Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов

Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи

Нужна ли современному государству философия

Вячеслав Степин

Продолжаем начатый в нашем журнале N3 (17) 2002 г. разговор о месте и роли философии и идеологии в современном российском обществе.

На вопросы главного редактора журнала «Государственная служба» Валерия Кучера отвечает директор Института философии РАН, академик Российской академии наук Вячеслав Степин.

Когда-то философию называли наукой наук. Но ее воспринимали и в качестве служанки богословия, и как идеологическое оружие Коммунистической партии. Но всегда предполагали, что именно философия даст ответы на все вопросы о смысле жизни, о будущем и о настоящем. В некоторых странах философия стала фундаментом общества. А что можно сказать о философии спустя 10 лет после краха марксизма-ленинизма, когда не стало ни одной школы, которая бы претендовала на знание конечного итога развития человечества?

— В Вашем вопросе мне видится несколько тем. Поэтому предлагаю разделить вопрос на несколько частей.

— Согласен.

— Так вот, чтобы ответить на вопрос, является ли философия наукой наук, учителем жизни или и тем и другим вместе, надо иметь представление о том, чем занимается философия, для чего она нужна человечеству.

— Мне кажется, что в обыденном сознании утвердилось мнение о философии как науке абстрактной, далекой от повседневных потребностей и забот конкретных людей, далекой от реальной жизни. Или это не так?

— На самом деле это не так. Философия обсуждает как раз такие проблемы, которые выступают как смыслы жизни, мировоззренческие ориентиры человека, регулирующие его поведение и деятельность.

— Интересно знать, как это достигается?

— Попытаемся в этом разобраться. Социальная жизнь организуется так, что в ней есть некоторые мировоззренческие основания, которые обеспечивают воспроизводство того или иного вида общества, присущих ему типов личности и образа жизни.

Что это за основания? Мы привыкли считать, что главным является экономика, способ производства — так учил Маркс. Но это лишь частично верно. Дело в том, что если общество уподобить живому организму (а это идет от Спенсера к Марксу — образ, кстати, давно присутствующий в европейской культуре), то аналогом естественного отбора в социальной жизни является способ производства, определяющий тип взаимоотношения того или иного общества с природой и другими обществами через экономическое развитие.

И тут Маркс прав (он, кстати, от классического дарвинизма очень многое взял). Действительно, способ производства, экономическое развитие во многом определяют, какие общества выживут, какие погибнут, какие будут иметь преимущества в конкуренции друг с другом и в военных столкновениях. Но отсюда еще не следует, что способ производства, развитие экономики являются единственной и исчерпывающей причиной изменений в социальной жизни, единственной причиной появления новых типов общества. Последарвиновское развитие биологии и целой плеяды других наук, которые связаны с анализом сложных саморазвивающихся систем, показало, что в любой такой системе есть особые информационные структуры, которые хранят предшествующий опыт взаимодействия системы со средой, а также опыт ее организации. Такими информационными структурами в биологических организмах являются их генетические коды.

Аналоги генетических кодов есть и в обществе. В их функции выступают основания культуры, ее фундаментальные ценности. Подобно тому, как генетические мутации определяют изменения биологических организмов и являются необходимым условием появления новых биологических видов, подобно этому изменения базисных ценностей культуры являются необходимым условием становления новых типов общества. Другой вопрос, насколько эти общества будут жизнеспособны. Это определит их будущее экономическое развитие. Но пока сохраняются базисные ценности культуры, ее смысло-жизненные ориентиры, до тех пор они будут как гены «печатать» определенный тип общества, воспроизводить его. Только изменения этих «генов» порождают радикальные перемены общества.

А дальше уже экономика определит, какие общества жизнеспособны, а какие обречены на стагнацию и прозябание.

— Вы заговорили о социуме, о смысложизненных ориентирах общества. Объясните, пожалуйста, что Вы вкладываете в эти понятия?

— От этих понятий зависит то, как живет человек, как он строит отношения с природой и с другими людьми. Это понимание того, что есть человек, природа, пространство и время, что есть человеческая деятельность, личность, свобода, справедливость, совесть, честь, труд. Эти фундаментальные понятия часто называют категориями (универсалиями) культуры. Те смыслы, которые заложены в универсалиях, это и есть тот самый культурно-генетический код, который определяет корневую систему социального мира. В разных обществах универсалии культуры могут иметь разные смыслы. По-разному может пониматься добро и зло, справедливость и право, общество и личность. Например, в новоевропейской культуре доминирует ценность автономной и суверенной личности. Кстати, идея прав человека развивалась с опорой именно на эту ценность. Но человек традиционалистских обществ не принял бы такого понимания личности. В этих обществах личность формируется в системе жестких, веками воспроизводившихся корпоративных связей, как принадлежащая к строго определенной насте, клану, сословию.

Человек уже с рождения был закреплен за определенным местом в кастово-сословной системе, ему предстояло усвоить определенный тип профессиональных и иных навыков, чтобы продолжить эстафету традиций. В современной же техногенной цивилизации человек становится личностью именно благодаря тому, что он жестко не привязан к некоторой одной корпоративной структуре, не сращен с ней, а может гибко строить свои отношения с другими людьми, включаясь в разные социальные общности и в разные традиции. В свое время наш известный философ и науковед М.К.Петров предложил мысленный эксперимент: как посмотрел бы человек традиционалистских обществ на нас, людей, усвоивших ценности новоевропейской культуры. Он бы с недоумением воспринял наши идеалы личности. Я приведу цитату из М.К.Петрова, из его книги «Язык, знак, культура», посмертно изданной в 1991 году. С точки зрения человека, воспитанного в традиционалистских ценностях, европейцу «с детства прививают вздорную мысль о том, что он способен стать всем, и, когда европеец взрослеет, включается в специализированную деятельность, он до конца жизни остается разочарованным человеком, носителем несбыточных и, естественно, несбывшихся надежд, озлобления и зависти к ближним, которые, по его мнению, заняты как раз тем, чем лучше их мог бы заняться он сам. Ни в юности, ни в зрелые годы европеец не знает ориентиров собственной жизни, не в состоянии понять ее цели, безрассудно мечется от одной специальности к другой, всю жизнь что-то осваивает…

Как дикари говорят: Я — попугай, я — выдра, я — крокодил, так европеец твердит — я личность. Это его тотем…

…Может быть поэтому личность — самое чувствительное и болезненное место европейца. Если погладить личность европейца по шерсти, похвалить его как личность и сказать ему, по возможности в присутствии других европейцев, «ты личность», европеец на глазах начнет распухать от тщеславия и гордости. Но, не дай Бог, погладить личность европейца против шерсти — без драки не обойтись. Поэтому европейцы то живут мирно, когда они без конца уверяют друг друга, что они личности, то враждуют и ссорятся, когда им это надоедает».

