Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов

Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи

Павел Милюков о демократии в России

Павел Николаевич Милюков прожил долгую жизнь. Родился он еще до отмены крепостного права — в 1859 году, а умер в марте 1943, вскоре после разгрома немцев под Сталинградом. Удивительна, однако, не продолжительность этой жизни, а ее насыщенность. Ученый-историк, публицист, редактор крупнейших газет, лидер кадетской партии, глава думской оппозиции и, наконец, государственный служащий высшего звена — первый министр иностранных дел Временного правительства. Далее находясь в эмиграции, Милюков оставался в центре политических событий, так или иначе связанных с Россией. Многие его оценки удивительно современны, а идеи не утратили актуальности до сих пор.

Корреспондент: Павел Николаевич, как Вам, историку, политику, государственному деятелю, видятся сегодня главные причины падения монархии в России?

— Старая русская монархия пропустила все сроки для мирного превращения в «парламентскую» монархию. Она сама и ее сторонники все время пытались доказать, что для нее обычные законы развития человеческого общества недействительны.

Русская монархия тем и отличалась от западной, что ее не ограничивали никакие права сословий, никакие привилегии областей, и на широком просторе Руси она хозяйничала как хотела. Ей не пришлось бороться с чужим правом, а потому и сама она не заботилась забронировать себя доказательствами собственного права. Когда в конце царствования Екатерины II и при Александре I образованные люди стали спорить против неограниченности царской власти, русское самодержавие прибегло к мерам самообороны. Но эти меры были не юридическими, а чисто полицейскими и военными. Борьба самодержавия с общественностью тянулась целый век.

Самодержавие сделало, наконец, в тяжелую минуту запоздалую и неискреннюю уступку, в виде слабого и непоследовательного подражания единственному уцелевшему в Европе дворянско-военно-монархическому образцу — германскому. Так появились Государственная дума и апрельские основные законы 1906 г. Но они уже не могли удовлетворить народ. В течение десяти лет существования Государственной думы продолжалась скрытая борьба: с одной стороны стоял республиканский парламентаризм интеллигенции и черный передел крестьянства, с другой стороны — ложный конституционализм царя и царицы, все еще надеявшихся, что самодержавное «солнце правды» воссияет как встарь.

Как видим, собственного твердого права у нашей монархии , которая упорно хотела оставаться вотчинной, так и не было. Западное право монарха вело туда, куда вел и закон эволюции, но куда самодержавие не захотело пойти: к монархии конституционной. Не уступив закону эволюции, монархия окопалась на своих позициях и продолжала до первого толчка держаться практикой постоянно усиливающегося насилия, рассчитывая на неподготовленность масс и всячески задерживая просвещение народа.

Корреспондент: Какая же форма правления наиболее приемлема для России?

— Республика есть, несомненно, лучший государственный строй для народов, достигающих достаточной степени развития.

Против демократической республики часто возражают не потому, что возражающие — сторонники монархии, а потому, что боятся при республике слабой власти, которая снова повергнет Россию в пучину бедствий. Тот же опыт подсказывает, что именно в монархии старого типа, монархии, пережившей себя, сильная власть невозможна. Важно отметить, что напряжения власти в прошлой войне не выдержали и от него погибли как раз три великие монархии: германская, австрийская и русская. Победительницами же явились великие демократии: Франция, Англия и Соединенные Штаты. Очевидно, смертные казни и переполненные тюрьмы не есть еще доказательство силы власти, а скорее — ее бессилия. Они явились у нас, до революции, как и в других местах, предвестниками падения власти, а не средством ее сохранения. Теперь, после революции, те же приемы используют большевики, и опять эти приемы предвещают приближение гибели советской власти. Хотя Россия, это надо признать, фактически стала республикой, очень плохой республикой, конечно, но все же республикой.

Корреспондент: Каково Ваше отношение к этой республике, какими Вам видятся перспективы ее существования?

— За большевиками, за туманной завесой коммунистического дурмана и под покровом большевистской лжи нужно разглядеть подлинную народную революцию, процесс передвижения всех пластов и перерождение всех тканей народной жизни. Нужно не только признать этот порядок во всем его значении, его нужно и принять, т.е. сделать отправной точкой всей дальнейшей борьбы, потому что от него, как от исходного момента, будет идти вся история России. И именно отправляясь от признанной и принятой революции, нужно вести борьбу с деспотией большевиков — борьбу во имя культуры и политической свободы, во имя свободной России.

Корреспондент: Не могу не выразить восхищение Вашей прозорливостью. Не случайно, люди, близко знавшие Вас, отмечали, что Вы обладаете зрением редкой остроты и зоркости, притом зрением, обращенным в будущее. И все-таки хотелось бы уточнить Ваше отношение к политике большевиков и к ним самим после прихода их к власти?

