Учебно-методический центр

по аттестации научно-педагогических работников ВУЗов

Главная | Философия | Обществоведение | Книги | Учебники | Методики | История | Религия | Цели и задачи

Постмодернизм и современная философия управления

Попытка постмодернистского взгляда на проблемы управления демон­стрирует не только жизнеспособность нового типа философствования, но и его уникальную способность адекватно осмыслить усложнившую­ся ситуацию в этой важнейшей для человечества области: неоднознач­ную роль управления в обществе и для отдельного индивида, универса­лизирующие и индивидуализирующие его составляющие, его двусмыс­ленные отношения с наукой и многое другое.

Анна КОСТИКОВА — кандидат философских наук, доцент, заместитель декана философского факультета МГУ им. М.В. Ломоносова

 

Считается, что первым термин «постмодернизм» использовал для обозначения новейшего стиля в архитектуре Ч. Дженке, затем этот термин стал использоваться в других областях и, наконец, в ра­боте Ж.-Ф. Лиотара «Ситуация постмодерна» 1979 г. — в филосо­фии. Однако однозначного опреде­ления «постмодернизма» нет, тер­мин до сих пор воспринимается ис­следователями как спорный, тем более что в нем этимологически за­креплено лишь хронологическое отношение к предшествующей эпохе — к модерну.

Специфика постмодернизма лучше всего сформулирована пер­вым теоретиком философии пост­модерна Ж.-Ф. Лиотаром. Пово­дом к анализу состояния и пер­спектив новейшей философии ста­ло обсуждение ее реакции на фак­ты недавней политической исто­рии — на Вторую мировую войну. Ж.-Ф. Лиотар и Ю. Хабермас пытаются ответить на вопрос, сформулированный Франкфуртс­кой школой: как можно философ­ствовать после Освенцима? Ос­венцим — символ страшнейшего преступления XX века, но если для Ю. Хабермаса это результат неудачи просветительского проек­та построения единого мира, то в интерпретации Ж.-Ф. Лиотара это, наоборот, чудовищный ре­зультат его реализации. Соответст­венно, если Ю. Хабермас видит за­дачу современной культуры в воз­рождении ценностей модернизма, понимая под этим философские идеалы Просвещения и Нового времени, и тогда постмодерн ис­ключается из понятия культуры как нечто ей противостоящее, то Ж.-Ф. Лиотар считает необходи­мой кардинальную перемену в вос­приятии мира: это должно быть та­кое социокультурное единство, в границах которого все элементы обыденной жизни и сознания най­дут свое место как в некоем цело­стном организме.

Так, Ж.-Ф. Лиотар определяет постмодерн как эпоху заката «больших нарраций», или «нарративов», используя первоначально литературоведческий термин, обо­значающий повествовательный уровень и уже работающий в структурализме (кстати, структу­ралистские исследования логико- семантических универсальных мо­делей, в свою очередь, вызвали к жизни в 60-х годах литературовед­ческую доктрину нарратологии, специально занимающуюся про­блемами повествования). «Боль­шие наррации», согласно концеп­ции Ж.-Ф. Лиотара, — высший уровень в иерархии повествова­тельных уровней, по сути дела и создающий эту иерархию, предпо­лагающий в качестве автора некий единый источник — власть как та­ковую, а в качестве читателя — все человечество. Воздерживаясь от рассуждений о действительно вы­сокой философской потенции ли­тературоведческих терминов, сле­дует отметить, что с их помощью Ж.-Ф. Лиотар обозначает основ­ные вехи развития человеческой культуры: от ее естественного со­стояния, при котором повествова­ния соседствовали друг с другом, через эпоху модерна, создавшую «Большие нарративы», тем самым выведя дискурс на метауровень, и, наконец, к постмодерну. Здесь стоит подробно остановиться на расшифровке столь активно ис­пользуемого в новейшей филосо­фии термина «дискурс». Для наше­го исследования наиболее адекват­ным определением оказывается его нарратологический вариант: особые правила организации, или «сцепления структур значения» ре­чевой деятельности, закрепленной в тексте. Выход этих правил за пределы самого текста и распрост­ранение их на другие тексты, то, что Ж.-Ф. Лиотар называет ха­рактерным для модерна «дискур­сом легитимации», — явление про­тивоестественное. Попытка оп­равдать одну из речевых практик (или, по выражению Ж.-Ф. Лио­тара, языковых игр) в качестве главенствующей по отношению к остальным приводит к террору.