Смыслы универсалий культуры не всегда осознаются человеком. Спросите у «человека с улицы», что такое справедливость. Определение справедливости он, скорее всего, и не даст, но он знает, что это такое. Он скажет, что такой-то поступок справедлив. а такой-то несправедлив. Он усвоил смыслы того, что считать справедливостью в процессе социализации и воспитания. Категория справедливости дает ему шкалу оценок и способ селекции многообразного социального опыта, выявления образцов, на которые следует ориентироваться. И так обстоит дело со смыслами многих: универсалий культуры. В своем сцеплении они задают предельно обобщенного картину места человека в мире, которая определяет не только понимание, но и оценку и переживание человеком мира. Соответственно этой картине человек строит свое поведение и деятельность.

— В таком случае, как повлиял генетический код на появление капитализма, к чему, как известно, тяготеет современная Россия?

— Есть две трактовки, объясняющие причины возникновения этого общественного строя. Одна позиция — это точка зрения Маркса, когда он говорил о том, что капиталистическое общество можно понять, уяснив, как происходило первоначальное накопление капитала, как появились свободная рабочая сила и взаимоотношения труда и капитала. А вторая позиция соответствует взглядам Вебера, который говорил, что для понимания генезиса капитализма нужно понять, какие сущностные изменения в сознании людей произошли в эпоху Ренессанса, Реформации и раннего Просвещения, как возникал в эти эпохи дух капитализма, свойственные его культуре понимания личности, рациональности. этики, отношения к природе и т.д. И здесь Вебер был прав, хотя его позиция не отрицает результаты марксовского анализа. Они просто разные срезы брали. Но та область, которую анализировал Вебер, чрезвычайно важна, ибо без этого не поймешь, как рождается новое общество.

— Но вернемся, однако, к философии.

— Философия нужна там и тогда. где и когда подготавливаются коренные перемены социальной жизни. Если бы общество не изменялось, то и философия была бы не нужна.

— Когда же наступает золотой час философии?

— Когда старые мировоззренческие ориентиры, старые жизненные смыслы перестают регулировать социальную жизнь, сцеплять разнообразные виды поведения и деятельности людей, тогда наступает сложный период в социальной жизни. Традиция уже не обеспечивает отбор и трансляцию социального опыта. Вспомним знаменитое изречение из «Шмлета» Шекспира: «Распалась связь времен». Человек не может определиться в том, что взять от отцов и дедов и что передать детям и внукам. Он не знает, какой мудрости их научить, чтобы они хорошо и достойно жили. Старые ценности уже не удовлетворяют людей, наступает эпоха пересмотра этих ценностей, эпоха духовных революций. Начинается мучительный поиск новых ориентиров. Перед людьми встают проблемы, что такое добродетельная жизнь, в чем проявляется отныне справедливость, в чем смысл жизни и т.д. И как только человек задает такие вопросы, он вступает на почву философских размышлений. Задача философии заключается в том, чтобы ценности и жизненные смыслы, которые лежат в недрах культуры, вынести на суд разума. И с его помощью прояснить, в чем ущербность прежних смыслов, которые уже не организуют жизнь общества, и найти новые. Философы критикуют традиционные смыслы, которые неосознанно применяются людьми, и одновременно ищут и предлагают новые мировоззренческие идеи. Включение этих идей в культуру — сам по себе сложный и часто длительный процесс, предполагающий борьбу идей, их признание и непризнание. Но после того как эти новые идеи появились в культуре, они могут стать кристаллизаторами новых мировоззренческих ориентиров, из философских понятий перерасти в новые смыслы универсалий культуры, воплощаясь в этических, религиозных, эстетических учениях, в произведениях литературы и искусства, в политических идеологиях и движениях. Они начинают эмоционально воздействовать на людей и постепенно, погружаясь в глубины культуры, превращаться в новые смысложизненные установки. Так рождается новая социальная жизнь, начинается переход к новому типу общества. Разумеется, тотальная критика старых ценностей не возникает ни с того, ни с сего. Она определена кризисами социальной жизни, которые в свою очередь выражают неспособность прежнего общества ответить на возникшие исторические вызовы.

Но философия не ограничивается только тем, что осуществляет критически-поисковую работу по отношению к базисным ценностям культуры в эпоху кризисов. Она делает эту работу непрерывно и систематически. Тем самым она готовит общество к возможным будущим переменам.

Радикальные изменения общества невозможны без духовной революции. Всякой революции политической предшествует революция духовная, революция в умах, затрагивающая базовые ценности культуры.

— Вы это относите и к периоду расставания с коммунистическим режимом? К перестройке, начатой Горбачевым и Ельциным?

— В какой-то мере, да. Перестройка была попыткой ответить на исторический вызов, который возник перед советским обществом в 70-80-х годах. Тогда Запад осуществил научно-техническую революцию, которая создала предпосылки для перехода к постиндустриальному развитию. Мы же этого осуществить не смогли, хотя и много говорили официальных речей о необходимости соединения НТР с преимуществами социализма.

Но получилось, что советский вариант социализма не только не имел преимуществ, но и создавал препятствия для развертывания НТР. Стремление к идеологической стерильности, порождавшее жесткий контроль за распространением информации, плюс негибкость централизованной плановой экономики стали серьезным барьером на пути освоения информационных технологий и внедрения «ноу-хау» в производство.

Осмысления этих обстоятельств в то время не произошло, хотя идеи демократизации, гласности и рыночной экономики (скорее интуитивно, чем рационально понятые) выражали необходимые тенденции перемен.

