошо, губернатор отремонтировал дворы в Капелле или кварталы на Малой Конюшенной или на Малой Садовой, но ведь это песчинка, а город весь разваливается. Причем если говорить о причинах, то тут, помимо того, что всегда не хватало денег, всегда по старому русскому обычаю разворовывались средства, наверное, кроме того, еще и жуткий климат, в котором мы живем. Поэтому все это пришло в упадок.

Я совсем не к тому, что надо переносить столицу из Москвы в Петербург, хотя такие разговоры ходят. Я не за это. Но я за чувство к городу, который долгие годы был столицей государства. Потом его превратили в город с областной судьбой. Конечно, это в сердцах истинных патриотов вызывает горечь и недоумение. Потому что Петербург, так получилось, когда стал столицей, сюда были привлечены все лучшие европейские силы для создания этого города, это и итальянцы, и французы, и немцы, и я уж не говорю о наших отечественных архитекторах. Весь дух этой столицы Петровой, он создал уникальный город, и уникальность этого города забывать и относиться к нему как к какому-то любому областному центру, конечно, нельзя. Не может этого быть. Не должно быть.

Товстоногов, скажем, еще один великий петербуржец, ленинградец, хотя он родился в Тбилиси, но всю свою творческую жизнь он посвятил этому городу и создал в свое время один из лучших театров Советского Союза. Он всегда говорил, что любит Москву, любит Тбилиси, но работать может только в Ленинграде. Понимаете, здесь существует какая-то определенная аура. Я тоже люблю Москву, и у меня никогда не было какого-то антагонизма к Москве. Мне в жизни пришлось очень много быть связанным с Москвой и работать там, бывать там постоянно, да я и сейчас там бываю постоянно, но меня подавляет всегда московская суета, все куда-то спешат, что-то куют, что-то строят. Вокруг дома, где я живу в Москве, один за другим, как грибы, растут новые дома. Люди очень много заняты суетой: тусовки какие-то, приемы, презентации, бегают с одного на другое, себя показать, на других посмотреть — это очень утомляет, и я могу сказать, что это не идет на пользу творческому человеку. Это разрушает, потому что для творчества необходимы уединение и спокойный способ жизни, когда ты можешь на чем-то сосредоточиться. Хотя все эти тусовки и в Петербург тоже переметнулись, и у нас это отнимает огромное количество времени, я как можно реже стараюсь ходить, иду уже только тогда, когда необходимо. Но вообще этой суеты был лишен Петербург. И, может быть, в этом чувствовалась определенная зависть к кипучей жизни в Москве, но у нас тишина привела к медленному разрушению города.

На зависти и соперничестве ничего нельзя возродить. Я бы просто подумал о том, о чем говорил, что это совершенно уникальный город и ему нужна забота всей страны, и Москвы в первую очередь. Если этот город будет жить таким образом, как он жил до сих пор, он постепенно придет в полный упадок, и начнут дома рушиться, как у нас разрушился дом напротив нашего театра.

Это дело чести Российского государства — сохранить такую жемчужину, которой является Петербург.

Важна идея, которая заключается в том, что Россия не может допустить, чтобы Петербург разрушался. Вот в этом все и дело.

Иногда меня спрашивают, почему Бродский не приехал, чтобы посмотреть на смерть города его ощущений? Трудно сказать. Наверное, только он мог бы ответить на этот вопрос. Я думаю, что все те несчастья, которые у него произошли в этом городе, в его личной судьбе, в его личной жизни, они сказались таким образом, что где-то у него накопилось такое количество отрицательной энергии по отношению не только к Петербургу, кстати, а вообще к России. Посмотрите, он не был ни разу в России вообще. Петербург — город, где он родился. А, скажем, Миша Барышников, не заставить его приехать сюда. Я встретил его несколько дней назад, будучи в Париже. Мы с ним были знакомы до его отъезда, он всячески уходит от этого разговора. Я говорю: «Когда ты приедешь в Россию? Приезжай, ты же знаешь, что тебя встретят триумфально, ты будешь героем, внимание к тебе будет предельным». «Может быть, не знаю». Это отношение не к городу, это отношение к государству и к тем печальным для них воспоминаниям, которые оставила разлука. Хотя тот же Барышников, его никто не выгонял, он сам остался там. У каждого своя дорога.

Я очень любил Анатолия Александровича Собчака. Присутствовал при самом первом начале его политической карьеры, когда нас избрали народными депутатами на Съезд народных депутатов СССР. Я его очень хорошо помню: худенького, энергичного, заводного. Он был несколько экстравагантно одет. Началось все, когда нас по старой памяти собрали в обкоме партии и стали нам рассказывать, как и где мы должны собраться, где рассаживаться… И вдруг Собчак вскакивает и говорит: «А по какому праву вы это нам все рассказываете? Мы избраны народом и мы пойдем тогда и с тем, с кем мы хотим идти. И тогда, и в то время, когда нам это покажется нужным». Человек, который вел этот инструктаж, был явно ошарашен, потому что это было в первый раз, и я честно скажу, что я тоже был ошарашен, потому что я привык, что все делается…, я же был депутатом Верховного Совета СССР. И я очень хорошо помню, как вся наша ленинградская делегация всегда шла вместе.