Концепция Ж.-Ф. Лиотара критически дистанцирует себя от современного технологического прогресса.

Суть современной ситу­ации должна рассматриваться дво­яко: с одной стороны, негативно — с точки зрения распада целого, с другой стороны, позитивно — с точки зрения принятия множест­венности новых самостоятельных и равноправных элементов. Ж.-Ф. Лиотар пишет о трех мета- наррациях Нового времени: эман­сипация человечества, телеология духа и герменевтика смысла — им сегодня уже не верят. Конец каж­дой из них дает шанс сразу многим формам активности. Полиморфичность и диверсивность языко­вых игр — определяющие характе­ристики нового состояния общест­ва, не требующие метаязыка для самого процесса охарактеризования этого состояния.

Постмодернизм предполагает принципиально новый, не прием­лющий статики и однозначных оп­ределений взгляд на мир. Сам мир оказывается в этом смысле не «первичным», а «вторичным» по отношению к «взгляду». Это мно­гое меняет в статусе философии и в понимании места и роли филосо­фа в современном мире. Филосо­фия должна, безусловно, оставить свои притязания на роль «науки наук», а философ — на роль «пра­вителя» .

Эта новейшая «парадигма» фи­лософии парадоксальным образом оказывается началом разрушения парадигмального способа мышле­ния. То, что не предполагает ие­рархии (в терминологии, напри­мер, Ж.-Ф. Лиотара, это равно­правные языковые игры), не пред­полагает и хронологической сменяемости. И, как следствие, «пришествие» постмодернизма оз­начает конец сциентистского вос­приятия философии как смены «менее прогрессивной» или «менее научной» философской концепции на «более научную» и «более про­грессивную». Сам постмодерн не оппозиционен предшествующему модерну в традиционном смысле этого слова, поскольку все дости­жения модерна ассимилируются в постмодерне. Но это вовсе не «ко­нец философии» и не конец куль­туры, как предполагают некото­рые критики, скорее, наоборот, это адекватная, насколько это воз­можно, самоидентификация фи­лософии. В этом состоит внутрен­няя логика развития философии, и многие современные философы безотчетно следуют ей, зачастую считая себя критиками постмодер­нистской философии. Любопыт­ным примером оказываются раз­вернувшиеся в последние десять лет дискуссии о природе философ­ского знания, о роли философии в обществе, о соотношении филосо­фии и культуры.

Появившись сначала в качестве общей теории современного искус­ства и культуры, философский постмодернизм переосмыслил за­дачи самой философии. Сегодня это не течение, не школа, не на­правление новейшей философии, а особая, адекватная современно­му состоянию общества самоиден­тификация культуры, в том числе философской культуры, распрост­раняющаяся на все сферы челове­ческой деятельности: социологию, экономику, психологию, политику и т.д.

Предметом специального инте­реса становится в связи с этим постмодернистский взгляд на уп­равление. Сама тема кажется про­блематичной и формулируется как парадокс: насколько способен ме­тодологический плюрализм пост­модернизма создать концепцию управления, по определению, опи­рающегося на иерархические от­ношения в системе, определенное единообразие реакций и прогнози­руемый результат деятельности. Способно ли постмодернистское видение множественности выйти за рамки собственно культурной сферы в сферу социально-эконо­мическую? Или, другими словами, может ли управлять тот, кто прин­ципиально отказывается от стату­са правителя, и какое это будет уп­равление? Постановка этой иссле­довательской задачи заставляет задуматься над другой проблемой и возвращает к «провокационно­му» вопросу: а можно ли руково­дить культурой, а можно ли управ­лять неуправляемым? Потому что проблема связана не только с пост­модернистской философией и ее потенциями, а с самой возможнос­тью создать философию управле­ния в современном — постмодер­нистском — обществе.