«Общественное» и «личное», «план» и «рынок», «правовое общество» и «права человека» — философско-теоретические споры вокруг этих понятий были критическим переосмыслением социалистических ценностей, но на первых порах они были целенаправлены установкой, что социализм проявит свои преимущества, если его реформировать. В дальнейшем споры выплеснулись на страницы газет и журналов, приобрели остро-публицистический характер и приняли форму сопоставления: социализм или капитализм, что лучше? А затем многолюдные митинги, лозунги «Долой партократию», ельцинская революция — что вышло, то вышло. Но тоталитарное здание в конце концов было взорвано. Другое дело, как из-под его обломков, говоря словами Солженицына, выбраться. Но это уже другой и сложный вопрос.

Можно констатировать, что проблемы создания цивилизованного рынка и правового общества пока не решены. Ориентация нашей экономики преимущественно на сырьедобывающие отрасли еще далека от идеала постиндустриального развития, которое предполагает акцент на информационные технологии и наукоемкие производства. Короче говоря, исторический вызов, возникший перед Россией в 80-х годах прошлого века, пока остается без адекватного ответа. И это обстоятельство требует существенных корректив в стратегиях нашего развития.

— В чем же все-таки, по-Вашему, состоит главная задача философии?

— Задача философии состоит в том, чтобы выявить глубинные, базисные ценности и смыслы, которые управляют поведением людей в данной культуре, и вынести их на суд разума. Философия смыслы универсалий культуры выражает посредством своих категорий (философских понятий). При этом происходит определенное упрощение, огрубление универсалий. Нельзя забывать, что они содержат в себе заряд эмоционального отношения к миру, переживание мира человеком, организуют эти переживания. И когда философия превращает универсалии культуры в абстрактные понятия, она акцентирует их рациональные аспекты, отодвигая энергию эмоций на задний план. Путем схематизации универсалий культуры философия строит особые идеальные объекты и работает с ними так же, как математик работает с числами или геометрическими фигурами. Что с того, что есть реальные множества качественно особых предметов — пять камней, пять деревьев, пять людей. Для математика важно не качество этих предметов, а их количественные отношения, которые и выражает число «пять». Числами он оперирует: складывает, вычитает, делит, умножает, возводит в степень, извлекает корень. В этом процессе он открывает новые свойства чисел и строит новые идеальные объекты. Например, конструирует отрицательные числа, когда применяет операцию вычитания, так, что из меньшего числа вычитает большее. Применение операции извлечения корня к отрицательным числам приводит к открытию мнимых чисел.

Так происходит движение мысли на уровне теоретического исследования. Оперируя идеальными объектами, замещающими свойства и отношения объектов реальности, она открывает такие свойства и структуры этой реальности, которые выходят за рамки наличной практики и могут быть освоены только в практике будущего.

Философия работает аналогичным способом. В ней также есть слой теоретического познания. Философ выявляет универсалии культуры, представляет их в форме философских категорий, конструируя идеальные объекты, — пространство, время, справедливость, истину. Он исследует связи и свойства этих объектов, из одних строит другие, не обращаясь уже к реальности, и таким способом выходит за рамки своей культурной традиции, открывая новые мировоззренческие идеи и образы.

— Философ строит идеальные миры, но при этом реальная жизнь его не интересует или мало интересует. Для чего это нужно?

— Для того, чтобы сконструировать новые жизненные смыслы. Философ может ошибаться, его критикуют не только современники, но и философы последующих поколений. Но это работа. без которой не существует теоретическая наука. У Станислава Лема есть образное сравнение математика с сумасшедшим портным, который шьет новые одежды и кидает их на склад, не зная, кто их будет носить. Но проходит время, и на этот склад приходят химики, биологи, экономисты и находят для себя подходящее. Так и философы готовят некие мировоззренческие заготовки, которые могут спустя много лет быть использованы культурой.

Великий философ и математик Лейбниц называл математику наукой о возможных мирах. Этот образ подходит и к философии.Философия — это наука о возможных мирах человеческой жизнедеятельности, и философ эти представления о возможных мирах делает достоянием культуры.

Поэтому нельзя требовать, чтобы все, что делает профессиональная философия, было применено в практике сегодняшнего дня. Очень часто ее идеи адресованы будущему, хотя философы и не знают, когда именно их труд может пригодиться. Приведу пример.

Мы уже привыкли к понятиям «гражданское общество», «права человека», «разделение властей», воспринимая их в качестве фундаментальных ценностей. Многие ссылаются на американскую Конституцию, как воплотившую эти ценности в основном законе государственного устройства. Но мало кому известно, что творцы американской Конституции сознательно опирались на труды великого английского философа Джона Локка. Он развивал идеи демократического устройства в противовес своеволию монархических режимов задолго до того, как этими идеями вдохновились творцы американской Конституции. Идеи Локка транслировались в культуре, развивались другими философами эпохи Просвещения и воплотились в политическую практику через сто лет после их создания.

Множество примеров эвристической роли философии, ее способности порождать идеи, опережающие свой век, дает история науки. Идеи, вначале выдвинутые в философии, часто становились основой крупных исследовательских программ в науке. Так, представления об атомах и атомистском строении вещества были вначале сформулированы в философии. Эти идеи многократно воспроизводились и развивались в культуре до тех пор, пока не настало время их строгого научного обоснования в физике и химии. После этого идеи атомистики превратились в научный факт и стали фундаментальным принципом научной картины мира.

Примеров, когда философия опережает свое время и вырабатывает новые смыслы, пригодные для науки и практики в другие эпохи, очень много.

Историческое развитие философии постоянно вносит мутации в культуру, формируя новые возможности и варианты ее динамики. Многие выработанные философией идеи транслируются в культуре как своеобразные «дрейфующие гены», которые в определенных условиях социальных перемен получают свою мировоззренческую актуализацию.

Но эта актуализация предполагает особую деятельность. Философская мысль начинает апеллировать к ситуациям убеждения, веры, эмоционального восприятия выработанных ею теоретических идей, т.е. возвращается к тому, от чего она ранее абстрагировалась, создавая в своем теоретическом пробеге заготовки будущих мировоззренческих образов.

Если на стадиях критического анализа категорий культуры и выработки новых теоретических смыслов категорий философия представала прежде всего как наука, то на стадии практического внедрения своих идей философия выступает в статусе учителя жизни, акцентируя идеологические аспекты мировоззренческих образов.