— К этому можно относиться двояко. С одной стороны, безусловно отрицательно, окрашивая все в одну краску и считая, что все это от дьявола, от лукавого; с другой, что вся современная Россия — громадный народный организм в 130 миллионов населения — не могла умереть, что Россия продолжает жить, и что процесс народной жизни не укладывается в рамки советского управления, советских декретов. Существуют две России: одна -верхняя оболочка, шелуха — это Россия советской власти, а другая — та, что живет под этой оболочкой своей подлинной жизнью и притом настолько сильной и полной, что никакие декреты, никакие распоряжения советского чиновника не могут исказить существа и основ этой жизни. Они могут в значительной степени ее затормозить, испортить жизненный процесс, но остановить его не могут. И в своей тактике мы должны опираться на этот процесс жизни в России. Главное — Россия и то, что там делается. Нельзя радоваться, когда в России происходят народные бедствия, когда в России становится хуже. Все положительное, что может — не благодаря, а вопреки большевикам — проявиться в процессе русской жизни, все это не только приемлемо, но и в высшей степени желательно.

Корреспондент: Понятие «республика» в Вашем представлении неразрывно связано с понятием «демократия». Как в таком случае должны быть реализованы права наций и народностей в России? Иными словами, каким Вам видится будущее государственное устройство российской республики?

— Наша республика должна быть федеративной. Надо сказать, что вообще весь вопрос о федерации нов и далеко не выяснен по существу. Русская федерация стала возможной только после революции. События, которые произошли со времени революции, еще продолжают развиваться, федеративное начало еще не вполне оформилось. Потому сейчас чрезвычайно трудно говорить о том, какие формы примет будущая русская федерация. Мы должны здесь прежде всего твердо стоять на самом принципе федерации, потому что теперь уже ясно, что другого способа к восстановлению связи отделившихся частей с бывшей метрополией у нас нет. Если Россия развалилась на части соответственно национальностям, то это произошло не только потому, что Ленин объявил право национальностей на полную самостоятельность, «вплоть до отделения», а потому, что за этим отделением скрывается очень сложный процесс. Этот процесс, неизбежный сам по себе и повсеместный, в России пошел ненормальным путем, вследствие той политики векового насилия, которую практиковала по отношению к национальностям самодержавная власть. Не будь этого, возможно, что события не приняли бы того направления, которое они приняли. Надо признать, что именно эта политика русского правительства, политика насильственной ассимиляции, политика управления всем из центра, закрыла нормальный исход для развивающегося самосознания национальностей. Теперь разрыв этих национальностей со старой Россией есть совершившийся факт, и с ним надо считаться.

Национальное самосознание есть одна из форм проявления демократических чувств, демократической воли целого народа. Мы не можем отделять процесса национального самосознания отдельных народностей от процесса демократизации народных масс всей страны. Мы должны идти этому движению навстречу. Другой вопрос — как его удовлетворить, в каких формах, как соединить национальное начало (начало признания самостоятельности национальностей) с другой задачей — децентрализацией -передачей самоуправления единицам ненациональным, а территориальным, т.е. как разделить государственную территорию не по национальным различиям, а по месту жительства и по местным особенностям той или другой части территории? Вопрос этот большой трудности. Как сочетать стремления национальные со стремлениями к территориальному обособлению? Всякая попытка подчинить национальное территориальному встречается национальностью как желание что-то у нее отнять — и вызывает отпор. Как поступить с этим законным чувством, по-своему демократическим, и в то же время сохранить единство бывшей русской территории — это чрезвычайно сложная дилемма.

Может ли помочь решению теперешняя форма объединения частей бывшей Российской империи? Едва ли. То, что называется теперешней федерацией СССР, конечно, называется так только по недоразумению. Очевидно, что по существу мы имеем дело тут не с федерацией, а, говоря обычным термином государственного права, — это есть децентрализованное единое государство. По существу, несомненно, это так. Прежде всего составные части РСФСР не обладают той степенью самостоятельности, которой должны обладать федеративные части.

Если от этого основного комплекса — РСФСР — перейдем к … СССР, то увидим, что и эта высшая группировка только с большой натяжкой может называться «федеративной». Правда, в их конституции сохранена оговорка о праве свободного выхода из Союза. Но советские юристы недаром приходят к заключению, что это есть только декларативное заявление, но не юридическая формула. При попытке осуществления выхода это право превращается в контрреволюционный акт, который должно покарать советскими средствами. Прочтите Магеровского или Драницина, эти советские государствоведы признают, что суверенитет частей Союза в промежутке, пока нет акта отделения, превращается в «потенциальный»…

Затем, если перебрать функции этих двух мнимо федеративных союзов, то увидим, что функции эти столь ограничены, что никакой член ни одной из существующих федераций никогда на такие ограничения не пошел бы. В самом деле, у членов СССР, не говоря уже о РСФСР, нет собственного бюджета, они вполне зависят тут от центра, все ресурсы их народной экономики находятся в распоряжении центральной власти — вплоть до раздачи концессий. Они лишены в этих областях даже тех прав, которые имели старые земские собрания.