Существенным в выработке практической стратегии является описание объекта ее приложения: как же описывают современное общество постмодернистские кон­цепции? Ведь понятие «постмо­дернистское общество» появилось почти одновременно с «постмодер­низмом архитектурным». Хотя и здесь мы видим терминологичес­кую неоднозначность используе­мых исследователями понятий.

Постмодернизм часто отожде­ствляют с «постиндустриализмом», тем самым хронологически и со­держательно, прежде всего эконо­мически, локализуя явление пост­модернизма. А. Этциони, вводя понятие «общество постмодерна», или «активное общество», считал ведущей роль новых технологий в послевоенной экономике и прогно­зировал два возможных варианта использования радикальных трансформаций в области энерге­тики, коммуникации и науки: структурирование общества этими новыми орудиями в согласии с су­ществующими ценностями и нор­мативами или освобождение обще­ства от каких бы то ни было сдер­живающих рамок для дальнейше­го совершенствования.

Теоретик постиндустриального общества Д. Белл считал, что сфе­ра промышленности и экономики, сфера политики и сфера культуры имеют различные ориентиры и критерии развития. Эта концеп­ция строилась на понимании пост­индустриального общества как функционального и гиперэффек­тивного в сфере экономики. Соот­ветственно, это означало аксиоло­гическую несовместимость эконо­мики с ее центральным единооб­разным научно-информационным компонентом и современной пост­модернистской культуры с приня­тием разнокачественности своих элементов. Постмодернизм куль­турной сферы отражал, по мне­нию Д. Белла, лишь конфликт­ность, существующую между раз­личными сферами постиндустри­ального общества. Однако все очевиднее, что именно современ­ная экономика, да и общество в целом, радикально отличаются от своих прототипов, характерных для большей части XX века.

Новейшие постиндустриалистские концепции рассматривают экономику современного общества как внутренне противоречивую. Например, Р.Х. Джонсон датиру­ет появление постмодернистского общества 70-ми годами прошлого столетия и выделяет в качестве его главной черты технократизм как следствие изменения культуры и характера потребления материаль­ных благ. Американский философ настроен более пессимистично в отношении тех изменений, кото­рые несет с собой постмодернизм. Главный показатель и причина на­ступления постмодернизма, с его точки зрения, заключаются в по­треблении не по потребности, а по желанию. Потребление индивиду­ализируется, а это ведет к измене­нию структуры экономики и струк­туры самого общества: оно пред­ставляет собой не группы потреби­телей, а отдельных потребителей с их индивидуальными «хочу».

В основе произошедших изме­нений лежат объективные техно­логические законы развития соци­ума, связанные с качественным усилением преобразующей роли научно-технических факторов в общественной эволюции. На сме­ну традиционной концепции «эко­номика масштабов» (Economy of scale) закономерно приходит принцип «экономика многообра­зия» (Economy of scope), признаю­щий приемлемым для рынка и эко­номически эффективным сущест­вование миллионов хозяйствен­ных структур, выпускающих мелкосерийную, единичную и уни­кальную продукцию.

Ускорение технологического развития сокра­щает срок жизни как продукта, так и самой технологии, и этот процесс, по мнению американских философов, вышел за рамки раци­ональности (например, сегодня, особенно в области компьютерных технологий, период от момента по­явления технологии до момента ее воплощения в рыночный продукт составляет несколько месяцев; в середине века этот период был 20- 30 лет). Вызывавшее опасения «поточное потребительство» нача­ла 70-х сменилось абсолютизацией уникальности, «штучности» по­требляемого товара.