— Нельзя ли подробнее об этом удивительном, если можно так сказать, феномене перерастания философии в идеологию. Это внутренняя болезнь философии, ее врожденный порок или же банальность, которая взращивается невежественными учеными?

— Чтобы философские идеи превратились в мировоззренческие установки, в соответствии с которыми люди должны строить свою деятельность и поведение, людей нужно убедить. А для этого нужно, чтобы философ соединился с поэтом, писателем, религиозным деятелем, публицистом, которые начнут пропагандировать его идеи, убеждать, что они и есть истина, что только так, а не иначе, надо организовывать жизнь. И, конечно же, необходимо, чтобы общество объективно созрело для духовных перемен.

Когда философ предлагает свои идеи для организации социальной жизни, конечно же, присутствует идеологический подтекст. Без этого убеждения, без этой веры в то, что предлагаемые идеи есть именно то, что может организовать общество наилучшим образом, философские идеи не могут переплавиться в универсалии культуры, ее базисные ценности.

А так как каждый философ считает, что он изобретает нечто важное для регулирования жизни общества, то он нередко выступает пропагандистом своей модели человеческой жизнедеятельности, т.е. является идеологом и ищет поддержки в других сферах гуманитарного знания, в политике, общественном мнении.

Когда философ выявляет в культуре те или иные жизненные смыслы и выносит их на суд разума и когда предлагает выработанные им идеи в качестве новых мировоззренческих установок, он широко использует образы, метафоры, символы и аналогии. В этом типе философствования большую роль играет художественно-образная компонента. Но на стадии теоретического движения, когда философ формирует достаточно строгие определения философских категорий и когда он оперирует с ними как самостоятельными сущностями, прослеживая их связи и выясняя, как меняется смысл одних категорий при изменении других, — на этом этапе философ работает по строгим канонам теоретической науки. В его работе доминирует логика понятийного рассуждения.

Оба типа мышления (ориентированное на образно-художественное и на концептуально-научное освоение мира) взаимодействуют в творчестве философов. Преобладание одного из них отличает художественно-синтетическую манеру философского размышления (Ницше, Сартр, Камю, современная философия постмодерна) от научно-аналитической (Кант, Гегель, позитивизм, марксизм, современная аналитическая философия).

Так что у философии есть и то, что называется, поэзией, и то, что является строгой теоретической наукой. И это два крыла, без которых невозможен полет философской мысли.

Так что я определил философию не как науку наук, но и не как чистую идеологию. Оба эти определения ограничены и в принципе неправильны. В философии есть и то, и другое. Философия — не наука наук, а особый тип научного знания. Но в ней есть и то, что не исчерпывается научным знанием, выходит за его рамки, что связано с художественными, религиозными, политическими образами мира, без которых философия тоже обойтись не может. Поэтому я определяю философию как рефлексию над базисными ценностями культуры, как осмысление мировоззренческих универсалий культуры и порождение новых мировоззренческих смыслов, которые составляют генотип той или иной культуры, той или иной цивилизации.

А когда вы этот генотип меняете, а философ его постоянно меняет, то он, естественно, становится опасным для тех обществ, которые нацелены прежде всего на воспроизводство существующего образа жизни. Поэтому если общество устроено так, что оно исключает оппозиционные идеи и жестко оберегает господствующую идеологию, то философов будут преследовать.

«Философский пароход» организовывать…

— Вот именно. Когда общество ориентировано на идеологическую стерильность, на воспроизводство деспотизма, на консервацию существующего образа жизни как вечного, то тогда, конечно, философия объективно не нужна.

Но если общество динамично, если оно понимает, что ему необходимо развиваться, то такое общество поддерживает творческую интеллигенцию, в том числе и философов.

— Вы подчеркиваете мысль о том, что для философии важна поддержка общества, но не говорите о власти. Почему?

— Власть формируется в системе определенных общественных координат. Она такая, какие существуют в обществе базисные культурные ценности. Если жизненные смыслы, действующие в обществе, оправдывают деспотизм власти, то и власть будет деспотичной.

Власть, которая ориентирована на перемены, на динамизм социальной жизни, при условии, что, конечно, она не зациклена только на решении тактических задач, а понимает необходимость выработки долгосрочных стратегий, такая власть будет видеть в философии источник важных общественных идей. Но чаще власти философия не нужна как сфера критико-аналитического мышления, а нужна только как идеология, оправдывающая действия власти. Такая власть стремится контролировать философскую мысль. Мы хорошо знакомы с этими ситуациями из нашего недавнего советского прошлого.

Но философскую мысль не так просто загнать в клетку. Она достаточно изворотлива и весьма часто, маскируясь под господствующую идеологию, развивает опасные для нее идеи.

— А каковы взаимоотношения философии с наукой?

— Связи эти очень тесные. Наука устроена так, что постоянно пересматривает свои основания, открывает новые методы исследования, развивает и меняет ранее выработанную картину мира. В эпохи научных революций ее связи с философией особенно очевидны. В такие эпохи наука сталкивается с новыми типами объектов, для познания которых часто необходимы новые понимания категорий части и целого, причинности, случайности и необходимости, вещи и процесса, пространства и времени. Философия, разрабатывая категориальные модели возможных человеческих миров, помогает решению этих задач. Новые нестандартные категориальные смыслы, полученные философией и включенные в культуру, затем селективно заимствуются наукой, адаптируются к специальным научным проблемам и активно участвуют в порождении новых научных идей.

Выработав новые, часто непривычные для здравого смысла представление о мире, наука включает эти знания в культуру. И здесь вновь необходимо философское обоснование, которое адаптирует новые научные представления к доминирующим в культуре ценностям. В этом процессе сама философия развивается, обогащая свои категории новыми смыслами, уточняет их под влиянием новых научных открытий. У философии есть многообразные прямые и обратные связи с наукой. Она стоит не над науками, а живет рядом с ними.

— Современные физики-теоретики часто цитируют Платона, ссылаясь на него как на авторитетнейший первоисточник. Так ли это?