Тогда Собчак поразил нас своей смелостью. Потом пришли другие времена, Анатолий Александрович очень часто бывал в нашем театре. Мы организовали благотворительный Фонд поддержки БДТ. Тогда выходили всякие жуткие постановления о налогах, зарплату задерживали, культура была на грани разрушения. Я помню, мы организовали акцию в театре, пришел покойный Лихачев, пришел Пиотровский, Гусев, все наши выдающиеся деятели культуры: Гранин, Андрюша Петров и мы все перед началом спектакля устроили акцию, обратились к залу и возопили о том бедственном положении, в котором находится культура. И Собчак в это время был у нас постоянным гостем в театре, очень часто бывал, смотрел все спектакли, вошел в этот благотворительный фонд одним из первых попечителей, более того, он от своих статей и авторских гонораров перечислял деньги в этот фонд, т.е. он был нашим другом.

Потом, когда были перевыборы Собчака, я не знал Яковлева, не был с ним знаком: естественно, мы вместе с Лихачевым и с Граниным выступали по телевидению и говорили о том, что Собчак — это тот руководитель, которого нужно переизбрать, который нужен нашему городу. Но случилось так, что избрали Яковлева, а Собчака не избрали. У меня лично возникла довольно натянутая ситуация с новым мэром, потому что он знал о моей позиции, я делал это публично, никак не скрывая своей точки зрения. Но надо отдать Яковлеву должное, что он первый обратился к нам (я ожидал, что это все негативно скажется на отношении к театру и т.д.). Я считаю, что руководитель театра не должен вообще вмешиваться в политическую жизнь, потому что театр во многом зависит от власть имущих. И я, высказывая свою личную точку зрения, могу принести большой вред театру, потому что от моей точки зрения может измениться отношение к театру. Поэтому я как человек могу иметь свои пристрастия, свои симпатии или антипатии, но с точки зрения руководителя театра я должен дистанцироваться от этого и держать приличествующий моменту нейтралитет. И первое время я знал, что он знает, что я знаю, что он знает, но повторяю, что, к его чести, он был первым, кто протянул мне руку. Он пришел к нам в театр, и один раз, второй раз, мы его пригласили в наш Попечительский совет, он не вошел в наш фонд, но, во всяком случае, относился к театру достаточно лояльно. Никаких гадостей нам не делал. Более того, он очень помог нам с капитальным ремонтом у нас в театре в первый год. Наш капитальный ремонт, правда, по сей день тянется, но в первый момент, в первый этап ремонта он очень помог. Он привлек какие-то организации, которые вложили в ремонт деньги. До определенного момента. Это первая серия. На второй серии, к сожалению, мэр нас бросил. Я допускаю, что появились у человека другие пристрастия, он стал ходить в другие театры, в Музкомедию очень любит ходить и в Малый оперный. Допускаю. Но нельзя же так. Правда, он объясняет это тем, что мы федеральный театр, подчинены Министерству культуры и ему под страхом смерти запрещено помогать федеральным объектам, он должен заботиться только о городских объектах. Само по себе я считаю это дикостью, как будто этот театр федерального подчинения находится где-то в Антарктиде. И авторитет этого театра не может быть безразличен руководителю города. А ходит к нам кто? — петербуржцы и москвичи, в том числе.

Сейчас идет борьба, какие-то очень резкие точки зрения высказываются, идет команда из Петербурга, в Москве сразу точат сабли и штыки против «питерского десанта». Но что это значит? Посмотрите, что было при Сталине? Он грузин, ни одного москвича по сути дела не было ни в Правительстве, ни в ЦК КПСС. Но это нормальный процесс. Пришел один ленинградец, пришло их 10 человек, но там москвичей не меньше. Это какая-то искусственная проблема.

Могу сказать о Президенте Путине. Путин мне очень симпатичен, потому что я знаю его много лет, еще с тех пор, когда он был помощником у Собчака, в его команде. И честно скажу, что для меня было это неожиданным, наверное, как и для всех, когда Ельцин предложил его в президенты. Для меня было это неожиданным, потому что Путин был какой-то свой человек. Вдруг своего человека в президенты выдвигают. Мы его знали хорошо, общались. Он очень милый, интеллигентный человек, здравомыслящий. Когда его избрали президентом, я стал смотреть, как он себя ведет, во-первых, мне стало впервые, пожалуй, начиная с очень давних времен, не стыдно за моего лидера. Вспомните Брежнева в последнее время, Черненко… А это ужасающее, разъедающее нравственно чувство. Я всегда должен если не гордиться, то хотя бы относиться с уважением к лидеру страны. Путин такое уважение вызывает.