Совершенствование техники происходит быстрее, чем ассими­ляция этих изменений обществом. Результатом смены характера по­требления представители «консьюмеризма» — специального постмо­дернистского направления, изуча­ющего культуру потребления, счи­тают визуализацию опыта и кате­горичность представлений о мире, повлекшие за собой изменения во всех общественных институтах. Наиболее ярко это проявилось в американском обществе: с ростом разводов традиционная моногамия сменяется последовательной поли­гамией, внутрисемейная борьба поколений перерастает в борьбу «прогрессивной» молодежи против истаблишмента, минимизируется программа среднего образования, происходит «индивидуализация» религиозных культов, профессио­нализация спорта и т.д.

Важным вопросом в неиерархизированном обществе становит­ся понимание «института». Каким он может быть, чтобы, с одной сто­роны, выполнить функциональ­ную задачу управления, а с другой стороны, не превратиться в «институт Власти», возрождая пред­шествующую форму обществен­ных отношений? Уместно вспом­нить интересный подход, намечен­ный французским философом М. Мерло-Понти. Он определил институт как «символические сис­темы, которые субъект принимает и разделяет как стиль функциони­рования, не нуждаясь в том, чтобы постигать его целиком»: в нем обобщено поведение индивида как некая матрица бытия в мире, т.е. всеобщего. Однако, как мы видим, смысл традиционной символики изменяется. Структуры, представ­ляющие человеческое общество, оказываются в постмодернизме от­носительными. Тем более что со­временное общество предполагает новое деление на категории — бо­лее подвижное, нормативно не всегда зафиксированное, по прин­ципу причастности к информационным технологиям, уровню тех­нологической грамотности.

Во французской литературе даже по­явился новый термин для обозна­чения постмодернистского общест­ва — «сетевое». Согласно концеп­ции Т. Годена, в условиях новых информационных технологий вме­сто иерархической структуры в об­ществе начинают функциониро­вать иные по своему математичес­кому аппарату связи. Страты и классы, нации и «различные куль­туры» в традиционном смысле классификации целого уходят в прошлое. Например, французский постмодернизм рассматривает проблему размывания националь­ной идентичности: прогресс науки усиливает процесс глобализации, рост автономии индивида ведет к ослаблению национального созна­ния, нация представляется атавис­тическим средством индивидуаль­ной идентификации — и делает вывод о мондиализации человече­ства. «Единство людей», таким об­разом, оказывается одновременно конкретной и бесконечной зада­чей. Социальная жизнь, жизнь со­обща, наличие единства — все это делает возможным восприятие об­щего мира, но одновременно мы никогда не «наличествуем» друг для друга и даже для себя целиком.

В постмодернизме человек по­нимается одновременно и природ- но, и исторически, и технически: он оказывается прежде всего «пер­сональным пользователем» самой современной коммуникационной связи. Личность автономна в пере­движениях и доступе к информа­ции и одновременно включена во всеобщую «сеть» — оптимистичес­кий портрет человека эпохи пост­модерна. Однако постмодернист­ское общество ставит перед чело­веком и новые, на первый взгляд, парадоксальные проблемы: про­блему коммуникации в перенасы­щенном техническими коммуни­кационными средствами, но одно­временно и посредниками мире, проблему свободы в антитотали­тарном, демократическом государ­стве, проблему образования в ин­формационном обществе. Многие постмодернисты, в экзистенциа­листской традиции Μ. Хайдеггера и К. Ясперса, отрицательно отно­сятся к роли техники, культуры и знаний, по определению М. Фу­ко, закономерно превращающих «волю-к-знанию» в «волю-к-власти». Своеобразным зеркальным от­ражением фигуры постмодерниста становится маргинал, не принима­ющий современной ему эпистемы. Современный человек не способен к общению, не стремится к свобо­де. Постмодернизм ищет сочета­ние предзаданной — социальной — структуры и соответствующих зна­чений и значений и структуры ин­дивидуального, «собственного» универсума.