— Это не совсем точно. По-видимому, речь идет о В.Гайзенберге, выдающемся физике-теоретике, который был одним из создателей квантовой механики. Он в свое время, разрабатывая теорию квантованных полей, писал, что идеи платонизма очень важны для современной физики, потому что они нацеливают на поиск глубинных математических структур, которые могут объяснить Вселенную. И в этом он видел перекличку с Платоном. Но можно привести пример Эйнштейна, который не меньше ценил Канта и справедливо отмечал, что многие идеи Канта созвучны методологии физики XX в. Творцы новых научных теорий очень часто сами вносили огромный вклад в развитие философии. Они одновременно были и естествоиспытателями, и философами. Это И.Ньютон, А.Эйнштейн, Н.Бор, Н.Винер, это Р.Декарт — философ, который сделал выдающиеся открытия в математике, это философ Г.Лейбниц, разработавший (параллельно с Ньютоном) дифференциальное интегральное исчисление.

Таким образом, можем констатировать, что взаимодействие философии и науки является одним из условий появления научных открытий, которые меняют мировоззрение людей.

— Как Вы оцениваете состояние мира с позиций современной философии?

— Сейчас мир очень сложно организован. Он переживает такие катаклизмы, которые, возможно, не имели аналогов в истории, хотя в биографии человечества были сложные периоды: переход из каменного века в железный, рождение государства…

— Вы связываете нынешние проблемы с процессом глобализации?

— Не только. Глобализация -лишь один из аспектов этого перехода. Речь идет о более серьезных вещах, о возможной смене типа цивилизационного развития человечества.

— Обсудим эту тему более подробно. Что имеется в виду под новым типом развития?

— Известна концепция мировых цивилизаций, предложенная Арнольдом Тойнби. Он выделил и описал 21 цивилизацию, которые существовали в человеческой истории. Но я думаю, что при всем их многообразии их можно разделить на два больших типа -традиционалистский тип цивилизации и цивилизацию, которую часто называют западной, по региону ее возникновения, и которая сейчас уже представлена не только странами Запада. Я называю эту цивилизацию техногенной, поскольку в ее развитии решающую роль играет постоянный поиск и применение новых технологии, причем не только производственных технологий, обеспечивающих экономический рост, но и технологий социального управления и социальных коммуникаций.

Техногенная цивилизация родилась в европейском регионе примерно в XIV-XVI столетиях, ей предшествовали две мутации традиционных культур. Это -культура античного полиса и культура европейского христианского средневековья. Грандиозный синтез их достижений в эпоху Реформации и Просвещения сформировал ядро системы ценностей, на которых основана техногенная цивилизации. Фундаментальным процессом ее развития стал технико-технологический прогресс. Часто на протяжении жизни одного поколения он радикально меняет предметную среду, в которой живет человек, а вместе с тем -тип социальных коммуникаций, отношений людей, социальные институты. Динамизм техногенной цивилизации разительно контрастирует с консервативностью традиционных обществ, где виды деятельности, их средства и цели меняются очень медленно, иногда воспроизводясь на протяжении веков.

Система ценностей и жизненных смыслов, которая характерна для техногенного развития, включала особые понимания человека и его места в мире.

Это прежде всего представление о человеке как деятельностном существе, которое противостоит природе и предназначение которого состоит в преобразовании природы и подчинении ее своей власти.

С этим пониманием человека органично связано понимание деятельности как процесса, направленного на преобразование объектов и их подчинение человеку. И опять-таки можно констатировать, что ценность преобразующей, креативной деятельности присуща только техногенной цивилизации и ее не было в традиционных культурах. Им было присуще иное понимание, выраженное в знаменитом принципе древнекитайской культуры «у -вэй», который провозглашал идеал минимального действия, основанного на чувстве резонанса ритмов мира. Древнекитайская притча о «мудреце», который, пытаясь ускорить рост злаков, стал тянуть их за верхушки и вытянул их из земли, наглядно иллюстрировала, к чему может привести нарушение принципа «у-вэй».

Традиционные культуры никогда не ставили своей целью преобразование мира, обеспечение власти человека над природой. В техногенных же культурах такое понимание доминирует. Оно распространяется не только на природные, но и на социальные объекты, которые становятся предметами социальных технологий.

В рамках базисных ценностей техногенных культур природа понимается как противостоящий человеку неорганический мир, который представляет особое закономерно упорядоченное поле объектов, выступающих материалами и ресурсами для человеческой деятельности. Вспомним изречение героя романа Тургенева «Отцы и дети»: «Природа не храм, а мастерская, и человек в ней работник». Противоположностью этим установкам было традиционалистское понимание природы как живого организма, малой частичкой которого является человек.

О различиях в понимании личности мы уже говорили. Только в техногенной культуре утверждаются ценность активной, суверенной личности и приоритеты индивидуальных свобод и прав человека.

Особое место в системе доминирующих жизненных смыслов техногенной цивилизации занимает ценность инноваций и прогресса, чего тоже нет в традиционных обществах. Уместно напомнить знаменитое древнее китайское изречение, которое в современном прочтении выглядит примерно так: «Самая тяжелая участь — это жить в эпоху перемен». А для нашей цивилизации изменение и прогресс становятся самоценностью. Она вроде двухколесного велосипеда, который тогда и устойчив, когда движется, а как только остановится — упадет. Инновации здесь становятся главной ценностью, чего не было в традиционных культурах, где инновации всегда ограничивались традицией и маскировались под традицию.

Ценность инноваций и прогресса в свою очередь предполагает новые смыслы категорий развития и времени как фундаментальных универсалий культуры. В традиционных культурах доминантной ценностью было представление о циклическом развитии и о циклическом времени, где прошлое имеет приоритет перед будущим.

Техногенная цивилизация дала человечеству множество достижений. Научно-технологический прогресс и экономический рост привели к новому качеству жизни, обеспечили возрастающий уровень потребления, медицинского обслуживания, увеличили среднюю продолжительность жизни. Большинство людей связывало с прогрессом этой цивилизации надежды на лучшее будущее. Еще полвека назад мало кто полагал, что именно техногенная цивилизация приведет человечество к глобальным кризисам, когда оно окажется буквально на пороге своего самоуничтожения. Экологический кризис, антропологический кризис, растущие процессы отчуждения, изобретение все новых средств массового уничтожения, грозящих гибелью всему человечеству, — все это побочные продукты техногенного развития. И поэтому сейчас стоит вопрос: можно ли выйти из этих кризисов, не меняя базисной системы ценностей техногенной культуры?