Кстати, я очень любил Михаила Сергеевича тоже. И он, приезжая сюда, бывая в Ленинграде, обычно заходит в театр. Мы встречаемся, он очень хорошо относится к театру, очень театральный человек.

У меня были очень хорошие отношения с Ельциным. Борис Николаевич очень мне помог, когда организовался Союз театральных деятелей, когда меня избрали председателем. У нас не было ничего. Прошел съезд в Кремле, и мы остались одни, когда отгремели аплодисменты. Правительство уехало, у нас не было ни письменного стола, ни карандаша, ни бумаги, ничего. Новый Союз театральных деятелей СССР, вот мы сидим и думаем, что же делать? А Ельцин тогда был секретарем МК, я ему позвонил по вертушке, он сразу пригласил меня приехать. Я поехал, и он сразу нам выделил дом в центре Москвы. За что я ему признателен по сей день, потому что если бы тогда этого не произошло, мы бы до сих пор скитались неизвестно где. Вообще, я, наверное, как и каждый нормальный человек, отношусь к нашим руководителям (наверное, потому, что я сам руководитель театра — маленькая ячейка маленького государства) по степени отношения к моему театру: кто либо помогает, либо не помогает театру.

Сейчас, когда Владимир Владимирович стал Президентом, я смотрю по телевидению и мне приятно, когда выходит человек и по-немецки начинает разговаривать в Бундестаге, мне приятно видеть, что к нему с уважением относятся мировые лидеры, что они считают за честь быть с ним в дружеских отношениях. Наверное, как каждый человек, он может совершать какие-то ошибки, делать ошибочные ходы, но в целом я понимаю его стремление навести какой-то порядок в абсолютно неуправляемой стране. Тут же начинаются разговоры об авторитаризме, о зажиме. Хотя я зажима никакого не вижу, слава Богу, не дай бог, если зажим начнется, но его стремление навести порядок у меня вызывает большое уважение. И повторяю, мне приятно видеть интеллигентного, думающего человека, способного мыслить, без бумажки тут же выступать, отвечать на вопросы и слышать собеседника, это очень важно. Так что судьба предоставила мне возможность встречаться с самыми высокими людьми нашего государства в разное время.

Я не могу сказать, что ко мне кто-то плохо относился, а через меня к театру. Не знаю, надо ли переводить часть министерств в Петербург или не надо, надо ли здесь делать Верховный Совет или не надо. Это не моего ума дело. Я не знаю. Потому что это связано с огромным количеством всяких проблем и инфраструктур.

Для меня власти предержащие — это небольшая группа людей по сравнению с той массой, которая живет. Я себя причисляю к массе, потому что эти люди, мне кажется, олицетворяют Петербург, в первую очередь. Тот же дворник, тот же проводник — люди, о которых я говорил, много еще могу назвать людей. Они мне ближе просто. Я никогда не был близок с людьми, олицетворяющими власть, но я в силу необходимости и служебного своего положения вынужден был общаться и с одним, и с другим, и с третьим, и с четвертым. Но я не могу сказать, что я их понимаю. Особенно сейчас. Черчилль в свое время очень точно выразился (он тогда, правда, имел в виду внутреннюю политику Советского Союза), когда он сказал, что политика России напоминает схватку бульдогов под ковром, когда чувствуется — идет какая-то битва, ковер шевелится, а потом время от времени выбрасываются трупы. Если честно говорить, я совсем не понимаю того, что происходит сейчас, я знал, что идет борьба между губернатором и, предположим, между бывшим представителем Президента РФ Черкесовым, на чем эта борьба основана, кто из них прав, кто виноват, я не знаю ничего. Я вижу только колышущееся поле.

Меня поражает, как приходят в Думу люди. Борются. Все страстно мечтают попасть во власть, делают все возможное, чтобы в эту власть проникнуть. Приходят нормальные (я смотрю фотографии, по телевидению) люди, но как только они попадают во власть, они просто на глазах полнеют физически, у них вырастают щечки, у них появляются роскошные костюмы. Ради этого они лезут в эту власть? Все остальное для меня закрыто, все остальное для меня — ковер.

…Но я боюсь, что если пройдет юбилей, отгремят фанфары, разъедутся все высокие гости — и снова город попадет в спячку. Поэтому мне еще раз хочется сказать о том, что Петербург — это такое богатство и такая нравственная российская доминанта, что вне зависимости от юбилея, конечно, надо о нем думать и о нем заботиться, потому что это достояние всех, это достояние Ярославля, это достояние и Москвы, и Владивостока. Это — достояние России.

Written by admin

Декабрь 5th, 2017 | 2:43 пп