В качестве примера можно при­вести постмодернистское понима­ние моды как важнейшего регуля­тора поведения людей в современ­ном обществе. По выражению французского философа Ж. Бодрийяра, именно мода формирует эстетические матрицы состояния «экономики избытка». Это уже не совокупность привычек и вкусов, господствующих в определенный исторический период в определен­ном обществе. Реальность, естест­венный контекст поведения людей уходит на второй план, мода ока­зывается тем посредующим арте­фактом, который реализует иско­мую связь единичного и всеобще­го, высокого и массового, не про­тивопоставляя их друг другу. Ме­ханизмы, которые регулируют от­ношения по поводу выбора, приоб­ретения и использования вещей, по мнению Ж. Бодрийяра, конст­руируют систему социально-куль­турных знаков, которая и состав­ляет суть «уникального» универсу­ма каждого из нас. Вещь становит­ся тем посредующим звеном между моим единичным Я и обще­ственным бытием. Ее семиотичес­кая ценность, отрываясь от родо­вых смыслов, оборачивается вне- личностной экономической стои­мостью.

Новейшие технические дости­жения способствовали появлению нового хозяйственного мировоз­зрения, новой стратегии управле­ния, заключающейся в признании примата кооперации и сотрудниче­ства над конкуренцией и подавле­нием противника.

Стандартный ответ в связи со стремительным усложнением хо­зяйственной организации общест­ва состоит в признании реальности самого этого факта, но отрицании его теоретической значимости, в том числе для понимания существа перемен в традиционной парадиг­ме управления. Плюралистичес­кая хозяйственная система, сло­жившаяся в последней четверти XX века и отражающая способ существования постиндустриаль­ного общества, одновременно яв­ляется и серьезнейшим для него испытанием, систематически по­рождая структурные проблемы, которые, по определению, не мо­гут эффективно разрешаться че­рез усилия, предпринимаемые на микроуровне. Специфика общест­венного положения современного управленца состоит в том, что ему приходится ежедневно, ежечасно и ежеминутно преодолевать свое ближайшее окружение, выходить за пределы традиционной компе­тенции и вторгаться в сферу абст­рактного мышления, добиваться философского осмысления дейст­вительности.

Существуют два принципиаль­ных отличия в характере труда уп­равленца постиндустриального об­щества и его коллег в классичес­ких индивидуалистических и/или унитарных системах. Первое отли­чие — в способе принятия реше­ний. В индивидуалистических сис­темах процесс принятия решений максимально децентрализован и замыкается на независимых в сво­ем волеизъявлении персоналиях и организациях. В унитарных систе­мах большинство решений прини­маются централизованным обра­зом при решающем участии госу­дарства и под его контролем. В плюралистических же системах важные решения принимаются на обоих уровнях. Самостоятельные операторы не лишаются возмож­ности действовать автономно, однако существо экономических взаимоотношений и степень хо­зяйственной взаимозависимости в плюралистических системах неиз­бежно подталкивают их к приня­тию совместных решений.

Второе отличие состоит в сте­пени ответственности за последст­вия принимаемых решений. Уп­равленцы в индивидуалистичес­ких системах при принятии реше­ний в значительной, если не в решающей, степени полагаются на корректирующее воздействие рыночных механизмов. В унитарных системах важные решения носят, как правило, коллегиаль­ный характер и пользуются под­держкой всесильного государства. В плюралистических системах ос­новное бремя ответственности за принимаемые решения лежит на самих управленцах и зависит от их способности договариваться друг с другом и реализовывать совместные проекты.