Я исхожу из того, что эту систему ценностей придется менять.Очевидно, что придется изменить наше отношение к природе, выработать иное понимание целей человеческой деятельности, чем то, которое представлено фундаментальными мировоззренческими установками техногенной культуры.

Не исключено, что человечеству предстоит духовная революция, сопоставимая с той, которая была в эпоху Возрождения и Реформации.

— Означает ли это, что техногенный тип развития должен уступить место какому-то иному типу?

— Да, это был бы один из наиболее благоприятных для человечества сценариев. Не возврат к традиционалистским обществам и не продолжение техногенного развития с обострением глобальных кризисов, а переход к новому, третьему типу развития, который бы обеспечил выход из этих кризисов.

Особо отмечу, что когда речь идет о типах цивилизационного развития, то это не совпадает с формационным подходом, акцентирующим противопоставление социализма капитализму как более высокой и более низкой стадии общественного прогресса. Хотя советский социализм и капитализм в XX веке жестко противостояли друг другу, их можно рассмотреть как два альтернативных варианта техногенного развития. Их соперничество не исключало общих черт в базисных ценностях, характерных для техногенной цивилизации: признание ценности креативной деятельности, нацеленной на преобразование мира, пафоса подчинения природы человеку, идеала творческой личности, особой ценности научной рациональности, инноваций и прогресса. Нельзя забывать, что марксизм, который стал идеологией советского социализма, возник в рамках техногенной культуры, был ее детищем и не ставил под сомнение большинство ее базисных ценностей, а лишь придавал им специфическую интерпретацию и обоснование.

Идеалы потребительского общества, которые западный капитализм XX в. активно воплощал в жизнь, в какой-то мере разделялись и социализмом. Вспомним лозунги относительно недавнего прошлого: «Догнать и перегнать Америку по потреблению молока и мяса на душу населения», построить коммунизм, где «блага польются полным потоком» и ими будут пользоваться по потребностям.

Соперничество с социализмом сказалось и на облике капитализма. Оно во многом стимулировало становление западных вариантов социального государства.

В конце XX в. социализм проиграл капитализму на почве борьбы за рост потребления. Однако отсюда не следует, что сами идеалы потребительского общества будут определять на долгосрочную перспективу путь развития человечества. Между тем, именно на западные образцы потребительского общества сегодня ориентированы наши реформы. Многие убеждены, что если делать все «как у них», мы будем и жить «как они». Но все дело в том, что сегодня рост вещественно-энергетического потребления уже подошел к критическим границам, резко обостряющим экологический кризис. Сегодня 5% населения Земли, живущего в США, потребляет по разным подсчетам 42-45 процентов энергии, вырабатываемой в мире. США, вместе со своими транснациональными корпорациями, дают более двух третей отходов, загрязняющих среду. Причем эти загрязняющие выбросы приходятся главным образом вовсе не на территорию США, а на долю тех развивающихся стран, в которых размещены экологически опасные производства транснациональных корпораций. Подсчитано, что если перевести все население Земли на уровень потребления среднего американца, то всех разведанных на сегодня энергетических ресурсов хватит только на 15-20 лет, а загрязнение среды достигнет масштабов необратимо разрушающих биосферу и приводящих к уничтожению высших форм жизни.

Все это накладывается на взрывной рост населения Земли, которое удвоится в ближайшие 10 лет. Дальнейшее развитие на путях потребительского общества в его современном варианте, по-видимому, возможно только как сценарий «золотого миллиарда», когда лишь 10% населения Земли (1 млрд. от 10, которые ожидаются к 2020 г.) могут иметь высокий уровень потребления (в этом сценарии полагается, что это будет население на сегодня развитых в экономическом отношении стран).

— Есть ли иные сценарии развития в постиндустриальный век?

— Важно зафиксировать, что возможны, по меньшей мере, два понимания постиндустриального общества. Они соответствуют двум разным тенденциям и двум разным сценариям этого развития. Первое — понимание наиболее распространенное — рассматривает постиндустриальное общество как особый этап по отношению к индустриальному, но не меняющий радикально базисных ценностей техногенной цивилизации, которые сохраняются и пролонгируются на новом этапе. Второе понимание расценивает постиндустриальный этап как переходный период от техногенного к новому типу цивилизационного развития и связывает его с пересмотром ценностей предшествующей техногенной культуры. Соответственно в первом подходе не ставятся под сомнение идеалы потребительского общества. И тогда наиболее вероятный путь развития человечества — это сценарий золотого миллиарда. Во втором подходе ценности потребительского общества проблематизируются, и ставится вопрос о новых стратегиях развития. Конечно, нужно отдавать себе отчет, что отказ от идеалов потребительского общества предполагает много радикальных перемен, затрагивающих существенные особенности современного мирового рынка и массовой культуры, т.е. многого из того, что определяет облик нынешней западной цивилизации. Но если учесть возможности взрывного обострения глобальных кризисов в ближайшие 15-20 лет, то выбор у человечества невелик. Ему мало времени осталось для размышлений.

Нужно откровенно сказать, что философия, да и в целом культура оказались недостаточно готовы к тем быстрым переменам, которые произошли за последние десятилетия в современном мире. Жизнь слишком быстро меняется, а осмысление изменений идет с запозданием.

— Выходит, что незачем идти на «склад человеческой мысли» в поиске каких-то новых смыслов?

— Отдельные идеи на этом складе есть, но их недостаточно. Нужна новая напряженная работа по осмыслению новых ситуаций в культуре и выявлению «точек роста» новых ценностей.

— Что Вы имеете в виду?

— Важно осмыслить перемены, происходящие в различных сферах современной культуры, и выяснить, не возникают ли здесь новые жизненные смыслы и ценности, которые потом станут зародышевыми формами нового культурно-генетического кода, обеспечивающего новый тип цивилизационного развития.

Я анализировал с этих позиций современные изменения научной рациональности и тенденции научно-технического прогресса, который является сердцевиной техногенной цивилизации. Сегодня наука и высокие технологии все чаще имеют дело со сложными, исторически развивающимися системами, в которые включен человек.