Что касается специально РСФСР, прежде всего надо отметить разнообразие форм объединения внутри этого, более тесного союза. Там есть составные части, которые ни при каких условиях не могут претендовать на федеративную форму объединения, есть целый ряд народностей, для которых «выкопали» исторические имена и которые сами и не претендовали на национальное управление, но вдруг оказались зачисленными в разряд автономных республик. Очевидно, при создании будущей федеративной русской республики все эти решения должны быть пересмотрены. Некоторая часть областей, несомненно, должна будет войти в федерацию в качестве единого комплекса. В этом отношении советское законодательство может явиться для нас прецедентом при определении форм будущей федерации. Будут области, имеющие по национальности и бытовым признакам больше прав на более широкие размеры самостоятельности. Во всяком случае, речь пойдет о двух группировках: группировке центральной (то, что у большевиков сохранило название — Россия) и группировке, которая с более самостоятельными объединениями и составит настоящую федерацию.

Корреспондент: Павел Николаевич, каков Ваш прогноз развития отношений России с отделившимися от нее пограничными государствами, ставшими самостоятельными?

— Когда мы говорим о федеративной республике русской, то мы этим самым еще не ставим на очередь вопроса о той или иной форме связи с Россией отделившихся от нее пограничных государств. Там разговор должен пойти в другом, международном порядке. Это не значит, что мы должны отказаться от всяких надежд на то, что, по крайней мере, некоторые из этих отделившихся частей войдут в ту или иную форму общения с Россией. Некоторые из этих государств со своей стороны питают надежды на сближение с Россией в будущем. Но совершенно ясно, что этой цели мы не можем ставить в той же последовательности и перспективе, в какой мы говорим о создании федеративной русской республики. Эта цель не есть только внутренне русская. Она получила уже международный характер. И осуществлять ее придется в связи с будущей международной политикой, которая… есть политика мира.

Корреспондент: Если я Вас правильно поняла, Вы отвергаете силовые способы присоединения отделившихся территорий?

— Среди свойственных нам, демократам, средств объединения не может быть способа насильственного присоединения силой оружия. Следует прибавить, что не только наша доктрина и идея республиканской демократии не позволяют нам подчинять насильственно национальности в двадцатом столетии, но также и соображение целесообразности. Ибо мы знаем (на примере Польши), к чему ведет насильственное подчинение развитой национальности и попытка порабощения ее национального духа. На таком порочном начале даже после многих десятков лет после присоединения не удалось построить нормальные отношения с покоренной или насильственно присоединенной национальностью.

Корреспондент: В России конца XX столетия состоялись несколько избирательных кампаний по выборам в Государственную думу. Ситуация, как мне кажется, во многом напоминала выборы начала века. Как Вы считаете, не объясняются ли результаты выборов неспособностью демократических сил объединиться и противостоять экстремистам всех мастей? Как Вы относитесь к идее единого демократического фронта?

— Идея единого демократического фронта достаточно широка, чтобы объединить многих под общим знаменем. Но она не может объединить всех, не нанося существенного ущерба самому знамени. Мы уверены, что если не наши убеждения, то сама жизнь привлечет в наши ряды недоумевающих и колеблющихся. Но есть все-таки элементы (и вполне сознательные), которых мы не ожидаем увидеть в числе своих друзей ни теперь, ни впоследствии. Мы не принадлежим к числу оптимистов, которые верят, что можно исправить дело политическими переэкзаменовками.

Корреспондент: Павел Николаевич, как Вы сами сформулировали главную задачу всей Вашей политической деятельности?

— Связать прошлое с настоящим. Историк во мне всегда влиял на политику.

Корреспондент: И последний вопрос: Вы верите, что у России есть будущее?

— Россия была, есть и будет!

P.S. Идентичность ответов Павла Николаевича Милюкова читатели могут проверить, прочитав его работы:
• «Республика или монархия?»/ Париж, 1929г.
• Сборник материалов по чествованию его семидесятилетия (1859-1929 гг.). Париж, 1929г. «Три платформы Республиканско-Демократических объединений» (1922-1924гг.). Париж, 1925г. «Эмиграция на перепутье», Париж, 1926г.;
• «Последние новости». Париж, 1929 г., 28 мая, 1932г.
• «Наши задачи» // Публицистика русского зарубежья. М., 1999г.

С Павлом Милюковым, беседовала
кандидат исторических наук,
доцент кафедры истории
российской государственности
РАГС при Президенте РФ
Ольга МАЛЫШЕВА

Written by admin

Апрель 8th, 2017 | 3:54 пп