Иными словами, самостоятель­ные операторы на своем уровне ве­дут переговоры друг с другом в ин­тересах установления стабильных (что вовсе не означает неизменных или безусловных) деловых отно­шений, более продолжительных, нежели краткосрочное объедине­ние на основе чисто рыночных ин­тересов. Рыночная гибкость при­носится в жертву организационной гибкости и мобильности. Отсутст­вие какой-либо вышестоящей ин­станции, способной разрешать конфликты и снимать всевозмож­ные противоречия, ставит благосо­стояние конкретной организации и экономической системы в целом в зависимость от способностей их лидеров быстро и эффективно до­стигать взаимопонимания и прини­мать коллективные решения.

Для лучшего понимания специ­фики современного управленчес­кого труда целесообразно обра­титься к теории организации (см. Таблицу). Принято различать че­тыре уровня организационной вза­имозависимости, которые, в свою очередь, обусловливают существо­вание организационной среды че­тырех различных типов: спокой­но-рассредоточенной, спокойно- концентрированной, беспокойно- реактивной и турбулентной. Следует сказать, что первые три из

указанных четырех возможных типов организационной среды имеют четкое и завершенное пре­ломление в соответствующих им моделях хозяйственной организа­ции общества: свободная конку­ренция, несовершенная конкурен­ция и олигополия. Требования к качеству управленческого труда возрастают по мере усложнения организационной среды. Так, в рамках олигополистической моде­ли, развитие которой происходит в условиях неопределенности и но­сит скачкообразный характер, от руководителей помимо способнос­ти к оперативному управлению и выработки тактики поведения на рынке требуется умение правиль­но оценить перспективы организа­ции и принять решения на буду­щее.

Сегодня в теории управления нет строгого понятийного аналога четвертому типу организационной среды, соответствующему плюра­листической модели хозяйства. Вместе с тем можно определить ос­новное содержание управленчес­кой деятельности на этом этапе, заключающееся в налаживании устойчивого сетевого взаимодейст­вия между несхожими организа­циями, функционирующими в раз­ных отраслях и секторах экономи­ки и находящимися на различных уровнях хозяйственной иерархии (в олигополистической модели взаимодействуют, как правило, схожие организации).

Применительно к плюралисти­ческой модели мы используем тер­мин «макроуправление», имея в виду прежде всего глобальный ха­рактер последствий индивидуаль­ных управленческих решений в ус­ловиях резко возросшей организа­ционной и хозяйственной взаимо­зависимости.

Вне понимания этой связи кажущиеся рациональными индивидуальные действия в рам­ках классического выиграл/проиг­рал выбора способны привести к иррациональному итогу для кол­лектива или общества в целом. В турбулентной среде некоордини­рованные индивидуальные страте­гии не способны достичь сколько- нибудь заметных результатов. В лучшем случае они позволяют пе­ренести бремя ответственности за преодоление структурных проблем с одной организации на другую. В худшем случае они лишь усилива­ют конфликтность и неопределен­ность ситуации.

В плюралистической системе управленческая деятельность со­пряжена с философским осмысле­нием действительности, поскольку именно эта деятельность является главным гарантом ее существова­ния. Крайняя структурная неус­тойчивость, характерная для тур­булентной среды, сопровождается сильным расхождением мнений относительно сути происходящего, фрагментарной информацией о фактическом состоянии дел, от­сутствием консенсуса в выработке приоритетов. В этой ситуации постмодернистская философия яв­ляется надежным пристанищем современного руководителя, пре­доставляя в его распоряжение на­бор эффективных инструментов для адекватной оценки действи­тельности и преодоления кризиса взаимопонимания.

Таблица. Требования к управлению и соответствующие им уровни хозяйственной организации.

Требования к управлению Модель хозяйственной организации Организационная среда
Оперативное управление Свободная конкуренция Спокойно- рассредоточенная
Тактическое управление Несовершенная конкуренция Спокойно- концентрированная
Стратегическое управление Олигополия Беспокойно- реактивная
Макроуправление(сетевое взаимодействие)

Written by admin

Январь 10th, 2016 | 3:30 пп