Образцами таких систем выступают: биосфера как глобальная экосистема, биогеоценозы, объекты современных биотехнологий, социальные объекты, системы «человек — компьютер», «компьютерные сети».

Сегодня в социальных и производственных технологиях все чаще проектируется не просто техническое устройство и даже не система «техническое устройство-человек», а целостный комплекс, выступающий как сложная развивающаяся система, — «техническое устройство — человек» плюс особенности природной среды, в которую будет внедряться соответствующая технология плюс особенности социокультурной среды, принимающей данную технологию.

Стратегия деятельности с саморазвивающимися системами неожиданным образом порождает перекличку между культурой западной цивилизации и древними восточными культурами. И это очень важно, если иметь в виду проблемы диалога культур как фактора выработки новых ценностей и новых стратегий цивилизационного развития. Долгое время наука и технология в новоевропейской культурной традиции развивались так, что они согласовывались только с западной системой ценностей. Теперь выясняется, что современный тип научно-технологического развития можно согласовать и с альтернативными и, казалось бы, чуждыми западным ценностям мировоззренческими идеями восточных культур. Здесь я выделил бы три основных момента.

Во-первых, восточные культуры всегда исходили из того, что природный мир, в котором живет человек, это — живой организм, а не обезличенное неорганическое поле, которое можно перепахивать и переделывать. Долгое время новоевропейская наука относилась к этим идеям как к пережиткам мифа и мистики. Но после развития современных представлений о биосфере как глобальной экосистеме выяснилось, что непосредственно окружающая нас среда действительно представляет собой целостный организм, в который включен человек. Эти представления уже начинают в определенном смысле резонировать с организмическими образами природы, свойственными и древним культурам.

Во-вторых, объекты, которые представляют собой развивающиеся человекоразмерные системы, требуют особых стратегий деятельности.

Этим системам свойственны синергетические характеристики, и в них существенную роль начинают играть несиловые взаимодействия, основанные на кооперативных эффектах. В точках бифуркации незначительное воздействие может радикально изменить состояние системы, порождая новые возможные траектории ее развития. Установка на активное силовое преобразование объектов уже не является эффективной при действии с такими системами. При простом увеличении внешнего силового давления система может не порождать нового, а воспроизводить один и тот же набор структур. Но в состоянии неустойчивости в точках бифуркации часто небольшое воздействие — укол в определенном пространственно-временном локусе — способно порождать (в силу кооперативных эффектов) новые структуры и уровни организации. Этот способ воздействия напоминает стратегии ненасилия, которые были развиты в индийской культурной традиции, а также действия в соответствии с принципом «у-вэй».

В-третьих, в стратегиях деятельности со сложными, человекоразмерными системами возникает новый тип интеграции истины и нравственности, целерационального и ценностно-рационального действия. Научное познание и технологическая деятельность с такими системами предполагают учет целого спектра возможных траекторий развития системы в точках бифуркации. Реальное воздействие на нее с целью познания или технологического изменения всегда сталкивается с проблемой выбора определенного сценария развития из множества возможных сценариев. И ориентирами в этом выборе служат не только знания, но и нравственные принципы, налагающие запреты на опасные для человека способы экспериментирования с системой и ее преобразования.

Сегодня все чаще комплексные исследовательские программы и технологические проекты проходят социальную экспертизу, включающую этические компоненты. Эта практика соответствует новым идеалам рационального действия, видоизменяющим прежние представления о связи истины и нравственности.

В западной культурной традиции долгое время доминировал идеал истинного знания как самоценности, не нуждающейся в дополнительных этических обоснованиях. Более того, рациональное обоснование полагалось основой этики. Когда Сократа спрашивали, как жить добродетельно, он отвечал, что сначала надо понять, что такое добродетель. Иначе говоря, истинное знание о добродетели задает ориентиры нравственного поведения.

Принципиально иной подход характерен для восточной культурной традиции. Там истина не отделялась от нравственности и нравственное совершенствование полагалось условием и основанием для постижения истины. Один и тот же иероглиф «дао» обозначал в древнекитайской культуре закон, истину и нравственный жизненный путь. Когда ученики Конфуция спрашивали у него, как понимать «дао», то он каждому давал разные ответы, поскольку каждый из его учеников прошел разный путь нравственного совершенствования.

Новый тип рациональности, который сегодня утверждается в науке и технологической деятельности со сложными развивающимися, человекоразмерными системами, резонирует с древневосточными представлениями о связи истины и нравственности. Сегодня во многом теряет смысл жесткое противопоставление западного идеала рациональности многим идеям традиционных культур. Новые точки роста создают иную, чем ранее, основу для диалога западной культуры с другими культурами.

Я думаю, что подобные точки роста новых ценностей могут обнаруживаться при анализе современных перемен в политическом, правовом, нравственном и религиозном сознании, в литературе, искусстве. Работы здесь много. Заранее трудно сказать, что из возникающего в современной культуре, какие из философских идей смогут оказаться кристаллизаторами новых мировоззренческих ориентаций в ближайшем будущем.

— Может ли философия претендовать на знание последних и окончательных истин, но может ли отдельная философская школа претендовать на то, чтобы стать фундаментом духовной жизни общества?

— Многие философы претендовали на этот статус, но, как правило, общество не целиком, а избирательно заимствовало в философских системах те или иные идеи. Причем, когда эти идеи переплавлялись в реальные мировоззренческие ориентации людей и ценности, их философское происхождение часто забывалось. Лишь в редких случаях философские системы, например, брахманизм в Древней Индии, конфуцианство в Китае, явно становились основой принципов и норм, в соответствии с которыми воспроизводилось социальное устройство соответствующих цивилизаций.

Важно различать два типа философствования, исторически возникшие в человеческой культуре: классическую и неклассическую философию. Классическая философия была ориентирована на построение последних окончательных систем знания. Вообще-то любая система философского знания определена особенностями культуры некоторой исторической эпохи. И ее возможности изобретать новые мировоззренческие идеи также зависят от особенностей культуры, ее времени. Классические системы не обращали внимание на эти зависимости. Они претендовали на статус абсолютной истины, которая способна раскрыть все тайны человека и мира. Развитие философии осуществлялось через конкурентную борьбу таких систем, каждая из которых критиковала предшественников и сама становилась объектом критики.

Но со второй половины XIX века в философии возникают новые движения. Формируется осознание того, что сам философский разум не стоит над миром, как бы со стороны созерцая его (так считала классика), а находится внутри человеческого мира, определен исторически меняющимися социальными обстоятельствами, особенностями той или иной культурной традиции. Обнаруживается, что между разумом и миром есть посредники, которые их соединяют, -это деятельность и культура. От уровня их исторического развития зависит, что увидит и что не увидит разум в изменяющемся человеческом мире. Но тогда становится понятным, что любая философская система может быть лишь относительной истиной. Ни на каком этапе развития философия не может дать последнего, абсолютно истинного знания об основаниях человеческого бытия. Поскольку человеческое бытие исторично, а история не закончена.

В неклассическом подходе философия отказывается от построения последних и окончательных систем и определяет себя как постоянную и непрекращающуюся деятельность по исследованию исторически развивающихся оснований культуры. Работать и предлагать на будущее варианты развития общества философ обязан. Но пытаться построить последнюю законченную систему — бессмысленно. Ибо изменится культура, и люди придут к философам со старыми вопросами о добре и справедливости. И поэтому есть в философии вечные проблемы: что такое добродетель и что такое зло, на которые каждая культура отвечает по-своему. Великий Кант сформулировал эти вечные философские проблемы в виде четырех вопросов: «Что я могу знать? » (есть ли границы познания), «Что я должен делать? «, «На что я смею надеяться? » (какие мне выбрать ценности, на которые я должен ориентироваться в своей жизни? ) и последний вопрос — самый сложный: «Что есть человек? «. А так как человек постоянно меняется, то ответить на этот вопрос окончательно ни на каком этапе невозможно.

Неклассическая философия не претендует на то, чтобы дать окончательные ответы на все вопросы, но она претендует на постановку жизненно важных вопросов и предлагает варианты их решения. А судьба этих решений уже зависит от того, как будет развиваться общество и культура.

— Достоинство или недостаток философа, если он имеет хорошее марксистское образование и его взгляды базируются в основном на идеях этой школы? Как в этом смысле можно оценить кадры преподавателей философии в нашей стране?

— Если речь идет о хорошем марксистском образовании, то это совсем неплохо. В марксизме есть немало продуктивных идей. Теория деятельности, теория отчуждения, методология исследования исторических объектов, анализ сложных взаимосвязей индивидуального и общественного сознания и т.д. На западную философскую мысль эти идеи Маркса оказали большое влияние. Так что если человек имеет марксистскую методологию, то я не вижу в этом большого ущерба, если, конечно, рассматривать философию марксизма как одну из школ западной философской мысли, а не как последнюю вершину философии. Можно быть марксистом, неокантианцем, гегельянцем, структуралистом, представителем аналитической философии — важно, что нового ты вносишь в развитие философии и осмысление современных проблем. У каждого свои методы, свои подходы. Никаких запретов нет. А вот делать из марксизма философский догмат, «единственно правильную идеологию» — вот это уже плохо. Это, кстати, противоречит исходным установкам самого марксизма, который был одним из первых вариантов неклассической философии. У нас действительно есть среди преподавателей много людей, которые хотя и считают себя марксистами, но мало образованны и догматически ориентированны. В свое время их ценили не за знания, а за преданность советской идеологии. Они приходили в философию очень часто совсем не с философских факультетов, а из каких-то других, часто политических, структур. Такие преподаватели сейчас, конечно, не справляются со своими обязанностями, и если они есть, то постепенно вытесняются.

За последние десять лет в философском мире произошли очень большие изменения. Появилась новая генерация ученых-философов. Но это не значит, что те, кто работал в советские времена, были идеологически ограничены и не являются профессионалами. У нас возникли различные мифы о прошлом. Например, что все философы в советское время были идеологизированными марксистами. Это неправда. Было много школ в нашей философии, среди них были и немарксистские школы. Другое дело, что все обставлялись марксистскими цитатами, но важно. какое содержание ими было закамуфлировано. В 70-80-х годах у нас были философы, работавшие в русле позитивистской, неокантианской, новогегельянской традиции, были феноменологи и была довольно интересная марксистская школа. Во взаимодействии этих направлений и развивалась наша философия. Миф об идеологизированном марксизме создан как раз теми, кто являлся пропагандистом этого направления. И еще один миф — что в советской философии ничего позитивного не было и нужно начинать заново. Это абсолютная неправда. В те годы было немало ярких философов: А.Ф.Лосев, М. М.Бахтин, А.А.Зиновьев, Э.В.Ильенков, Г.П.Щедровицкий. М.К.Мамардашвили (этот список можно продолжить и он будет достаточно велик). Да и результаты в ряде областей философских исследований у нас были совсем не хуже, а часто и лучше, чем на Западе.

— Как известно, ВАК принял решение о том, что отпала необходимость сдачи экзамена по философии. Как Вы к этому относитесь?

— Я к этому отношусь отрицательно. Резко выступал против этого. Философские мировоззренческие знания в эпоху цивилизационных переломов, изменений в самой науке и культуре необходимы человеку. Нельзя воспитывать гражданина только как узкого специалиста. Принятое решение — это компромисс. Мы оставили для экзаменов философию науки и историю науки.

Философия науки — это та философская основа, которая дает понимание, что такое наука, как она взаимодействует с другими формами духовной культуры и как развивается в самой культуре. А изучение истории той науки, в которой специализируется аспирант. даст ему возможность более глубоко оценить место собственных исследований в исторической панораме научных идей.

— Я Вас правильно понял, Вы выступаете за то, что нужна не единая философия, а ее многообразие? Вы считаете, что в наше время стоит думать о содружестве философских школ во главе с одаренными личностями, чтобы каждый из ученых мог выбрать свое направление?

— Да, это так. Никакая одна-единственная философия не способна решить весь комплекс проблем, которые сейчас существуют в мире. В философии должно быть многообразие школ, и они должны активно взаимодействовать друг с другом.

Written by admin

Октябрь 7th, 2017 | 3:06 пп